Десять посадочных мест, толстый водитель в засаленной кипе, касса-копилка, радио и ручка дистанционного управления дверью системы «рычаг» — это такси маршрута Жопа — Большая Жопа.

Пассажирский комплект — минус один. За спиной водителя на двойной скамейке сидела пожилая женщина в религиозном прикиде. Женщина сопровождала внука лет пяти при кипе и пейсах. Пейсы короткие, кипа вязаная, женщина суровая. Обожжённое солнцем, тяжёлым трудом отмеченное лицо обрамлял глухой чёрный платок. В руках у женщины была потрёпанная Псалтырь.

Машина вздрогнула.

«Ийе рацОн милефанЕха» — зашуршали листки молитвенника. Вика закрыла глаза, склонилась к окну. Молитва прервалась. «Ежи еси на небеси» — повернула голову и упёрлась в чёрные глаза пожилой еврейки. Женщина ткнула в Вику Псалтырью:

— Подпоёшь? Это легко.

Улыбнулась, недобро глянув на короткую юбку девушки, и затянула: «Ине ма тОв у ма нАим… Как хорошо, как приятно жить братьям вместе!»

«Приехали, сейчас начнётся», — думала Вика, нелепо раскрывая рот под известную мелодию и шифрованные слова. Пассажиры такси затянули развесёлую дорожную, на сегодняшний день предписанную.

Пел кипастый водитель, пел аккуратный, интеллигентного вида дядечка, пел пузатый и засаленный во втором ряду, пел худой кадыкастый у окна, пел мужик в чёрном коротком пальто на задней скамейке. Даже эфиоп запел и захлопал в ладоши. Не пел только спящий богатырским сном в дальнем углу, ну и Вика. «Ине ма тов, ине ма тов ла ла ла». У Вики выходило: «ла ла ла бли-и-ин, щас начнётся, щас начнётся, почему я забыла наушники дома-а-а-а-а!» Когда последние «ла ла ла» отгремели, пожилая женщина подобрала юбки, резким мужицким движением подвинула жопу на край сиденья, раздвинув при этом для лучшего упора ноги, и, кивнув в сторону Вики, хлопнула водителя по плечу:

— Нет, ну понаехало, а?

Внук тряхнул пейсами в знак согласия с бабушкой. Водитель глянул на Вику и протянул всеобъемлюще: «да-а-а».

И началось: «Израиль и так маленький, на всех гоев не хватит; если уж приехал, то будь добр; я всё понимаю, но и своим не хватает; куда смотрит премьер-министр? Подумай о своих будущих детях; рай на земле; мессия постыдится заглянуть; в чужой монастырь; вали в свою Россию; все русские бляди; врачей на мыло; дипломы куплены; водка; ассимиляция; экзистенциализм».

При всём этом разгроме только водитель испытывал некоторые угрызения совести. Он изредка поглядывал на девушку через зеркало и всё свое участие ограничил междометиями и двусмысленными выражениями вроде: «С Божией помощью» и «кибенимат»*. Обернувшись к интеллигентному дяденьке, Вика пискнула было про сионизм и израильское гражданство. Дяденька хмыкнул и сделал передачу пузатому-засаленному. «Ты же могла поехать в Америку, например?» — принял мысль пузатый. «При чём здесь Америка?» — «А при том, — облокотившись на мощные, по-мужски расставленные колени, вещал религиозный оплот государства женского полу, — при том, что в Америке ты бы принесла больше пользы своему сионизму. Вы, гои, приезжаете сюда и думаете, что, платя налоги и рожая солдат, помогаете развитию государства. Но ваши солдаты отказываются служить, дети не хотят молиться, мужчины женятся на вас и забывают дорогу в синагогу, а страна заполняется полукровками, которые за пределы Тель-Авива не выезжают. Почему ты не перешла в иудаизм? Почему не соблюдаешь традиции? Потому что тебе насрать. Ты как заразная болезнь, поэтому сиди и слушай, может, такой позор заставит тебя хоть с места сдвинуться!»

«Да уж, завтра же побегу записываться в ешиву, мерзкая ты баба».

Впереди на дороге замаячила тень. Фары выхватили силуэт голосующего. Водитель начал сбавлять скорость.

— Тут же одно арабьё в округе! — забеспокоилась женщина.

— Арабы не голосуют, а у нас свободное место, убыток, — деловито ответил водитель, на ходу распахивая дверь.

В проёме нарисовался худой человек, почти мальчик, глаза блестят. Запинаясь, он начал говорить на английском. Пока путешественники всей гурьбой продирались сквозь дикий акцент, силясь понять, к чему клонит отрок, чёрной тенью метнулось к нему нечто и над плечом отрока показалось дуло автомата. Водитель нажал на газ, маршрутка дёрнулась, прогремел выстрел. Окно позади водителя разлетелось мелкими осколками. Пассажиры охнули, но не закричали. Из-за голосующего парня выдвинулась тень, ткнулась в темноту маршрутки.

— Что, блядь, жиды, не ссыте? — прозвучало на чистом русском.

Вооружённая армейским автоматом тень вскинула лапу, потянулась за самой доступной жертвой — религиозной женщиной, которая сидела аккурат напротив выхода, цапнула за руку, вытащила мордой к свету лампочки над ступеньками.

— Фу, бля, старуха.

Женщина плюхнулась на сиденье, пейсатый ребёнок кинулся к бабушке и зарылся у неё в боку.

Вика поняла, что ей пришел конец, и дёрнулась, вскочила в попытке укрыться в глубине маршрутки. Её грубо схватили за лодыжки. Она упала лицом на пол, уцепилась за сиденье. Четыре крепкие руки потянули за ноги, развели в стороны. Защищаясь, она подвела колени к животу, смыкая их, защищая оголившиеся бёдра, оторвала руку от сиденья в безумном порыве одёрнуть юбку, задравшуюся до живота. Головой пересчитала ступеньки маршрутки.

— Пошли, жидовская сука, расплатишься за своих…

Удара об асфальт не было. Вику вовремя подхватили и поставили на ноги. Дуло автомата нацелилось на водителя.

— Ю гоу, ай си. Ю стоп. Ай шут.5

Автомат дёрнулся, показал направление движения. Водитель даже не пошевелился. И тогда пустыню оглушил гавк:

— Шнеллер!6

С хлопающей на ходу дверью такси сорвалось с места. В зеркале заднего обзора была видна тень с подведёнными к лицу руками и угадывалось дуло автомата смотрящего вслед.

— Полиция, полиция… — Пальцы водителя перебирали клавиши телефона, установленного на передней панели, загорелся свет над приборной доской, осветил перекошенные лица пассажиров.

— Идиот, свет вырубай! — завопила старуха, прижимая к себе пейсатого, зарёванного малыша.

Свет погас, включилась громкая связь, зашипело:

— Отделение шесть пять шесть слушает.

— Маршрутное такси, захват заложника.

— Ваш идентификационный номер.

— Ноль, два, пять, шесть, восемь, девять, семьсот сорок четыре.

Пассажиры сидели в молчании, ловили каждый звук, исходящий из громкоговорителя. Угрожающая тень скрылась за поворотом, но водитель гнал, гнал так, как будто каждый километр приближал его к спасению, к заветной полиции, к дому, к безопасности. В телефоне крякнуло:

— Ноль два, что?

— Ноль, два, — про себя и громче: — пять, шесть, девять… нет, восемь, девять…

— Шесть, что дальше? Плохо слышно!

— Кибенимат7 — захват заложника, какой номер идентификации? Тридцать шестой километр, двадцать пятая трасса, Неватим — Димона…

— Мне нужен ваш идентификационный номер, — перебил телефон.

Водитель заревел:

— Ноль, два, пять, шесть, восемь, девять, семьсот сорок четыре!

Громкая связь кашлянула и вырубилась.

Шур-шур-шур — ногами по сухой траве. Слетела туфля, завязла в стеблях. Вика попробовала упираться, получила удар в зубы. Зашуршала трава под обмякшими ногами. Под руки, под руки, быстренько, волчьей тенью.

Водитель тормозил у обочины, колотил онемевший телефон.

— Не тормози! Нету тут сигнала, кати дальше! — заорал на него мужик в чёрном коротком пальто.

Взвизгнули шины по сухому асфальту, подняли облако пыли.

— А что они сказали? Кто-нибудь понял? — Аккуратненький дядечка окинул взглядом тёмный салон такси. Религиозная женщина повернулась к нему, пожала плечами:

— Арабский я бы поняла, но это даже не арабьё было. Неужели русские?

На задней скамейке заворочались, прочистили горло:

— Сказали, что ты для них старая. А потом сказали что-то вроде: пойдём, еврейка, будешь отвечать за свой народ.

— Еврейка? Кто еврейка?

«Блять, ни одного дерева!» Шуршала трава, переругивались голоса в темноте. «Тяжёлая стерва»! Ноги путались в цепких колючках. Вика повисла всем весом, зарылась коленями в поросли. «А ну встать, жидовка»! Железом в живот. «Воздух, воздух где?»

На заднем ряду зашевелилось, подвинули и запихнули в угол эфиопа. Без малейшего намёка на акцент:

— Разворачивай, водила, нас тут семеро мужиков, поехали за ними!

— Не-е-ет, — завизжала религиозная, — не сметь, у меня ребёнок!

— В машине останетесь! — гавкнул на неё молодой парень, выползавший с задних рядов. Плюхнулся на первое сиденье, потянулся к рулю. — Разворачивай.

Женщина повисла на плечах у водителя.

— Высади нас на остановке и разворачивай, звони в полицию! У меня ребёнок, не смей туда ехать!

Ожила трубка, зашипела связь.

— Отделение шесть пять шесть.

— Захват заложника, трасса двадцать пять.

— Переключаю.

Полилась музыка.

— До ближайшей остановки километра три, не успеем спасти девочку! — взмолился водитель. — Да и чё ты делать там будешь, в темноте-то?

— Скоро последний из Беер Шевы пройдёт, недолго ждать. Лучше в полицию звони. У них вертолёты, а вы безоружные!

— Да какая полиция?

Музыка прервалась:

— Отделение 656, слушаю.

— Твою налево, у нас захват заложников…

— Ваш номер.

— Грёбаный мир! Опять номер?

— Ноль, два, — зашептал пейсатый ребёнок.

— Ноль, два! — крикнула в трубку женщина.

— Ноль, два, пять, шесть, восемь, девять, семьсот сорок четыре! — медленно, с расстановкой повторил водитель номер своего паспорта. Шевеля губами, ему вторила женщина, шептал аккуратненький дядечка, кивали каждой цифре пузатый-потный, и кадыкастый, и тот, что в коротком чёрном пальто. Даже эфиоп, не понимая ни одного слова, раскачивался в такт общему порыву.

— Проверяю, — и полилась музыка.

— Что они проверяют? — недоумевал водила.

— Что это не подстава какая-нибудь, — ответил парень. — Слышь, разворачивай.

— Не-ет! — завопила женщина. — До остановки довези и делай что хочешь! Ребёнок у меня.

— Километра три ещё пилить! — Водитель озирался на пассажиров. Пассажиры молчали.

В телефоне щелкнуло:

— Отделение 656, слушаю.

— Это я вас слушаю! — рявкнул парень в трубку. — Маршрутное такси, трасса 25, Неватим-Димона, район Эль Ас`ам, нападение, автомат М16, захватили заложницу.

— Ваш идентификационный номер.

Такси взвыло в один голос, и на телефонный аппарат обрушился слаженный, как хор, поток ругательств.

«Высоко привязали. Как её теперь трахать-то?» — «Да она обосцалась вся, кому она нужна!» — «Серый, чё делать-то будем? Мочить, что ли?» — «Совсем долбанулся? Крест на бедре вырежи. Фотографируй». Вспышка. «Ты охуел со вспышкой?!» — «А как?»

Впереди показались огни придорожных фонарей, козырёк остановки. Такси воткнулось в землю, распахнулась дверь.

— Давай, давай, бабка, живее.

Грузная, широкобёдрая женщина неловко спрыгнула на дорогу, подхватила внука, сумку. Такси рвануло, дверь захлопнулась сама по себе, по инерции, чуть было не накрыв собою пейсатого детёныша. Описав широкую дугу, маршрутка развернулась. Бледное лицо кадыкастого мелькнуло в тёмном окне, проводило безумным взглядом оставшихся позади путников.

Женщина водрузила застывшего мальчика на скамейку. Осела рядом, подвинула к себе сумку, пошарила руками вокруг, нащупала ручонку внука и сжала ее. Ребёнок взвизгнул. Женщина зашептала молитву. Попыталась было закрыть глаза, сосредоточиться на словах. Мимо проехала машина. Женщина вскочила, замахала руками и только когда габаритные огни скрылись в темноте, поняла, что шанса у неё не было — машина ехала в обратном направлении, туда, куда минуту назад уехала её маршрутка. Она начала ходить по дороге, всматриваться в темноту, шептать заученные песни псалмов. Один, второй, третий — очень длинный, два раза. Четвёртый. Шум приближающегося автобуса. Беер Шева — Димона, раскрылись уютные двери.

Женщина поставила на ступеньки внука, вслед за ним сумку.

— Ты ничего не видел по дороге? Полиция? Вертолёты?

Водитель крякнул:

— Ты чего? Какие вертолёты? Одна сумасшедшая маршрутка промчалась навстречу! А что случилось-то?

Женщина заглянула в салон, обвела взглядом пассажиров.

— Вот деньги, давай билет.

Водитель принял деньги и, даже не пересчитав, нажал на кнопку, выполз талончик. Религиозная хищно схватила его, пробежала глазами.

— Поднимайся давай!

В ответ женщина всунула в руки ребёнка телефон и поцеловала его в кипастую макушку. Отступила на шаг от автобуса, прокричала:

— В Димоне позвонишь по последнему номеру. Это его мать, она заберёт.

Водитель сделал было попытку встать, но женщина отошла ещё на один шаг и выставила вперёд себя руку: стой.

— У меня твой номер. — Она показала ему билет. — Узнаю, что не довёз, найду и… Понял? А мне тут надо кое-что…

На этих словах она развернулась и пошла в обратном от Димоны направлении. Длинная юбка мешала идти, путались ноги, толстые ляжки тёрлись друг о друга, было больно. Тонкие городские чулки порвались о придорожную щебёнку в считанные минуты. Ещё было слышно, как зовет водитель, проклинает, просит, а чулки уже сбились в никчемную тряпку и запутались в сандалиях, выставили на обозрение артритные пальцы. Позади взревело, зашипела закрывающаяся дверь. Она обернулась лишь тогда, когда звук мотора начал понемногу стихать. Не оставил ли добрый человек ребёнка на остановке? Нет, пусто. Никто не плачет, не бежит за ней, не зовёт громким голосом.

Тогда она сорвала с ног остатки чулок, затянула потуже чёрный глухой платок на голове и пошла быстрее. Быстрее. Ещё быстрее.

«Как хорошо, как славно жить братьям вместе!

Это — как драгоценный елей на голове, стекающий на бороду,

бороду Ааронову, стекающий на края одежды его;

как роса Ермонская, сходящая на горы Сионские,

ибо там заповедал Господь благословение и жизнь на веки».

Псалом 132