Наступило лето, но Анна едва это замечала. Все ее мысли были только о Котморе и живописи. По пятницам теперь проходили занятия живописью, и Анна видела Джона четыре раза в неделю. В кафе и школе он обращался с ней так же, как со всеми остальными. «Он ведь не может иначе!» – уговаривала себя Анна. Но если они оказывались в коридоре одни или если шли пешком до метро, Джон целовал ее, как тогда, в студии. И его поцелуи рассеивали все сомнения. «А потом он всегда упрекает себя в том, что проявил слабость, – думала Анна. – Какой же он все-таки замечательный человек!» Она восхищалась Котмором даже больше, чем раньше.

С понедельника и до пятницы Анна жила, изумляясь собственному счастью. (И только в среду, когда курсов не было, в ощущении счастья возникал небольшой зазор.) А выходные были скучной пустыней, через которую требовалось пройти в ожидании понедельника.

«Я влюбилась!» – думала Анна.

Она часто гадала, как именно это произойдет. И ей нравилось то, что случилось. «Если бы люди узнали… – думала Анна, разбирая шерсть и составляя списки военной одежды. – Если бы я вдруг сказала, что влюбилась в учителя рисования…». А потом думала: как банально! Девушки Викторианской эпохи то и дело влюблялись в учителей рисования… Все-таки жалко, что это банально! И как странно, что мысль о банальности происходящего ни капельки не влияет на глубину ее переживаний.

Анна паковала шерсть для бедных старых дам (работа на благо британских ВВС служила им единственным утешением) – а сама в это время испытывала целый спектр новых сложных чувств.

«Я влюбилась! Влюбилась в женатого человека», – думала Анна с вызовом.

По счастью, новые чувства никак не сказывались на ее учебе в школе искусств. Напротив: ее умения развивались быстрыми темпами, к ним добавилась особая проницательность. Было видно, что работы Анны – карандашные и даже живописные, технику которых она только начала осваивать, – совершенствовались от недели к неделе.

– Да ты растешь на глазах! – сказал Анне Уильям-валлиец.

И Анна про себя улыбнулась справедливости этих слов.

Даже военные действия как будто пошли на лад. Британская армия наконец-то одержала победу в Северной Африке. А русские начали теснить немцев к их собственным границам. Многие считали, что война через год закончится.

А вот дома дела шли хуже обычного. Фрау Грубер, как правило, старалась не слишком поднимать цены, но в конце концов вынуждена была повысить стоимость проживания и питания до пяти шиллингов в неделю. Анна могла бы платить эту сумму из своей зарплаты, но для мамы и папы это было уже невозможно.

Мама в отчаянии попросила своего нового босса повысить ей заработную плату. Босс был беженцем и хозяином скромного заведения по пошиву одежды, расположенного за Оксфорд-Серкус. Он плохо владел английским, и мама не только перепечатывала его письма на машинке, но и исправляла в них ошибки. Дело, однако, не приносило большой прибыли. И когда мама заикнулась о деньгах, босс развел руками и сказал:

– Жаль, дорогая, но могу не больше!

Сначала мама утешалась тем, что подшучивала (вместе с Анной) над неказистыми речевыми оборотами босса. Однако обе знали: случилась катастрофа. Теперь покупка каждого тюбика зубной пасты и ремонт изношенных туфель будут приводить к денежному кризису. И сколько ни экономь, сколько ни ужимайся, в конце недели ты все равно не сможешь оплатить выставленный счет.

– Может быть, Макс… – начала было Анна.

Но мама тут же выкрикнула:

– Нет!

Макс наконец-то добился отправки в зону боевых действий. И мама ужасно о нем беспокоилась. Макс убедил командование береговой охраны принять его на службу – доказал, что, хотя правила ВВС запрещают ему полеты над вражеской территорией, он может летать над морем. Пока Макс тренировался. Но уже в скором времени ему предстояло рисковать жизнью три, четыре, а то и пять раз в неделю.

– Нет, – отрезала мама. – Я не стану просить у Макса денег.

В результате на помощь, как обычно, пришла тетя Луиза. Она дала маме двадцать фунтов. И так как недельный дефицит составлял всего несколько шиллингов, этих денег должно было хватить на много месяцев.

– Она настоящий друг, – сказала мама.

А тетя Луиза, в свою очередь, спросила (с некоторой неуверенностью), не посмотрит ли папа то, что пишет профессор. Мама находила это удивительно трогательным.

– Для профессора очень важно, чтобы написанное оценил настоящий писатель, – объяснила она.

Папа вздохнул:

– Не могу представить, что профессор способен написать что-нибудь, кроме книги по медицине… И боже сохрани, если это стихи!

– Стихи или проза, к этому нужно отнестись снисходительно, – нервно ответила мама.

Оказалось, что профессор пишет не стихи и не книги по медицине, а мемуары – диктует их, сидя в деревне, своему секретарю. И совместными усилиями они произвели на свет уже две главы.

– Ну и как тебе? – спросила Анна у папы.

Папа пожал плечами:

– Он не умеет писать. Но что-то из его записок может представлять интерес. Я, например, не знал, что у министра юстиции Веймарской республики была язва желудка.

Но даже это не показалось Анне достойным внимания.

– И что ты собираешься делать? – спросила она.

Папа поморщился:

– Думаю, надо пойти поговорить с ним.

Профессора вдохновили папины комментарии, пусть и довольно сдержанные. А вот папины советы писать короткими предложениями и свести к минимуму количество прилагательных он выслушал с отсутствующим видом.

– Подожди! Ты увидишь, что я напишу в следующих двух главах! – воскликнул профессор.

Среди его берлинских пациентов были известные люди, и он посещал все их званые вечера.

– Боюсь, он напишет какую-нибудь чушь, – сказал папа, вернувшись домой.

Но мама возразила:

– Это так сложно – посмотреть, что у него получится? Ради профессора можно и потрудиться.

Следующие две главы, должно быть, заняли у профессора больше времени, чем предыдущие, потому что папа довольно долго ничего от него не получал.

Анна ходила на работу, на курсы рисования и мечтала о Джоне Котморе. Но ее интерес к секретарской работе совершенно пропал, и один раз она даже стала причиной конфликта в швейной мастерской – положила отрезы материала на рабочее место мисс Поттер, а не мисс Клинтон-Браун. И мисс Поттер раскроила три пары пижамных штанов, прежде чем ее успели остановить. Причем все шесть частей оказались на правую ногу. Когда миссис Райли указала ей на ошибку, мисс Поттер расплакалась и ушла домой, к волнистому попугайчику. А мисс Клинтон-Браун так возмутилась, что вынуждена была взывать к Господу Богу: пусть он пошлет ей терпение. Но – безуспешно!

В кладовой тоже особенно нечего было делать. Затонуло всего несколько кораблей. И моряки, нуждавшиеся в новой экипировке взамен утраченной, приходили довольно редко. Молодых людей, о которых могли бы заботиться и миссис Хеммонд, и миссис Джеймс, явно недоставало. И чтобы не смущать приходивших своим избыточным вниманием, дамы договорились обслуживать их по очереди. Это значило, что у обеих появилось больше незанятого времени, но использовали они его по-разному. Миссис Хеммонд диктовала больше писем или чаще беседовала со старыми дамами в швейной комнате. А миссис Джеймс, казалось, просто уходила в себя. Она сидела среди самодельных полок, уставившись на кучи одежды погибших огромными пустыми глазами, и иногда даже не замечала Анну, которая заходила что-то ей сообщить или принести чашку чая.

– Я за нее беспокоюсь, – говорила миссис Хеммонд.

Но как только в поле зрения появлялся нуждающийся в помощи молодой человек, миссис Джеймс возвращалась к жизни.

Однажды Анна принесла в контору письма для миссис Хеммонд. Та как раз закончила подбирать вещи для лейтенанта авиации, который потерял все, что имел, во время воздушного налета. Лейтенант был невероятно благодарен миссис Хеммонд, и она собиралась написать его командованию – предложить помощь всем, кто в ней нуждается. Не успела миссис Хеммонд начать диктовать письмо, как дверь распахнулась и появилась миссис Джеймс.

Она казалась еще более седой и изможденной, чем обычно, и, игнорируя Анну, обратилась к миссис Хеммонд:

– Мне бы не хотелось ссориться. Но была моя очередь помогать молодому человеку.

– Так ведь вы сегодня утром помогали летчику-офицеру, – заметила удивленная миссис Хеммонд.

Миссис Джеймс стояла, уставившись на нее своими огромными глазами. Миссис Хеммонд сделала Анне знак выйти в швейную комнату. Как только Анна вышла, миссис Джеймс заговорила снова:

– Летчику-офицеру нужна была только фуражка. Это не считается.

А старые дамы в швейной в это время остановили машинки.

– Она прошла мимо нас и наших пижам прямо как леди Макбет! – произнесла миссис Райли.

– Она очень плохо выглядит! – заметила мисс Поттер.

– И странно себя ведет, – пробурчала мисс Клинтон-Браун.

Все навострили уши и прислушивались к звукам, доносящимся из кабинета. Но толком ничего разобрать было невозможно – только глухое бормотание. Анна уже решила поставить чайник, как вдруг один из голосов сорвался на крик.

– Это нечестно! – восклицала миссис Джеймс. – Я не могу работать с человеком, который ведет себя нечестно!

Тут дверь распахнулась, и со словами «При том что идея принадлежит мне!» – миссис Джеймс выбежала из кабинета.

Она бросилась к кладовой, миссис Хеммонд – за ней. Миссис Хеммонд хотела захлопнуть дверь в кладовую, но не успела. Анна увидела, как миссис Джеймс мгновение помедлила, оглядывая в полутьме стопки с формой, а потом стала тыкать в них пальцами.

– Я вот что должна вам сказать, – голос миссис Джеймс звучал вроде бы даже разумно, но как-то неестественно. – Живых молодых людей осталось гораздо меньше, чем умерло. Вот почему у нас столько одежды и она никому не нужна!

Миссис Хеммонд буркнула что-то вроде «нет» или «ерунда», но миссис Джеймс не дала ей продолжить.

– Осталось так мало живых молодых людей, – сказала она странным голосом, – что нужно распределять их по справедливости. По справедливости мне полагается в два раза больше молодых людей, чем вам.

Миссис Хеммонд все это время издавала невнятные звуки, но последнее предложение так ее удивило, что она воскликнула:

– Ради всего святого! Почему?

Миссис Джеймс обернулась, и ее лицо со странным блеском в глазах показалось Анне совершенно сумасшедшим.

– Разве не очевидно? – произнесла миссис Джеймс. – Вы потеряли всего одного сына, а я потеряла двоих.

Миссис Хеммонд смотрела на миссис Джеймс во все глаза, и та добавила как нечто само собой разумеющееся:

– Я знала, что вы не поймете. Не имеет смысла продолжать что-то делать вместе.

Потом миссис Хеммонд объясняла Анне, что случившееся с миссис Джеймс – результат нервного перенапряжения. Миссис Хеммонд надеялась, что миссис Джеймс немного успокоится и все утрясется. Но бедняжка так больше и не появилась. Через несколько дней человек с помятым лицом принес письмо. В письме сообщалось, что миссис Джеймс своими силами и в другом помещении будет реализовывать идею раздачи офицерской одежды.

Поскольку это действительно была идея миссис Джеймс, поделать ничего было нельзя. Человек с помятым лицом забрал и увез всю одежду, ботинки, носовые платки и шорты, бумажники, странные карточки гольф-клубов и записные книжки неизвестного предназначения. А миссис Хеммонд осталась одна в опустевшей комнате.

Много месяцев спустя до миссис Хеммонд дошли слухи, что миссис Джеймс больше не может работать из-за серьезной болезни, а ее идею взяла на вооружение какая-то благотворительная организация.

– Что же в конце концов так ее надломило? – спросила Анна.

– Четыре года войны, – ответила миссис Хеммонд. – И хорошие новости.

Анна ответила недоуменным взглядом, и миссис Хеммонд с досадой объяснила:

– Мысль о том, что скоро наступит мир. А для нее это уже не имеет никакого значения.

* * *

После этого происшествия в конторе наступила непривычная тишина. В течение некоторого времени миссис Хеммонд продолжала приходить на работу каждый день – как бы доказывая, что ничего особенного не случилось. Но постепенно она стала пропускать один, два дня в неделю. А потом три и четыре. Дни снова тянулись долго и скучно. Анне бывало невмоготу.

«Только девять утра!» – думала она, приходя на работу. От вечерних занятий ее отделяли бесконечные часы. Если бы их как-то сжать! Обеденный перерыв был единственной радостью, и Анна с трудом дожидалась, когда пожилые дамы запакуют свое шитье и уйдут, а она – следом за ними.

Когда на улице было сыро, Анна сидела в кафе «Лайонс Корнер Хаус» и рисовала всех, кто попадался ей на глаза. А если день был погожий, она быстро что-нибудь съедала и отправлялась бродить по улицам. Недалеко от армейского и военно-морского складов Анна обнаружила конюшни. Там держали мулов, которых использовали для перевозок военных грузов. И в течение нескольких недель она рисовала угрюмые морды этих странных животных. Как-то на Винсент-сквер Анна увидела девушек, пытавшихся управлять аэростатом, – и тоже их нарисовала. Иногда ничего интересного ей не попадалось или рисунки выходили не такими, как ей хотелось. Тогда, чувствуя себя виноватой и подавленной, она возвращалась к своей пишущей машинке, и вторая часть дня казалась длиннее, чем обычно.

По средам было хуже всего, потому что вечером не было курсов. И Анна утешалась тем, что покупала себе маленькие подарочки: карандашик в довоенной желтой «шкурке» (Анна обнаружила на Виктория-стрит никому не известный магазинчик мелочей); щепотку измельченного щербета – жевать потихоньку от всех во второй половине дня; пакетик сахарина для Котмора (Джон любил сладкий чай, а сахарин трудно было достать). Пакетик с сахарином в кармане как бы служил доказательством, что скоро Анна снова увидит Джона, и тем облегчал ей жизнь.

Как-то в среду, возвращаясь домой, Анна встретила на пороге тетю Луизу. Она прощалась с папой и мамой и, казалось, была в приподнятом настроении.

– Я уверена: это соглашение пойдет всем нам на пользу, – сказала тетя Луиза.

И тут увидела Анну – в ее старом школьном пальто поверх поношенной юбки и свитера (в среду, в такой неприятный день, не стоило одеваться лучше).

При виде этой жалкой одежды тетя Луиза невольно поморщилась.

– О, здравствуй! – сказала она и добавила, обернувшись к маме: – И Анну это немного поддержит.

– О каком соглашении шла речь? – спросила Анна после того, как тетя Луиза села в свою огромную голубую машину и укатила.

– Луиза попросила меня отредактировать мемуары Сэма, – ответил папа.

– Они хотят заплатить нам за это еще двадцать фунтов стерлингов, – объяснила мама.

Анна переводила взгляд с папы на маму.

– И ты возьмешься за это? – спросила она папу.

– Я сказал, что сначала должен посмотреть написанное, – осторожно ответил папа.

Вечером за ужином папа был на редкость молчалив. Чтобы скоротать время между пирогом из репы и пудингом, мама пыталась решать кроссворд в «Таймс». К кроссвордам ее приобщила мисс Туэйтс, и мама не только прекрасно с ними справлялась, но и чувствовала себя при этом настоящей англичанкой. Она читала подсказки, ликовала, найдя правильный ответ, то и дело обращалась за советами к Анне – пока наконец не заметила, что папа чувствует себя совершенно одиноким.

– Как поживают профессорские мемуары? – спросила она по-немецки.

Папа возвел глаза к небу:

– Это просто невозможно!

– Но ты же возьмешься их редактировать? – вскричала мама.

В этот момент появилась официантка с пудингом, и папа сказал:

– Обсудим это позже, наверху.

Потом, в своей комнате, он еще раз пролистал профессорский опус.

– Написано крайне плохо, – сказал папа. – Ты только послушай: «У него был пронзительный взгляд и лицо, обрамленное густой седой бородой». Это о драматурге Гауптмане.

– Не так уж и плохо, – заметила мама.

– Нет, подожди, – воскликнул папа. – А вот о Марлен Дитрих, – он перелистнул страницу и прочел: «У нее был пронзительный взгляд и лицо, обрамленное пшеничными локонами…» И вот еще… – папа махнул рукой маме, чтобы та пока молчала: – «Я удивлялся его пронзительному взгляду и лицу, обрамленному небольшими усиками…» Последнее – об Эйнштейне, и я могу понять удивление Сэма. Но я думаю, Эйнштейн удивился бы не меньше поведению своих усов.

– Понятно, что он не сведущ… – начала было мама.

Но Анна ее перебила:

– Почему профессор хочет, чтобы именно ты редактировал его мемуары? Он должен понимать, что никто никогда их не напечатает!

– Откуда ты знаешь? – сердито спросила мама.

– Это сплетни. И этим можно торговать, как на рынке, – заметил папа.

Анна вспомнила тот отрывок, который когда-то читал папа в Международном ПЕН-клубе. Как точно там было подобрано каждое слово! Этот текст тогда так тронул Анну! И папе так хлопали…

– С этим ничего нельзя сделать, – воскликнула она. – Это просто мусор. Мне кажется, это унижение для человека, который способен писать как ты. Я думаю, ты должен отказаться!

– Да? – закричала мама. – И что, по-твоему, я должна сказать Луизе? Мы так благодарны за вашу помощь в прошлом! Можно не сомневаться, что ваша помощь понадобится нам и в будущем. Но папа не может сделать для вас то единственное, о чем его попросили! Так?

– Нет! Конечно нет! – закричала Анна в ответ. – Но должен быть какой-то другой способ…

– Буду рада услышать, что это за способ.

Анна попыталась придумать…

– Видимо, ты как-то можешь объяснить им ситуацию, – сказала она наконец. – Это всего лишь вопрос такта…

Слова Анны вызвали у мамы ярость. И она бушевала до тех пор, пока папа не перекрыл поток ее гневной речи словами, что судьба мемуаров профессора никак не касается Анны. И лучше им с мамой обсудить это наедине.

Анна вышла и заперлась в ванной комнате. Вода в кои-то веки была горячей, и Анна отмокала в огромной ванне. Уровень воды на четыре дюйма превышал допустимую в теплое время года глубину. «И ведь я посмела!» – подумала Анна. Но это нисколько не улучшило ее настроение.

Позже, в спальне, мама спокойным голосом объяснила Анне, что они с папой пришли к компромиссу. Папа исправит в рукописи профессора только самые неудачные места. А дальнейшие изменения нужно оставить издателю – в том случае, если мемуары будут переведены на английский язык.

– Понимаю, – ответила Анна таким же спокойным голосом и притворилась, что засыпает.

Она лежала в тесной темной комнате и слышала, как мама тихо плачет в нескольких шагах от нее.

– Мама… – Анну переполняла жалость.

Но мама не услышала. И Анна внезапно ощутила острое желание не слышать доносившихся до нее звуков, не участвовать во всем этом, оказаться где-нибудь в другом месте…

«Джон…» – подумала она. В прошлый раз Джон Котмор показал ее наброски Барбаре.

– Талантливая малышка, правда? – сказал он.

А потом, когда они шли к метро, он незаметно для всех поцеловал ее за фонарным столбом. Как бы Анна хотела оказаться сейчас рядом с Джоном! Как бы она хотела всегда быть с ним!

«Если бы я отдалась ему!» – подумала она. И одна часть ее существа переполнилась влюбленностью и отчаянной смелостью. А другая хихикнула: это же фраза из женского романа! Но кому какое до этого дело? Она представила, как лепечет что-то вроде: «Я твоя!» И что потом? Предположим, он смутится… А вдруг он просто не очень страстный? И даже если он возьмет и скажет: «Моя дорогая!» или «Я тебя люблю!» – что будет дальше? И где они будут заниматься этим? – подумала Анна с тревогой. Она никогда не видела, как выглядит спальня Джона. Но если спальня напоминает кухню…

Звуки на соседней кровати стихли. Мама, должно быть, уснула.

«Я поговорю с ней утром», – подумала Анна. И, погружаясь в сон, пожелала, чтобы папа смог заработать огромную сумму денег. Чтобы они ничем не были обязаны Розенбергам. И чтобы все было совершенно иначе…