Вернемся мыслью года на четыре назад, вспомним, какими мы были тогда, в первую весну перестройки. Между властью и нами, многогрешными, соблюдался молчаливый уговор: начальники, большие и поменьше, сами ни на ноготок не верили, будто страна уверенно вползает в рай, и не заставляли верить других. Они отлично знали: встретятся два интеллигента, тем паче три — непременно станут поносить власть. Ну и на здоровье! Ты, главное, на службе не при на рожон, а у себя дома, на кухне чеши язык хоть до дыр. Ах, кухни, кухни! Вы поистине клубы безвременья, наши Гайд-парки, академии российской мысли. В ваших стенах прожиты лучшие часы жизни, за рюмкой чаю окончательно решены с друзьями все мировые вопросы. Целые поколения борцов стерты в лагерную пыль, пока общество отвоевало себе эту немалую свободу. И, право, жаль будет, если с успехами гласности кухонные симпозиумы отомрут за ненадобностью.

А тогда… Вы не забыли еще дискуссий тех дней, когда сыграли Шопена второму из малых секретарей, а, в сущности, целой выморочной эпохе. «Зима тревоги нашей позади, — витийствует эрудит. — Вот увидите, скоро напечатают потаенные книги. Сахаров с триумфом вернется из Горького. Уберемся из Афгана. Станем по-настоящему выбирать в парламент. Мы в депутаты тебя выдвинем — ты у нас самый умный». Предбудущий депутат в ответ покрутил пальцем у виска: «Неисправим. Жарь тебя на сковородке, и тут скажешь: вкусно пахнет. У меня другой прогноз: скоро будут карточки. Да-да, и не на одно мясо, как теперь. На сахар, на мыло, на утюги наконец». Тут уж вся честная компания начинает сверлить виски указательными пальцами…