И. Х. Рухомовский. «Тиара Сайтаферна». 1895. Лувр
Вот вам хорошенькая история, которая в 1903 году основательно перетряхнула музей Лувр, принесла много работы парижским газетчикам и весьма доставила развлечений одесской публике.
Весь этот фортель придумали Шепсель Гохман и брат его Лейба. В Одессе они сперва держали лавку на Херсонской улице – и не подумайте о ней плохо, то была приличная улица, с театром и больницей, до которой не долетало запахов кухонь Молдаванки и ее клезмерской музыки.
Купцы какой-то там гильдии братья Гохманы торговали тогда колониальными товарами – кофеем в зернах, марсельским маслом, кайенским перцем, маслинами, пришедшими из Греции. Но торговля эта не приносила им того удовольствия, которого требовали их предприимчивые души и горячее стремление делать деньги. В 1891 году Шепсель и Лейба прикрыли свою контору, но отправились они недалеко – в соседний Очаков. Что это за гешефты, спросите вы, которые можно делать в Очакове, но нельзя делать в Одессе? Это были такие гешефты, которые придумали братья Гохманы, что прогремели они от Санкт-Петербурга до Парижа!
Ведь Очаков стоит там, где расстилается выжженное солнцем черноморское побережье. Где сухая трава и горячая сыпучая земля, как отступающие волны морские, недавно начали отдавать свои сокровища – античные города и могилы. Потому что рядом, верстах в тридцати, была найдена Ольвия – древнегреческая колония, которую основали ионийцы из города Милета, того самого, откуда были Фалес, Анаксимандр и сама Аспазия. Только воткни лопату тут в землю, говорили местные крестьяне, и сразу находишь старинные черепки и осколки.
Это были 1890-е годы. Музеи всех стран мира пламенно охотились за сокровищами древних цивилизаций. Тогда не знали еще, что описание того, где был найден артефакт и что лежало рядом, – не менее важно, чем сама старинная вещь. Настоящая археология была тогда совсем молодой наукой, а археологи того времени были больше любителями и расхитителями гробниц, чем учеными.
А братья Шепсель и Лейба хорошо думали об том, как получить с этого свой интерес. Покойная их мамаша была культурная женщина, и она приучила сыновей читать умные книги. И, читая эти книги и газеты, они придумали, чем будет хорошо торговать в лавке в Очакове, городе, куда приезжали и куда телеграфировали агенты многих русских и прочих музеев. Амфоры, мраморные плиты с надписями, почерневшие в земле украшения – такой товар расходился хорошо у тех, кто хотел пополнять свои античные и скифские коллекции. А на складе Гохманов выкопанный товар иногда кончался – и что тогда делать бедным братьям, когда все так хочут их товару? Они устроили в своих задних комнатах цех, где артель умелых мастеровых лепила им товар на любой вкус – кому ионический, кому скифо-сарматский.
Главное дело, когда берешь мраморную плиту и высекаешь на ней древнюю надпись, то соблюдай законы эпиграфики (науки о надписях).
Раз законы Российской империи не для тебя писаны, то хотя бы эти блюди.
Гохманы работали аккуратно – почти безошибочно подражали шрифтам и начертаниям букв на подлинных находках, читали научные статьи, подгадывали под известные уже события из истории древней Ольвии, кусками копировали древнегреческие фразы из привозных книг. А после к какому-нибудь коллекционеру, скажем, из Николаева или Киева, приходила простая крестьянка Анюта. «Мужик мой копал колодец, – говорила она, – и вдруг, смотрите, какой там кинжал старинный нашелся и вот даже золотая коруна». Местные музеи такая зараза тоже не обошла. Когда в 1896 году скучный и скрупулезный лифляндец Эрнст Романович фон Штерн стал директором Одесского музея и стал разбираться, что там имеется, то за голову только и схватился, столько подделок в его новом хозяйстве успело завестись на полках. Тут и посуда глиняная с чернофигурными росписями, и статуэтки терракотовые, нарочно разбитые, а потом склеенные – для придания им древнего вида. И состаренные плиты мраморные с надписями. И, конечно, золотые украшения, с узорами и надписями. Директор фон Штерн даже завел для всех этих сомнительных вещей отдельный шкап, который все наполнялся и наполнялся по мере изучения фондов.
Но что вы нам морочите голову за Очаков и Одессу, когда в меню было написано «Париж», скажете мне вы – и я соглашусь с вами. Потому что как бы ни была прекрасна Одесса, где пряный аромат акаций и неотразимого света луна над темным морем, но Париж – это таки Париж!
Впрочем, для начала нам необходимо будет посетить Вену – тоже необыкновенно шикарный город. Именно там в 1895 году в одной из газет появилась небольшая заметка про то, как крымские крестьяне ненароком разворотили курган, полный золота, и теперь скрывают свои находки от конфискации злым царем. Почву надо готовить, и Гохманы готовили венскую почву. Все европейские музеи тогда желали иметь причерноморское золото, и почему же нет, когда да? В Кракове была пара золотых сандалий из Ольвии, во Франкфурте – ожерелье, в московском Историческом музее – узорные сосуды, все выполнено с необыкновенным изяществом и вкусом, но кто б знал, что не древними мастерами, а наемными ювелирами по заказу братьев?
Вот и Венский музей с надеждой встретил приезжего из Российской империи, который имел с собой увесистый саквояж и выглядел, как первый франт с Дерибасовской. И отправил на переговоры с ним директора Императорского музея по фамилии Бухер и директора Музея прикладного искусства по фамилии Лейшинг.
– Здравствуйте, – сказал вошедший. – Меня зовут Шепсель Гохман, и мне раз на тысячу лет повезло. Совершенно случайно я получил золотые вещи из раскопанного кургана и теперь имею их предложить вашему вниманию.
Завороженно смотрели герр Бухер и герр Лейшинг на сокровища, которые появлялись из сумки приезжего негоцианта. Сначала он выложил золотые пряжки-фибулы, затем серьги, достойные царицы израильской. Раззадорив австрийцев закусками, Гохман подал основное блюдо. Посредь стола, что твой кочан капусты, он водрузил золотой шлем, покрытый рельефами с фигурками людей и животных.
Это был парадный шлем, который потом получит прозвание «Тиара Сайтаферна», по имени царя, выбитого на нем. А еще позже, когда грянет парижский скандал, эту штуку станут называть просто «Одесская тиара», потому что конкретно про Малую Арнаутскую они там в переносном смысле не слыхали, ведь Бендер еще не родился.
Ай, как восхищались австрийские искусствоведы тонкой работой, фризом из скифских племен, с которым имели проблемы – о чем давно было известно из других памятников, найденных в Причерноморье. Найденных со сценками из «Илиады», скифскими всадниками, растительными узорами! Различные ученые изучили тиару со всех ракурсов и всех сторон. На одном из поясков вилась по-гречески надпись: «Царя великого и непобедимого Сайтаферна. Совет и народ ольвиополитов».
То есть жители полиса Ольвия преподнесли ее в дар правителю одного до того, как Гохманы открыли свою контору, имейте в виду.
Очаковский антиквар за тиару попросил у Императорского музея огромную сумму. Но, увы, венцы не решились на покупку, говорят – откуда у нас такие деньги?
Но может, что-то еще повлияло на их решение? Шепсель Гохман был умный человек, и он судил здраво – он взвесил себя и решил, что ему нужна помощь европейских торговцев. Может, это были люди, которые уже раньше помогали ему торговать античным золотом с Европой? Или просто вдруг завязалось новое полезное знакомство?
Тут в нашей истории появляются два венских антиквара.
Первого звали Антон Фогель, а от второго уцелела только фамилия, и звучит она как «Szymanski». Ничего не могу сказать про прошлую биографию вышеизложенного Шиманского, несмотря на подозрительную фамилию. А вот венский торговец антиквариатом Фогель с Маргаретенштрассе начинал коммерческую карьеру в городе Николаеве, откуда потом и съехал в Австро-Венгерскую империю. С Шепселем Гохманом оба австрияка сговорились быстро, он отправился на родину, оставив им тиару. Они отчалили в Париж.
Итак! Цветущие каштаны и бульвары! Вот наконец мы добрались до вас.
* * *
Вы будете смеяться, но о покупке великого шедевра под названием «Тиара Сайтаферна» музей Лувр объявил первого апреля.
Сделке предшествовали переговоры и расшаркивания. Венцы Фогель и Шиманский представились французам как «приезжие из Одессы антиквары», но при этом показали им весь свой европейский лоск. Они очаровали представителей Лувра – месье Кемпфена и месье де Вильефосса. Лучшие эксперты облизали и обнюхали золотую тиару со всех сторон и нашли ее истинным совершенством III века до нашей эры.
Особенно же приятно французским музеям было бы купить то, на что не нашел денег Императорский музей Вены. И теперь же те будут сидеть и завидовать! Но дорого, очень дорого. А тут Фогель с Шиманским шебуршат, подстегивают: «Нас уже ждут в Британском музее! Шлют телеграммы! Тоже хотят купить!» И как бы высоко ни задрали приезжие цену на тиару – 200 тысяч франков, но Лувр с помощью меценатов и дотации правительства нашел деньги на покупку золотого шедевра древнего ювелирного искусства, точнее скажем – торевтики.
Тиару поместили в витрину в Лувре. Фогель и Шиманский вернулись в Вену. На следующий год там состоялся суд. Но не про то, что вы подумали. Это просто Шепсель Гохман подал на них иск, что из 200 тысяч выручки компаньоны отдали ему только 84 тысячи, а остальное оставили себе как комиссионные. Ибо неправда сказано, что ворон ворону глаз не выклюет.
А тиара все лежит в витрине Лувра и лежит, смотрят на нее туристы любопытствующим взором, читают этикетку, где рассказывается, что вон, слева, Ахилл с Патроклом, а справа Одиссей с пленною Брисеидою, а вокруг скифы скачут и коровы их мычат.
Российские ученые, которые об ольвийские «древности» уже порядочно обожглись, взволновались, конечно, по поводу такого экспоната в Лувре.
Доклады делали и статьи писали. Мол, поддельщик в надписи в падеже ошибся, и прочие мелочи. Но французские ученые такими публикациями вальяжно пренебрегали. Но вот выступил немец – знаменитый археолог и знаток античности Адольф Фуртвенглер. На немецком языке, понятном всякому культурному человеку, он подробно описал, что рисунки на шлеме представляют собой на самом деле коллаж, скомпонованный с античных вещей с разбросом в несколько веков и тысячи километров друг от друга. И на одном подлинном предмете эти мотивы никогда не могли бы встретиться просто по теории вероятности.
С Фуртвенглером французам пришлось сложнее, но и тут выход нашелся. Он – завистливый тевтон и просто стремится опорочить новый шедевр, появившийся в нашем великом Лувре. В таком вот разрезе стали отвечать ему французские публицисты и ученые, особенно Теодор Рейнах, чей брат Саломон ранее был одним из экспертов, веско сказавших о подлинности тиары.
В Одессе же тем временем пострадавшие любители подлинных древностей по своим местным аферам пытались привлекать к суду Гохманов. Вот тогда впервые и всплыло имя Израиля Рухомовского.
И. Х. Рухомовский
Кто такой был Исроэл-Бер Рухомовский, сын Хацкеля Рухомовского из белорусского Мозыря? Это был такой ювелир, что им гордилась вся его родня. Когда в 1940-х Илья Эренбург с товарищами из Еврейского антифашистского комитета делал свою «Черную книгу» и записывал туда свидетельства евреев о том, что творили с ними фашисты, то он нашел Басю Пикман из Мозыря. Она рассказывала ему про обгоревшие трупы, карательные отряды, гетто, стоны умирающих, горы трупов во рву. Про то, как 5 августа 1943 года она, умирающая от голода и ран, увидела чудо – красную звезду на шапке красноармейца. А еще – про то, что у нее был дядя ювелир Рухомовский. Тридцать с лишним лет уже прошло, как он уехал, а родня в Мозыре его все помнила и гордилась им, даже давая показания для страшнейшей «Черной книги».
Когда скандал в Париже наконец разразился, одесские газетчики быстро нашли Израиля Рухомовского в его крохотной квартирке, с женой и кучей детей. Маленького роста, на лице редкая растительность, очки темные, чтобы защитить глаза от света и сберечь их для кропотливой работы.
Скромный, наивный, сутулый, он цитировал им Талмуд и все еще говорил по-русски с литовским акцентом, несмотря на годы, прожитые в Одессе. Братья Гохманы умели разбираться в людях, и для своей великой подделки они нашли настоящего гения. Кто-то даже говорит, что он более великий ювелир, чем Фаберже, но это уже чересчур.
Конечно, тиара скифского царя была не первой и не единственной подделкой, сделанной Рухомовским по заказу братьев Гохманов. В 1997 году Музей Израиля даже смог сделать отдельную выставку, где показал его изделия, как криминальные, так и авторские. Однако сам Рухомовский никогда в общении с этими заказчиками не признавался. Не такой уж он был и наивный.
Однако же вырвемся из маленькой квартирки неподалеку от Бродской синагоги, где в двух комнатках ютилась семья Рухомовского с шестерыми детьми и его ювелирная мастерская, и сделаем себе наслаждение, снова воротившись в Париж. А там уже 1903 год, и осталось две недели до первого апреля. Настало время для разоблачения одесской подделки, и когда все понеслось, то оно понеслось, как падают костяшки в домино или рушится карточный домик.
И хотя, как обещало заглавие моей книги, в ней полно идиотов, но вы, конечно, заметили, что в данной главе среди подданных Российской империи идиотов нет. Все, наоборот, весьма умные. Барабанная дробь!
На сцену наконец выходит персонаж-идиот, но и он иностранец!
Юмористическая французская открытка, посвященная скандалу. 1903
В середине марта 1903 года один бедный скульптор с Монмартра, то есть босяк и алкоголик, был задержан за подделку работ картин другого француза, художника по имени Анри Пилле (совершенно забытого сегодня, и поделом – скукота реалистическая). Задержанного звали Родольф Элина, он же Анри Майенс, он же еще кто-то… Элина под стражей решил повеселиться и заявил, что он еще много чего наподделывал. Назвать «Мону Лизу» он не додумался – та станет иконой массовой культуры только после кражи в 1911 году. Элина назвал другой запомнившийся ему экспонат Лувра – Тиару Сайтаферна. Мол, он сам подделал, а некий Барон помогал, а заказал работу один месье Шпицен.
Письмо монмартрского идиота об этом напечатала известная парижская газета – сопроводив ответным энергичным интервью ученого Саломона Рейнаха, о том, что такого быть не может, и тиара – подлинник и шедевр, каких свет не видывал.
Весь Париж вдруг заговорил о тиаре, за которую было заплачено так много и которая могла оказаться серьезной аферой. В Лувр полюбоваться на нее хлынули толпы посетителей. Одесская же диаспора Парижа обиделась. Как это? Что это за Родольф Элина? Не знаем такого! Все наши же знают, что это Рухомовский с Успенской улицы!
Так что парижский ювелир Лившиц, переехавший в этот прекрасный город из Одессы-мамы, сел и написал в ту же газету ответное письмо, где заявлял об авторстве своего друга Рухомовского. Сообщал он о том, что несколько раз видел у него в мастерской тиару своими глазами, что Рухомовский понятия не имел, что ваяет преступную копию, и получил за нее честный гонорар, не очень, кстати, и большой. Свидетельство Лившица подкрепила письмом в ту же газету парижанка мадам Малкина, также видавшая тиару в Одессе. Журналисты нашли обоих, побеседовали с ними и напечатали большой материал, который заставил руководство Лувра клоками рвать поседевшие волосы. Все газеты Парижа стали издеваться над учеными, поверившими одесситам. Власти огрызались, что ничего не доказано. Саломон Рейнах опять написал, что это, без сомнений, подлинник. А газетчики ему – ба! да ты же брат Жозефа Рейнаха! Того самого журналиста и депутата, который с Жоресом и Золя так впрягся за предателя-еврея Дрейфуса (который, между прочим, все еще сидит). Ведь вы же, Рейнахи, бесспорно, евреи! И, наверно, тоже одесситы!
Братья Рейнахи на последнее очень обиделись. А город у самого Черного моря, основанный парижанином дюком Ришелье, куда с каждым пароходом доставлялись все свежайшие французские газеты, с наслаждением следил за развитием этой истории.
Тем временем идиот Родольфо Элина опять выступил, на сей раз с заявлением: «Я пошутил!» Но он уже мало кого интересовал, внимание публики было приковано к скромному гению Рухомовскому. Журналисты всех одесских изданий уже по несколько раз сходили в его квартирку.
Наконец кто-то договорился с ювелиром и отстучал в «Le Figaro» телеграмму: «Рухомовский готов ехать в Париж, если на поездку ему будет выдано 1200 франков». Никаких Гохманов он, по собственным словам, не знал, заказчиком был случайный клиент из Керчи, который просто хотел подарить красивый сувенир одному знаменитому профессору археологии из Харькова.
Дирекция Лувра пока что убрала тиару из экспозиции. Публика была немного разочарована: теперь приходилось довольствоваться комическими куплетами в кабаре про тиару, открытками про тиару и непристойными карикатурами про нее же и музейщиков. Барнум захотел тиару в свое шоу.
Правительство создало комиссию по расследованию подлинности экспоната. Ее возглавил Шарль Клермон-Ганно, тот самый, который в 1883 году не дал Британскому музею купить за 1 млн фунтов поддельный свиток с «древнейшим списком Второзакония». Свиток тогда пытался продать подданный Пруссии, антиквар Моисей Шапира, уроженец Каменец-Подольска.
Да, это были безумные пара недель. Рухомовский тем временем сел на белый пароход и отплыл во Францию. Денег на это ему дало французское консульство в Одессе, где все тоже очень переживали за все происходящее и за Рухомовского. Французы так сильно всегда переживали за Одессу, что весьма скоро, в 1919 году, они ее захотят оккупировать. Как потом рассказывал молодому Паустовскому одесский репортер Торелли (настоящая фамилия Блюмкис), тогда интервенты разделили город на четыре зоны: французскую, греческую, петлюровскую и деникинскую. Зоны были отгорожены друг от друга рядами венских стульев – и однажды петлюровцы, заметив, что французский часовой отлучился по нужде, передвинули часть стульев, отхватив большой кусок чужой территории. Француз поднял тогда, по словам Торелли, «страшный шухер» и начал стрелять.
Пока же, в 1903 году, страшный шухер стоял в Лувре. 5 апреля Рухомовский предстал перед комиссией французских ученых, разложил на столе эскизы тиары, которые привез с собой, гипсовые модели рельефов, подробно описал все ее нюансы, даже состав сплава. Но не верили ему французы, не хотелось им верить в свое поражение. Наконец, он чуть ли не блоху подковал в их присутствии – с помощью ювелирных инструментов повторил один из рисунков.
Спустя два месяца власти официально признали, что таки да, это одесская подделка.
Тиару убрали из зала античного искусства. Кое-кто поплатился официальными должностями. И все.
Рухомовскому ничего не было – не он же ею торговал. Его даже наградили медалью парижского Салона декоративных искусств, с которой он и вернулся в Одессу.
И венским антикварам Фогелю и Шимановскому ничего не было.
Гохманам тоже ничего не было – ни Шепселю, ни брату его Лейбе.
Только античное золото стало трудно продавать после этого скандала, люди стали какими-то подозрительными.
Поэтому на антикварном рынке с той поры появилось очень много античного серебра. Почему-то серебро подозрений у ученых не вызывало.
В следующие годы по Российской империи прокатилось несколько волн погромов. Так, в погроме 1905 года в Одессе было убито более 400 евреев. В 1909 году тихий и наивный Рухомовский тихо и спокойно увез семью в Париж. Там он и скончался в 1937 году в возрасте 76 лет, успев поработать на барона Ротшильда и напечатать книгу воспоминаний на идиш.
Лейба Гохман после установления в Одессе советской власти эмигрировал.
Уже после Второй мировой войны, около 1962 года, Лувр за неоглашенную сумму приобрел «произведение античной торевтики первостепенного значения» – серебряный позолоченный ритон в форме кабаньей головы с рельефными фигурами скифов. В московском Историческом музее в запасниках ненужного валяется один в один такой же – у Лейбы Гохмана купили еще в 1908 году.