Сцена из триллера: молодая мама приходит на открытую городскую площадку с двухлетним ребёнком, отпускает его побегать и вдруг, по неизвестной причине, слепнет.

Даю время на работу воображения.

А теперь настоящая история.

Не очень молодая, но тоже когда-то мама, приходит в открытый городской парк с собакой, оглядывается по сторонам и, зная, что совершает преступление, спускает собаку с поводка: «Парк такой пустой, а Пиня такой послушный, да и ноги уже не те ходить с ним — пусть побегает». Через пару минут у Валентины Николаевны случается первый из трёх последующих инсультов, и она слепнет.

Она понимает, что паниковать бессмысленно, а так хочется!

Еле сдерживая подступающие слёзы, она нащупывает в кармане пальто телефон. Уставшие пальцы скользят по гладкой поверхности сенсорного экрана — даже имея зрение, Валентина не всегда могла с ним справиться.

Слышно, как бегает по парку Пиня, шуршит по траве лапами. Она вытягивает руку, щупает вокруг себя воздух и почему-то вспоминает утренний разговор с дочерью.

— Да, он кастрированный, все прививки, — дочь говорит по телефону. — Порода? Пинчер, поэтому и Пиня, понимаете?

Пиня кладёт свою голову на стол и печально смотрит на Валентину, та отщипывает кусочек хлебушка и украдкой следит за передвижениями дочери по кухне.

— Нет, мы не можем его привезти, у меня мама болеет, я её одну не могу оставить. Поэтому и отдаём. Мы же его сами выкормили, малышом взяли! Он ещё… Нашли? Нет, что вы, не нашли, нам это… знакомые отдали, у них собака родами померла, им тяжело было.

Валентина Николаевна кладёт перед Пиней кусочек, тот исчезает в пасти. Пиня делает полшага и пересекает маленькую кухню, радуется, толкает дочь и снова кладёт голову на скатерть.

— Мама!

Валентина Николаевна вздрагивает и виновато смотрит на дочь, Пиня тоже, но голову со стола не убирает.

— Мама, — прикрывая трубку рукой, — нельзя кормить его хлебом!

— Да кто кормит?

— Мама, ну не ты же потом эти кучи слоновьи по дому собираешь! — Дочь забывается в досаде и взмахивает обеими руками, телефон описывает полукруг перед пининой мордой. — Ты видела, как он серит?!

Тут же опомнившись, в трубку:

— Алло? Это я не про… Ну вот, бросили. Вот же я дура! Нервы совсем ни к чёрту!

Дочь досадует на себя, на телефон, в её голосе чувствуется солёная горечь.

Валентина даёт Пине ещё кусочек.

— Мама! Ну что мне с тобою делать?!

— Давай оставим его, пожалуйста.

— Мама, если ты хочешь жить со мной — то без него. А сама ты жить уже не можешь. Нам нечем оплачивать две квартиры, мама!

— Ну вспомни, как мы его нашли в коробке, такого маленького, чуть больше котёнка, как кормили из сосочки, как пеленали его, кто же мог подумать, что он не пинчер, а такой волкодав огромный! Даже папа…

— Ой, не говори мне за папу!

— Папе бы не понравилось, что мы с ним вот так.

— Папа мечтал от него избавиться! Он объявления клеил!

— Неправда, я бы заметила!

— Ты? Заметила? Не смеши меня!

Дочь не унимается, продолжает:

— А после того как он тебя с ног сбил и тогда ещё, когда повалил — он усыпить его хотел, тайком от тебя.

— Неправда, как бы он мне объяснил? Как бы он мне в глаза…

— Сказал бы, что сорвался с поводка, и машиной сбило, делов-то тебя обмануть?!

Валентина Николаевна встаёт и идёт в ванную. Пиня неуклюже следует за ней, перегораживает собою проход, встаёт между женщинами, и дочь не смеет приблизиться.

Валентина кричит:

— Ну давай переедем на периферию, в какой-нибудь Кармиэль? Там всё очень дёшево, и я смогу с ним много гулять.

Она с надеждой смотрит на дочь, выглядывая из ванной комнаты, под глазами у неё свежие потёки краски.

— Ты уже ни с кем гулять не в состоянии, мама. А я точно найду там работу, да, ждут меня там?

— Везде что-то есть.

— А замуж? В той дыре, куда мы из-за него переедем, я смогу кого-то найти или мне в центр ездить? Тебе вообще кто важнее, мама, я или он?

— А тебе?

Валентина Николаевна зовёт:

— Пиня, Пиня, домой!

Под пустую руку, замершую в воздухе, ныряет большая голова, поднимает её, прижимается тёплым телом, тяжело и громко дышит. Валентина может ощутить на лице пар, исходящий из огромной пасти.  Валентина Николаевна встаёт, держится за ошейник, это удобно, он почти достаёт ей до талии.

— Домой, Пинечка, домой.

Проходит несколько минут, и Пиня наконец понимает, кто сегодня ведёт, делает шаг, ещё шаг, Валентина послушно, но неуверенно следует за ним. В голове у неё что-то шумит, и этот шум, и тёплая шерсть пининой шеи, и гладкая кожа широкого ошейника, который они выбирали с мужем вместе незадолго до его смерти — всё это придаёт ей уверенности, не позволяет окунуться в темноту паники и беспомощности. Пиня замедляет шаг.

— Я иду, я иду, — говорит она то ли собаке, то ли мужу, которого рядом нет.

Пиня привёл маму домой, посадил в кресло, и дочь далеко не сразу поняла, что в доме не так. Только через час она смогла оторваться от компьютера, тяжело поднялась и, в очередной раз споткнувшись по дороге из туалета в кухню, к холодильнику и снова в туалет, заметила и Пиню, и маму, замершую в кресле.

Скорая застала Валентину живой. Дочь мяла в руках окоченевшие мамины пальцы, с благодарность смотрела на притихшего за занавесками Пиню — он умел найти себе место так, чтобы не пугать гостей.

— Мама, мама, ты слышишь меня?

Валентина Николаевна слышит.

— Мама, я соврала про папу, он не хотел убивать его, слышишь?

— Я знаю, — выдыхает Валентина.

— И объявления он не клеил. Он их никогда не клеил, это я их клеила, мама…

Валентина хочет попросить дочь, попросить дочь… Третий инсульт лишает её речи, обескураживает, сбивает наповал, «что же я хотела, что? попросить дочь о…»

Носилки поднимают вверх, дочь разжимает сухие мамины пальцы и быстро, ни секунды не стесняясь присутствия врачей, снимает с маминой руки кольцо с изумрудом, папин подарок, редкая вещь, вдруг затеряется.

Валентина хочет попросить дочь, попросить дочь о Пине… Но она ощущает непривычную лёгкость на пальце, внезапное одиночество как физическую боль, как приговор и просит о Пине Бога.

Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.