– Я думаю, пришло время, когда ты должна что-то нарисовать, – сказал Джон Котмор Анне несколькими неделями позже на вечернем занятии. – Я имею в виду нечто большее, чем рисование с натуры или карандашные наброски в блокноте.

Он сидел на краешке «трона» натурщицы, а рядом с ним устроились и согласно кивали Уильям-валлиец и Барбара.

– Что именно?

Джон сделал неопределенный жест:

– Что-нибудь свое. Сделай иллюстрации к книге, распиши стену… Все равно что.

– Стену?

Такая идея однажды посетила Анну. Но где взять стену?

– Однажды в школе я сделала настенную роспись, – сказала Барбара. – Было весело. Все, что для этого нужно, – темпера на масляной основе и крупные кисти.

– Осталось не так много целых стен, – заметил Уильям-валлиец.

Начало 1944 года ознаменовалось сильнейшими воздушными налетами.

Джон Котмор махнул рукой, отвергая это обстоятельство:

– Именно поэтому стоит их разрисовывать.

Идея расписать стену засела у Анны в голове. И теперь она выискивала пригодную для этого большую вертикальную поверхность. Сначала она подумала о пустующей кладовой, где раньше хранилась офицерская одежда. Но потом Анна отвергла этот вариант. В кладовой было темно, и никто никогда не увидит нарисованное, так что это бессмысленно.

Ничего подходящего не было и в отеле. Но однажды кое-что попалось ей на глаза. Полил дождь, и, чтобы не вымокнуть по дороге в «Лайонс Корнер Хаус», Анна решила пообедать в кафе на Виктория-стрит. Все столики были заняты обсыхающими здесь посетителями. Анна с приятным чувством расточительства заказала русский стейк (до войны стейк назывался венским, но потом из патриотических соображений его переименовали).

В ожидании стейка она сидела и смотрела вокруг – как вдруг поняла: это кафе как раз ей подходит! Тут было несколько комнат, соединенных друг с другом, так что в результате образовалось сложное пространство со множеством стен, состыкованных под разными углами и выкрашенных в бледный цвет. И кроме нескольких зеркал, на стенах ничего не было. Анна незаметно пересчитала стены. Девять. Девять стен вопиют о том, чтобы их расписали!

Анна с жадностью смотрела на стены все то время, пока ела русский стейк и следом за ним – бисквит, испеченный без яиц и сахара.

«А ведь это то, что мне надо!» – думала она.

Анна обедала в этом кафе все оставшиеся дни недели (что было для нее совершенно разорительным). Потом еще несколько дней вынашивала идею, прежде чем набралась смелости что-нибудь предпринять. И вот однажды вечером после работы она дважды прошлась туда-сюда мимо кафе, заглядывая в окна, и наконец решилась зайти внутрь.

– Мы закрыты, – сказал коренастый человек, раскладывающий ножи и вилки на пустых столах.

– Но я зашла не для того, чтобы поесть, – ответила Анна.

– А зачем?

Анна воспроизвела речь, которую репетировала в течение трех дней:

– Я художница. Я специализируюсь на настенных росписях. Я хотела узнать, не захотите ли вы, чтобы я расписала ваш ресторан.

Коренастый не успел ответить, как его откуда-то из подвала окликнул голос:

– Альберт, с кем ты разговариваешь?

– Тут девушка, – крикнул Альберт в ответ. – Хочет что-то нарисовать.

– Что именно нарисовать? – крикнул голос.

– Да, что именно нарисовать? – переспросил Альберт.

– Картины. На ваших стенах, – произнесла Анна как можно более значительно.

– Картины! – крикнул Альберт в сторону подвала как раз в тот момент, когда обладательница голоса появилась в комнате.

– Я слышала.

Это была очень крупная женщина с бледным лицом и маленькими темными, как у ежа, глазками. Она несла поднос со стаканами. Поставив поднос на стол, женщина взглянула на Анну, потом – на стену, потом – снова на Анну:

– И что б ты нарисовала?

Анна была готова к такому вопросу.

– Я подумала, раз ресторан назван по имени королевы Виктории, тут могли бы быть сцены из викторианской жизни: мужчины в котелках, дети, играющие с обручами, – что-то в этом роде.

– Здорово, а? – спросил Альберт.

– Не знаю, – сказала крупная женщина. – Может, тут и станет поярче. Если красиво нарисовать. – Она взглянула на Анну. – Ты вроде как не очень взрослая.

Анна пропустила это мимо ушей.

– Я непременно покажу вам эскизы, – сказала она. – Я сначала нарисую все на бумаге. И вы увидите, как это будет выглядеть.

– Эскизы… Ну да! Это хорошо! – заметила женщина. – Это же хорошо, правда, Альберт?

На лице у Альберта отразились сомнения, и Анне захотелось его убить. Он что-то прокручивал в голове, и наконец выяснилось, что именно:

– А как с зеркалами-то быть? Я не собираюсь снимать со стен зеркала.

– А юная художница и не станет об этом просить. Она нарисует свои картинки вокруг, правда, милая? – сказала женщина с полным доверием к Анне.

Такого поворота Анна не ожидала:

– Э-э-э…

– Альберт не станет снимать зеркала, – попыталась объяснить женщина. – Знаешь, он заплатил за них уйму денег. И не сможет с ними расстаться. Так ведь, Альберт?

«Девять стен, – подумала Анна. – Подумаешь, несколько зеркал!»

– Хорошо, – согласилась она и добавила, сохраняя достоинство: – Я включу их в общий дизайн.

– Это будет красиво, – заверила крупная женщина. – Правда красиво, Альберт?

Потом они оба стояли и молча глядели на Анну.

Все решено? Анна попыталась подытожить результаты разговора:

– Хорошо, – сказала она настолько беззаботно, насколько могла. – Завтра я приду и измерю стены.

Никакой реакции.

– До свидания, – произнесла Анна и направилась к выходу, как будто ничего особенного не произошло.

– Я собираюсь расписывать ресторан! – сообщила она с торжеством при встрече с Джоном Котмором.

Он дал ей массу ценных советов, а в конце поцеловал Анну – за шкафом с красками, укрывшим их от посторонних глаз.

И до тех пор, пока Анна не вернулась домой, она не вспомнила, что не оговорила плату за свою работу.

* * *

Три недели Анна провела, делая эскизы. Она взяла в библиотеке книгу о Викторианской эпохе, чтобы узнать, как тогда одевались, и работала все выходные и часто по вечерам, иногда даже пропуская любимые курсы: главное – рисовать.

Включить зеркала в композицию оказалось не так просто, как ей представлялось, – все разного размера и формы. Но Анна решила использовать их в качестве каких-нибудь крупных объектов, окруженных людьми. Вертикальное зеркало может стать зданием кукольного театра с Панчем и Джуди наверху, а по обе стороны будут стоять дети. Зеркало, вытянутое в длину, может превратиться в озеро, заросшее по краям тростником. Законченные эскизы (для каждой стены) Анна развесила в комнатке над гаражом и пригласила маму с папой полюбоваться ими.

А в какой-то момент она собрала все сделанное, принесла хозяевам кафе и разложила на столиках (понадобилась чуть ли не половина из всех имевшихся). Хозяева молча уставились на рисунки. Наконец женщина сказала:

– Довольно красиво. Как тебе, Альберт?

Альберт мрачно переводил взгляд с рисунков на свои кремовые стены.

– А это что? – ткнул он пальцем в кукольный театр.

– Это ваше зеркало, – объяснила Анна. – Я буду рисовать картину вокруг него.

Альберт сверился со стеной:

– Ага…

– Это центр композиции, – добавила Анна.

Теперь Альберт, кажется, был доволен:

– А! Это центр, да?

– Я думаю, это красиво, – опять сказала его жена, подогревая настроение Альберта.

Альберт наконец принял решение:

– Ага! Тогда все в порядке. Можешь рисовать.

Анна гадала, как поднять вопрос об оплате, но Альберт опередил ее:

– Сколько ты за это возьмешь?

Анна запаниковала и назвала первую пришедшую ей на ум сумму:

– Пятнадцать фунтов. – И тут же решила, что загубила все своими непомерными требованиями.

Но Альберт остался спокойным.

– Ну так, – сказал он. – Порядок.

С этого момента Анна с головой погрузилась в работу. По субботам кафе закрывалось после обеда. И к двум часам дня Анна уже была на месте, ожидая, пока уйдет последний посетитель. Альберт снабдил ее лестницей. И первые две недели она переносила задуманную композицию на стены мелом – рисовала, спускалась, чтобы посмотреть, как это выглядит со стороны, снова забиралась на лестницу, вносила в наброски изменения. Весна запаздывала, помещение не отапливалось, поэтому Анна надевала две пары носков и несколько свитеров, которые постепенно покрывались меловой пылью.

Было так странно проводить столько времени в одиночестве, наедине со своими задумками, которые постепенно обретали форму. К концу следующего воскресенья Анна чувствовала что-то вроде легкого опьянения.

Она закончила последнюю форму и, удовлетворенная, опустошенная, уселась прямо на пол. Все стены были в белых линиях: вот проступают контуры кукольного театра, вот по озеру плывут утки, а вокруг комнаты тянется веселая процессия из дам с парасольками, джентльменов на старинных велосипедах и детей с обручами и волчками. Некоторые еще и отражались в зеркалах, висевших на стенах напротив: возникал своеобразный сновидческий эффект.

«Все выглядит именно так, как я задумывала», – решила Анна, и ее охватила радость. Но она тут же подавила в себе это чувство, придирчиво разглядывая все стены по очереди: нет ли там каких-нибудь огрехов в пропорциях или в композиции.

Погруженная в свои наблюдения, Анна не услышала стука в дверь. Но стучали все настойчивее, и она с удивлением поняла: за дверью кто-то стоит. «А вдруг это Альберт? Вдруг он передумал?» – с испугом подумала Анна, открывая дверь. Но это был не Альберт. Это был Макс в форме ВВС. От него почти видимо исходили тепло и энергия.

– Ого! – сказал он, оглядевшись. – Кажется, ты сумела выразить свой эмбиенс[23].

– Эмбиенс? Что это означает? – спросила Анна.

– То, что ты сумела выразить.

Анна провела Макса по кафе, и он разглядывал стены, а потом и ее эскизы с пониманием и воодушевлением. Но выделял он не всегда наиболее удачное. И Анна убедилась, что по крайней мере в какой-то области она разбирается лучше Макса.

– Я не знала, что ты приехал, – сказала она наконец. – Ты заходил домой?

Макс кивнул:

– Я пробуду здесь пять дней. Заканчиваю подготовку.

Это означало, что его приписали к боевому эскадрону.

– Уже… – сказала Анна как можно более беззаботно.

– Да. Мама и папа тоже сказали «уже» и точно таким же тоном: «надо приготовиться к худшему». А я всего лишь делаю то же, что и тысячи других.

– Да, я знаю.

– Я собираюсь всю жизнь прожить в этой стране. И должен рисковать точно так же, как и все остальные.

– Но совсем не каждый совершает боевые вылеты.

Макса слова Анны совершенно не тронули.

– Люди одобряют то, что я делаю.

Анна начала прибираться – скатывать эскизы, расставлять столики и стулья по местам.

– Как тебе мама и папа? – спросила она.

Макс помедлил с ответом. А потом сказал:

– Я за них волнуюсь.

Она кивнула:

– Наблюдать это каждый день непросто.

Макс отодвинул стул, который Анна только что поставила на место, и сел.

– Я не могу придумать, как им можно было бы помочь. И это меня тревожит. То есть деньги, конечно, могли бы что-то улучшить. Но я не могу понять, как они будут жить дальше.

– Признаться, я думала именно о деньгах, – заметила Анна.

На стене с кукольным театром остался лишний меловой штрих, и Анна с досадой стерла его рукавом.

– Возможно, после войны… – сказала она неопределенно.

– Возможно, после войны в Германии снова будут печатать книги. И возможно, там останутся люди, способные их читать. Тогда, может быть, папины произведения переиздадут – через какое-то время… Но он не хочет жить в Германии.

– Не хочет, – согласилась Анна.

Это было бы невозможно – после всего, что случилось. И мама, и папа, думалось Анне, словно лишились почвы под ногами.

– Забавно, – сказала она, – в детстве рядом с ними я всегда чувствовала себя в безопасности. Я помню, как думала: пока я с мамой и папой, я никакая не беженка. Помнишь маму в Париже? Какая она была чудесная!

– Да и сейчас она тоже чудесная, – сказал Макс. – Она делает все, что нужно, все держит под контролем. Но она такая нервная, что жить рядом с ней нелегко. – Он взглянул на нарисованные мелом фигуры, шествующие по стенам. – Я очень рад этому. И всему, что связано с твоей школой искусств. Ты теперь, как и я, здесь укоренилась. А мама и папа…

На лице Макса появилось обычное для него выражение, когда он сталкивался с какой-то проблемой, – наполовину улыбка, наполовину гримаса сожаления. И Анне вдруг вспомнились их бесчисленные подобные этому разговоры времен их поломанного детства – как они делились друг с другом своими тревогами, меняя одну за другой четыре страны.

– Ох, Макс! – воскликнула Анна, обнимая его. – Береги себя, ради бога!

– Ладно, ладно, – сказал Макс, поглаживая ее по спине – с некоторой осторожностью, потому что она вся была в мелу. – Ничего со мной не случится. – И поскольку Анна все еще не отпускала его, добавил: – Ну сама подумай: случись что-нибудь, мама никогда мне этого не простит!

* * *

Пять недель потребовалось Анне, чтобы доделать настенные росписи. По совету Барбары она использовала в качестве основы белую темперу, в которую для получения нужного оттенка добавляла краски в виде порошка. Анна смешивала все в старых консервных банках и горшках – трудоемкая работа с липким материалом, но Анне нравилось. И росписи выглядели точно так, как было задумано. Анна заканчивала расписывать стену за стеной, а потом стояла, разглядывая их, вся в краске, как до этого была в меловой пыли. И радовалась, закончив какую-то часть работы. Иногда дома ей вдруг казалось, что в росписях есть какие-то ужасные изъяны, которые она проглядела. И на следующий день с утра она неслась к кафе и заглядывала в окна, чтобы проверить, все ли в порядке. Но посетители и Альберт с женой казались довольными.

Макс получил ожидаемое назначение и написал через какое-то время, что уже принял участие в нескольких боевых операциях и ничего с ним не случилось. «А по возвращении мы всегда едим яйца с беконом, – писал он. – Так что все в любом случае к лучшему».

Никто не знал, верить этому или нет. Но мама не могла даже обсуждать какие-то иные возможности и настаивала на том, что все правда.

В мае Анна закончила работу. Альберт заплатил ей пятнадцать фунтов, и она разбогатела как никогда в жизни. По этому поводу она решила пригласить в кафе сначала маму с папой, а потом друзей из школы искусств. Мама и папа пришли в восхищение. И счастливая Анна сидела между ними в новом свитере, поглядывая на свои росписи вполглаза, и пыталась понять, можно ли было нарисовать какую-то руку лучше и выглядит ли фигура на одной стене выразительнее, чем фигура на другой стене.

– Но ведь это профессиональная работа! – вскричала мама.

– Это замечательно! – отозвался папа.

Их удивление доставило Анне огромное удовольствие – как и возможность оплатить после обеда счет.

Но по-настоящему имела значение только оценка друзей из школы искусств. Работая над росписями, Анна почти не посещала занятий – не было времени, а теперь она жила в ожидании снова увидеть Джона Котмора. «Он, должно быть, скучал по мне», – думала Анна. Ей вдруг пришло в голову, что она расписывала кафе с единственной целью – показать работу Джону. И если Джон все это увидит, если проведет целый вечер с Анной, их отношения изменятся. Произойдет нечто невероятное, беспрецедентное. «Он поймет, как я повзрослела. Стала другой. И тогда он…». Анна не очень представляла, что именно он тогда сделает. Но, наверное, существует какой-то способ показать ей, что между ними теперь все будет иначе.

Перед появлением Котмора в кафе Анну охватило лихорадочное ожидание. Усевшись в углу и прикрывшись меню, она увидела, как Джон ненадолго остановился у дверей и посмотрел на росписи. На лице его внезапно появилось выражение предельной сосредоточенности. Медленно прохаживаясь, Котмор разглядывал по очереди каждую стену, дважды возвращался… Наконец увидел Анну и сел рядом с ней.

– А ты сильно повзрослела, – сказал он.

Если бы она подбирала слова для оценки своей работы, то не сумела бы сказать лучше.

– Тебе правда нравится?

И потом в счастливом смущении слушала, как Джон хвалит композицию, рисунок и искусно подобранные цвета.

– Я ожидал увидеть что-то любопытное, – сказал он. – Но это настоящий сюрприз!

Анне ничего не оставалось, как сидеть и улыбаться, наблюдая за тем, как Джон снова и снова разглядывает ее работу и переводит взгляд с росписи на нее.

– Вот, значит, чем ты занималась, вместо того чтобы ходить на курсы!

Все произошло именно так, как хотела Анна. Она кивала, и улыбалась, и видела, что Джон смотрит на нее по-новому… Потом пришли остальные.

– Это что-то феерическое! – воскликнул Гарри, едва переступив порог. – Ведь правда феерическое, Джон?

А Уильям-валлиец уже устроился рядом с Анной.

– Я опасался, что увижу таких дам в кринолинах… Знаешь, как их рисуют на коробках с шоколадными конфетами? Как будто у них нет ног. Глядя на такие коробки, я всегда задаюсь вопросом: как же я буду эти конфеты есть? Ведь из-за них дамы остались без ног. Но теперь я ем с удовольствием, – он с уважением показал на стены, – моя совесть чиста.

– Нечто между Винтерхальтером и Бертой Моризо, – отчеканила Барбара, и Анна вспыхнула от удовольствия.

Это был лучший вечер в ее жизни. Даже еда – омлет из яичного порошка, оладьи из мясных консервов и овощной пирог – казалась особенно вкусной. Анна наслаждалась похвалами друзей и жадно слушала новости: Барбара закончила новую картину, Уильям-валлиец продал одну из своих, но его скоро призовут на военную службу. Анна заказала блюда из меню, а потом ела и незаметно посматривала то на свою роспись, то на Джона Котмора. И ее возбуждение все росло и росло, потому что, думала она, что-то еще должно произойти, самая лучшая часть вечера еще впереди.

Наконец все было съедено, весь кофе выпит. Альберт подал Анне счет, и она с удовольствием по нему заплатила. И теперь все стояли на улице перед кафе, озаряемые светом наступающего вечера.

– Что ж… – сказал Котмор.

Анна ждала.

– Спасибо тебе за чудесный вечер, – сказал он. – И спасибо за твою замечательную роспись.

Джон взял Анну за руку и вдруг обратился к Гарри:

– Я думаю, мне разрешается поцеловать любимую ученицу, так? – И прежде чем Анна успела что-то сообразить, чмокнул ее в щечку. – Поздравляю! Желаю тебе новых росписей – еще более успешных, чем эта.

А потом повернулся, бросил что-то вроде «Доброй ночи!» или «Прощай!» – и в компании Барбары и Гарри отправился по направлению к Вестминстеру.

Анна не могла поверить в происходящее. Улыбка еще не успела сойти с ее лица, ее рука еще чувствовала прикосновении его руки – она так и застыла, и пыль победы осыпалась к ее ногам…

– Несколько более стремительный исход, чем хотелось бы, – заметил Уильям-валлиец.

Они с Анной смотрели, как фигура уходившего Котмора постепенно делалась все меньше и меньше.

– Ну что, пойдем? – спросил наконец Уильям.

Ошеломленная Анна заставила себя сдвинуться с места, и они пошли в сторону метро. Уильям-валлиец всю дорогу о чем-то рассказывал, но Анна не слышала ни единого слова. Она могла думать только о Джоне. Что, боже праведный, произошло? Почему он поцеловал ее так? Почему он как будто сбежал? И что он все-таки произнес – «Доброй ночи!» или «Прощай!»?