Признаться, не без смущения я перепечатываю этот очерк, впервые опубликованный в ноябрьской книжке журнала «Дружба народов» за 1981 год. Сегодняшнего читателя, пожалуй, удивит счастливый конец, пришитый белыми нитками, резанет цитата из Л. И. Брежнева. Можно бы, конечно, исключить последние абзацы — и вся недолга. Но есть в этом что-то суетливое, для меня неприемлемое. К тому же тут случай особый, о нем стоит рассказать.

В мае 1980 года был в основном сверстан план очередной пятилетки. Профессор Нестеров тут же направил высшему руководству записку с убийственным анализом транспортного раздела плана. Евгений Павлович просил отстранить от оценки его соображений тогдашнего министра путей сообщений И. Павловского, «некомпетентного в этих вопросах», и заведующего отделом транспорта ЦК КПСС К. Симонова («Знаю его 36 лет и не удивляюсь, что до сих пор нет коренного решения вопроса о транспорте»). Как обычно, профессор показал мне проект записки. Я посоветовал смягчить резкости — ведь записка все равно попадет к названным лицам. Но старик этого знать не желал.

Чтобы как-то воздействовать на события, я тут же подготовил статью Нестерова в газету «Социалистическая индустрия». Редакция поставила ее в номер. В последний момент вмешалась цензура. Один из чинов Главлита Б. П. Романов потребовал снять ключевые цифры и ссылки на проект будущей пятилетки — это пока запрещено. Я пробовал объяснить ему, как плановики ловко устроились: пока речь идет о проекте плана, писать нельзя, а когда план утвержден, писать бесполезно — решения приняты, ресурсы распределены, изменить уже ничего не удастся. Цензор с сочувствием выслушал, но что от него зависит? У него однозначное указание.

Короче, статью Нестерова напечатали в довольно-таки нелепом виде. И все-таки читатели и специалисты заметили публикацию. Идеолог технической политики на транспорте директор ИКТП Б. Козин был буквально взбешен и пригрозил, отчитывая меня, что газете это с рук не сойдет. Я пытался вставить словечко: «Борис Сергеевич, выходит, развала транспорта не будет, автор все выдумал?» «Нет, — объяснил директор, — в этой части Нестеров прав. Если не удлинять станционные пути, паралич неизбежен. Но нельзя же ограничиться только этим — мы готовим всеобъемлющий план…» Что ж, верный способ угробить дело — хвататься за все разом.

К тому времени у меня накопилось несколько тысяч страниц в журналистском досье по транспорту: записи бесед, выписки из деловых документов, диссертаций, книг. Без видимой цели, для себя одного я изложил свои соображения в связном виде и давал читать всем желающим. Один экземпляр попал в журнал «Дружба народов». Опус там поправился, но, люди битые-перебитые, сотрудники журнала вразумили: «Не бойся противников, бойся поклонников — а ну как кто-нибудь снимет копию да пустит по рукам? За самиздат по головке не погладят». Словом, мне посоветовали переписать текст, исключив критику лично Л. И. Брежнева и прочие резкости — тогда журнал попробует напечатать очерк. После третьего ослабления рукописи вышло вроде бы нечто проходимое. Я показал это «нечто» Отто Лацису, старому моему другу.

— Не пойдет, — отрезал он. — Но у меня есть возможность показать это в верхах. Чем мы рискуем? Без разрешения сверху тебя все равно не напечатают, а так какой-то шанс есть.

Короче говоря, окольным путем рукопись попала к Э. Цуканову, помощнику Брежнева. Могущественный помощник разослал копии статьи тем, кто отвечает за транспорт, с довольно доброжелательной резолюцией. Это было в начале 1981 года. Печать обсуждала тогда проект Основных направлений на XI пятилетку, причем в проекте нестеровских идей не содержалось. Тут открывается XXVI съезд. Читаю доклад Брежнева — в полном противоречии с проектом сказано: «важно сосредоточиться на развитии станционных путей — это экономное и быстрое средство увеличения пропускной способности дорог». Как видите, основная мысль моего очерка вычурным путем попала в доклад.

Редакция журнала посоветовала мне использовать эту ситуацию: популяризируй теперь новое слово, сказанное великим государственным деятелем. Ладно, я не гордый, приоритет мне ни к чему. Впрочем, скоро выяснилось, что высказывание Брежнева не более чем сотрясение воздуха. В окончательный текст Основных направлений на пятилетку идею Нестерова, разумеется, включили, но в каком соседстве! Ко всем прочим (и неисполнимым) мероприятиям на транспорте добавили и это. На словах. А на деле удлинение станционных путей запрограммировали в меньшем размере, чем прежде: в 1971–1975 годах их протяженность возросла на 4,9 тысячи километров, в 1976-1980-м — на 4,6, задание на 1981–1986 годы — лишь 2,6 тысячи километров.

Вразумлять плановиков через печать — занятие пустое. Но публикация все равно имела смысл: журнал обращается к читающей публике, серьезно влияет на общественное мнение, что уже немало. Цензура на сей раз почти не вмешивалась.

После выхода журнала я неделями не мог работать — звонили неизвестные люди, крупные ученые, ведущие специалисты по транспорту. Собкоры газеты, где я работал, сообщили о реакции в других городах: начальники железных дорог размножают мой очерк и развозят копии секретарям обкомов, заведующим транспортными отделами. В Министерстве путей сообщения и в Госснабе за журналом образовалась очередь — потом догадались тиснуть текст на множительной технике.

Свое одобрение пожелали выразить лично двое работников Госплана. Но как это сделать? Явиться ко мне в редакцию они не решились, встречаться у себя в кабинетах тоже сочли опасным. Объяснение в любви состоялось по их предложению на частной квартире. Эти отчаянные головы по-бабьи тащили меня за рукав в уголок и почему-то вполголоса сплетничали: «А они вот еще чего напланировали…»

Это было довольно забавно, но, как вскоре выяснилось, страхи не напрасны. Случилось худшее: один из радиоголосов передал краткое изложение моего очерка. Люди, о которых никогда бы не подумал, что они слушают «Свободу», подробно пересказали мне передачу. Служба радиоперехвата положила запись передачи на стол председателя КГБ Андропова, тот поручил председателю Госплана Байбакову разобраться. Заведующий отделом ЦК партии Симонов со своей стороны сообщил Байбакову, что он крайне возмущен журнальной публикацией. Председатель Госплана создал комиссию для подготовки опровержения, виднейшие специалисты писали каждый свой кусок, а потом текст свели воедино.

Байбаков лично доставил сие творение… нет, не в журнал, разумеется, а в ЦК партии. Серьезных возражений председатель Госплана не привел, да и не мог привести, поскольку в журнале была напечатана правда (пусть и не вся правда). Зато эмоций, вопросительных и восклицательных знаков хватало. Процитирую несколько пахучих мест:

«В статье допущен ряд неправильных утверждений, искажающих принятые Партией и Правительством меры по развитию железнодорожного транспорта. В статье утверждается, что в последние годы якобы принято чуть ли не за правило развитие других отраслей народного хозяйства осуществлять за счет железнодорожного транспорта и что год от года снимаются средства даже не со строительства железных дорог, а с относительно дешевой программы развития перевозок.

В подтверждение этого положения автор статьи без всякого на то основания противопоставляет линию партии на развитие сельского хозяйства с осуществляемыми мерами по развитию транспорта… Более того, автор доходит до абсурдного утверждения, что за счет сокращения затрат на развитие железнодорожного транспорта решалась такая важная социальная проблема, как жилищная.

А на кого работает такой вывод автора: «Покамест план перевозок леса складывается стихийно — он вбирает в себя с небольшими поправками предложения сотен ведомств, каждое из которых озабочено собственными интересами. Плановое начало проявляется лишь в том, что Межведомственная комиссия по рационализации перевозок задним числом пытается исключить явные абсурды. Из этого практически ничего не выходит — план сложился, и как тут внесешь порядок в заведомую анархию?» Такие выводы и обобщения не делают чести сотруднику столь авторитетной в нашей стране газеты, какой является «Социалистическая индустрия» (намек на то, что меня надо убрать из газеты, ибо в журнале-то я как посторонний автор неуязвим. — В. С.).

Опубликование в журнале «Дружба народов» статьи Василия Селюнина, да еще в такой рубрике, как «Проблемы жизни», по меньше мере вызывает недоумение, если не больше. Спрашивается: зачем автору потребовалось смакование негативных явлений? Почему автор не хочет замечать никаких изменений к лучшему (значит, их нет?!), не пытается по существу и во взаимосвязи разобраться в истоках имевших место негативных явлений? Зачем автору понадобилось нагнетать свою статью такими передержками и выражениями, как «Варварское истребление леса в бассейне реки Чуны», «События вышли из-под контроля», «Лес гниет» (особо почитаемое автором слово), «Предотвратить эту бессмыслицу объединение Иркутсклеспром уже не в силах», «Провал в Чуне — не исключение» (как многообещающе!), «Видишь воочию загубленные миллионы» (кубометров древесины), «Миллион кубометров чунского леса уже обращен в труху, очередь за следующим миллионом» и т. д.

Так как все это делается в СССР, то невольно напрашивается вопрос: отмеченное автором присуще социалистическому строю, является его типичной чертой? Является издержками плановой системы?

В конечном итоге, и по сути, и по словесному оформлению кому нужна такая публикация, на чью мельницу она льет воду? Складывается впечатление, что подобная публикация может быть использована далеко не в лучших целях против нашей страны».

И все в таком духе — семь страниц на машинке. Как поется в песне: «для кого-то жареным запахло». Главного редактора журнала Сергея Баруздина вызвали объясняться в отдел пропаганды. Вернувшись оттуда, он немедленно объявил приказом строгие взыскания редактору отдела Юре Калещуку и Тамаре Смирновой, готовившей мой очерк к печати. Это были «выговоры во спасение»: если теперь потребуют выгнать виновников, главный редактор попробует отговориться: мол, они уже наказаны. В крайнем случае можно уволить, но не с волчьим билетом, а по собственному желанию. Разница.

Заместитель заведующего Отделом пропаганды ЦК тов. Севрук познакомил меня с кляузой Байбакова, потребовал объяснений и покаянной бумаги. Впрочем, тон разговора был отеческим, грешить не стану. Тут надо объяснить одну тонкость, отлично известную журналистам, но неведомую читателям. Ошибочная публикация опасна для работников отдела пропаганды не меньше, чем для автора: выходит, они плохо руководили мною или, того чище, пошли на поводу. Вот тов. Севрук и предложил: «Обязательно признай какую-нибудь ошибку, тогда мы закроем дело. Оно на контроле, мы обязаны доложить наверх, что автор все осознал».

У меня не было желания потакать Байбакову. В объяснении, отклонив его претензии, я написал:

«Оппонент обвиняет меня в том, что я не хочу замечать положительных изменений на железнодорожном транспорте. Такие изменения мне неизвестны. В 1981 году план по грузообороту опять недовыполнен, сорваны перевозки ряда важнейших грузов. И если напряжение на транспорте несколько уменьшилось, то это произошло не от улучшения его работы. Тут, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Дело в том, что в 1981 году довольно сильно сократилась сравнительно с 1980 годом добыча угля и руды, заготовка древесины, на большие величины не выполнен план по производству металла, удобрений, цемента, сборного железобетона, задание по сбору зерна. А ведь это самые массовые грузы, и легко представить себе, сколь напряженной оказалась бы ситуация на транспорте, если бы вся эта продукция была изготовлена в заданных объемах.

Не лучшим образом начался и 1982 год. Так, перевозки леса в нынешнем январе сократились против начала прошлого года. Если улучшения нет в жизни, я не мог сообщить о нем в очерке для успокоения моего оппонента.

Тов. Байбаков возмущен тем, что я будто бы смакую негативные явления, нагнетаю чего-то там такое, лью воду не на те мельницы. По моему разумению, было бы полезнее направить гнев не по адресу журналиста, рассказавшего о положении дел, а против управленческих решений, которые привели к массовой гибели народного добра и прочим фактам бесхозяйственности. Эти управленческие решения в очерке освещены, к ним прямо причастен Госплан, конкретные виновники названы поименно.

При первом чтении письма тов. Байбакова я объяснил себе личные выпады против меня раздражением, по-человечески понятным и извинительным. Теперь, поразмыслив хорошенько, вижу другое. Все письмо против моего очерка представляет собою в сущности политический донос, исполненный с высоким профессионализмом. И понадобился он ясно зачем: если не удается опровергнуть факты и выводы, содержащиеся в очерке, то надо представить автора злопыхателем, смакователем, противником строя и системы. Такие обвинения тов. Байбаков бросает даже не намеками, а открытым текстом. Все это нисколько не хорошо. Я не собираюсь ставить себя по общественному положению на одну высоту с председателем Госплана, но в желании служить отечеству, я, смею думать, равен и моему оппоненту, да и кому угодно другому».

В это время я уже знал по своим каналам информации, что очерк прочитан председателем Совета Министров Тихоновым. Вручая объяснение ответственному работнику ЦК Гаврилову, я спросил напрямик, каково мнение Тихонова.

Собеседник помялся, но все же сообщил:

— Не положительное.

Все понятно. Что бы я ни писал в объяснении, значения уже не имеет. На головокружительных высотах власти играют роль не доводы, а впечатления. У главы правительства сложилось обо мне, на беду, плохое впечатление, и поправить ничего нельзя. Ладно, леший с ним. В конце концов очерк-то по дикой случайности напечатан, теперь сам Тихонов не в силах отменить этот факт («Победителей не судят», — гордо сказал я Отто Лацису. Тот подтвердил: «Само собой. Их съедают без суда и следствия»).

Впрочем, представился случай поговорить с помощником премьера В. И. Власовым, ныне покойным. Спрашиваю, что меня ждет, мне это тоже интересно.

— А чего ты сам ждешь? — поинтересовался добрейший и интеллигентнейший Виктор Иванович.

— А Тихонов старенький, и надеюсь, что завтра он забудет не только про меня, но и про свой Совмин, — отвечаю.

Нет, оказывается, не так. Премьер жутко капризничал: «Мы приняли целое постановление по транспорту, а он все обо…» Однако по совету Виктора Ивановича шеф оставил наказание автора на усмотрение редактора. Тут я воспрянул духом: у редактора журнала я не служу, а у редактора газеты не провинился — кто ж меня накажет?

Более чем понятно: секретариат Союза писателей постановил и опубликовал в «Литгазете» (№ 12 за 1982 г.): очерк мой плохой, ошибочный. Перед выходом газеты друзья позвонили мне и утешили: «Остановить публикацию не в нашей власти, да и незачем — бесплатная реклама. У нас обычная вещь, когда писатели просят дать о себе разгромную рецензию с намеком на идеологические ошибки. Такая рецензия, бывает, сразу делает литературное имя».

Я счел возможным рассказать обо всей этой мышиной возне — все же история не совсем личная, она кое-что объясняет в наших хозяйственных бедах. Теперь вот думаю как мало мы любим время, в котором живем. Вот уж надо извиняться перед читателем за цитатку, по тем временам обязательную…