Пытаясь спастись, я бежал к скале.

Но скала отказала в приюте мне.

Она крикнула: «Здесь не спрячешься ты!

Нет, нигде не спрячешься ты…»

Вершины горной цепи Санта-Моника в целом не подходят для жизни. Торговые центры далеко. Дороги опасные, кое-где идут чуть ли не вертикально. Однако здесь, наверху, много домов. И перенаселенность была тому лишь косвенной причиной.

Перенаселенность создала города.

Вид, открывавшийся с вершины в ночь с понедельника на вторник, оказался совершенно невероятным. На одном склоне – и ниже – раскинулся Лос-Анджелес, с другой стороны лежала долина Сан-Фернандо. Ночью города напоминали ковры, сотканные из многоцветных огней: они тянулись до самого горизонта. Шоссе превращались в бурлящие реки тьмы. Казалось, что весь мир стал единым мегаполисом, и как же это было здорово!

А на гребне оставались незанятые места. На закате Марк, Фрэнк и Джоанна свернули с Малхолланд-драйв и покатили на мотоциклах вверх по склону. Лагерь разбили среди скал, чтобы их не заметили случайные патрули – в паре кварталов отсюда.

Стоунер обошел вершину горы, внимательно оглядел склоны и глубокомысленно кивнул. Не добраться. Слишком велика опасность грязевых оползней. Не то чтоб их хоть сколько-то волновало, почему никто не построил себе коттедж, но Фрэнку не нравилось, когда на возникший у него вопрос не находилось ответа. Он вернулся туда, где Марк и Джоанна устанавливали походную плитку.

– Возможно, у нас нервные соседи, – заявил он. – Давайте поедим засветло. Как стемнеет – никаких фонарей или огней.

– Не понимаю… – начал Марк.

Но девушка нетерпеливо перебила:

– Пойми, ближайшие дома находятся далеко от полицейского участка. Те, кто сюда забредает, должны пугать жителей. Нам вовсе незачем коротать время у шерифа Малибу, тем более – сейчас, накануне Дня Порции Мороженого.

И она отошла, чтобы прочесть инструкцию к замороженным продуктам, которыми они запаслись. Джоанна готовила паршиво, но, если бы предоставила это своему бойфренду, он бы сварганил обед по своему усмотрению – может, очень вкусный, а может, и наоборот. Если следовать инструкции, наверняка получится что-нибудь съедобное, а она жутко проголодалась.

Она посмотрела на парней. Фрэнк возвышался над Марком. Высокий, сильный, физически привлекательный. Джоанна чувствовала это и прежде. Должно быть, он чертовски хорош в постели.

Но Джоанне никогда не приходило в голову, что она живет не с тем мужчиной. Сейчас эта мысль ее озадачила. Марк… он оказался очень забавным. Она не могла ответить на вопрос, любит ли она его, поскольку не знала, что такое любовь, зато в постели им было хорошо, и они редко трепали друг другу нервы. И откуда взялась внезапная тяга к Фрэнку?

Она вывалила бефстроганов в кастрюлю и, наклонив голову, украдкой улыбнулась. Парни тут же пристанут к ней, а ей совершенно не хотелось объяснять причину своей радости. Но почему же все-таки Стоунер?..

Внезапно она забеспокоилась. Родители Джоанны принадлежали к верхней прослойке среднего класса и дали дочери прекрасное образование. Пользы оно приносило ей немного, но в ней развилась любознательность. Особенно ее интересовали люди, в том числе и собственная персона.

– Местечко идеальное, – сказал Марк.

Фрэнк неодобрительно хмыкнул.

– Нет? А почему? Где, по-твоему, лучше? – спросил Ческу.

Он сам нашел этот участок и очень собой гордился.

– В Мохаве, – рассеянно ответил приятель. Он расстелил спальный мешок и плюхнулся на него. – Но туда путь неблизкий. Кстати, плита под нами плохая.

– Плита? – повторила Джоанна.

– Тектоническая, – объяснил Марк. – Континенты плавают на поверхности расплавленного камня в недрах Земли, и все такое…

Стоунер вполуха слушал Ческу. Не было смысла поправлять парня. Но в Мохаве точно понадежнее. Пустыня расположена на североамериканской плите. Лос-Анджелес и Баха-Калифорния – на другой. Они соединяются близ Сан-Андреаса. Если Молот ударит, последний сразу же придет в движение. Тряхнет и окрестности, но остальную территорию Северной Америки – в меньшей степени.

Пустые умствования! Фрэнк связался с ЛРД: вероятность столкновения Молота с Землей – чрезвычайно мала. Ехать по шоссе и то опаснее. Затея с вылазкой в горы – просто тренировочный поход, но Стоунер привык делать все правильно. Он настоял, чтобы Джоанна поехала на собственном байке, хотя она предпочла бы прижаться к Марку, оседлавшему своего «железного коня».

В общем, она взяли три мотоцикла, поскольку одного могли лишиться.

– Пожалуй, наша тренировка себя оправдает.

– А? – Девушка возилась с плиткой.

Та загудела. День клонился к вечеру.

– Подготовиться к падению цивилизации – вовсе не глупость, – продолжал он. – В следующий раз к Земле полетит не Молот, а еще что-нибудь похлеще. Иначе и быть не может. Короче, читайте газеты.

«Ясно, – сказала себе Джоанна, – он заставляет меня думать в этом направлении. А если все вокруг и впрямь рухнет, есть смысл оказаться рядом с Фрэнком, а не с Марком».

А ведь именно Стоунер убеждал их отправиться в Мохаве. Но Ческу отговорил его. Марк не полностью проникся страхом Молота – не хотел выглядеть глупым паникером.

Они пообедали раньше, чем обычно. Когда покончили с едой, света оставалось достаточно для того, чтобы вымыть посуду. Почти стемнело, и они улеглись в спальники. Теперь они смотрели на закат над Тихим океаном – глядели на небо до тех пор, пока не стало прохладно и им не пришлось спрятаться в мешки с головой. Джоанна взяла свой личный спальник и не стала пристегивать его к мешку Марка, хотя на привалах они спали вместе.

На западе совсем стемнело. Одна за другой загорелись звезды. А затем – на востоке – что-то засверкало. Зарево смешалось с ярким сиянием Лос-Анджелеса и постепенно к полуночи затмило огни города, в небе словно бушевало ослепительное северное сияние. Оно разгоралось все сильнее, и лишь немногие звезды проглядывали сквозь окутавший Землю хвост кометы.

Марк, Джоанна и Фрэнк тихо болтали. Вокруг стрекотали сверчки. Днем – хотя Ческу и Стоунер об этом не сговаривались – они хорошо отдохнули. Дневной сон был признанием того, что им уже перевалило за тридцать, и они ощущают свой возраст.

Фрэнк травил байки о том, каким образом может настать конец света. Марк перебивал его: высказывал собственную точку зрения, что-то добавлял или пытался угадать, что намеревался сказать его друг.

Джоанна слушала их с нарастающим нетерпением. Она замолчала, размышляя. Ее бойфренд всегда вел себя так. Но никогда прежде ее это не раздражало. Почему же сейчас он ее злит? Значит, ничего не меняется.

«О-хо-хо, – подумала она, – женский инстинкт? Стремление иметь возле себя самого сильного самца? Ерунда. И это не стыкуется с ее философией. Она – полностью раскрепощенная, свободная и самостоятельная, сама определяющая, как сложится ее жизнь».

Но противоречие уже натолкнуло ее на другие мысли. Ей еще нет тридцати, но скоро будет, а чего она достигла? Что она делает? Так дальше продолжаться не может. Зашибать где-нибудь несколько долларов, когда Марк торчит дома без работы или с ревом носится по Штатам на мотоцикле… Мило, конечно, но пора бы заняться чем-то серьезным, найти себе постоянный заработок…

– Спорим, я сложу рюкзаки за две минуты, – сказал Марк. – Джо, хочешь кофе? Джо?

Совсем рассвело. Фрэнк и Джоанна еще спали. Ческу улыбался, как будто выиграл соревнования. Он с наслаждением наблюдал, как разгорается рассвет. Такое нечасто случалось в последнее время. И сегодняшний сиял колдовским сиянием. Лучи солнца чуть меркли, приобретали несколько иной оттенок, пройдя сквозь пыль и газы, принесенные к Земле из космических далей.

Марку пришло в голову, что если он позавтракает прямо сейчас, то успеет добраться до ближайшей телефонной будки и застать Харви дома. Рэндолл приглашал его присоединиться к команде новостников, фиксирующих светопреставление, но Ческу мялся. Он и сейчас еще не решил.

Он разжег плитку, поставил на нее кастрюли, подумал, не разбудить ли остальных, и залез обратно в спальник.

Его разбудил запах жарящегося бекона.

– Не стал звонить Харви, а? – спросила Джоанна.

Он старательно потянулся.

– Я решил, что лучше смотреть новости, чем снимать их. Знаешь, где сейчас лучший в мире вид? На экране телевизора.

Фрэнк с любопытством наблюдал за ним. Потом мотнул головой, показывая, на какую высоту поднялось солнце. А когда Ческу зевнул, произнес:

– Посмотри на часы.

Почти десять! У Марка так вытянулось лицо, что Джоанна расхохоталась.

– Мы все пропустим! – пожаловался ее бойфренд.

– Теперь нет никакого смысла мчаться куда-то, – заявил Стоунер. – Не переживай, передачу будут повторять месяц напролет.

– Можно постучаться в какой-нибудь из вон тех домов, – предложил Ческу.

Но Джоанна и Фрэнк высмеяли его, и он был вынужден признать, что на такую выходку у него не хватит смелости. Они быстро поели, а затем Марк откупорил бутылку «Строберри-Хилл» и пустил ее по кругу. На вкус вино оказалось превосходным – оно было с фруктовым послевкусием: прямо сок, какой пьешь по утрам, но только покрепче.

– Нам лучше собраться и… – Стоунер запнулся на полуслове.

Над океаном полыхнула вспышка. Пока еще очень высоко, однако световое пятно стремительно летело вниз.

Мужчины резко замолчали. Разговор оборвался. Джоанна в тревоге подняла взгляд и перевела его на Стоунера. Фрэнк никогда ничего не боялся. Что-то случилось?

Она быстро обернулась, ожидая узреть Чарльза Мэнсона, несущегося к ним с циркулярной пилой в руках. И наконец посмотрела туда, куда глазели Стоунер и Ческу.

На юге стремительно катилось вниз голубовато-белое карликовое солнце, далеко за плоским тихоокеанским горизонтом. Оно оставляло за собой горящий след. Спустя секунду после его исчезновения нечто вроде луча прожектора ударило туда, откуда оно скатилось. Он поднимался все выше и выше и вскоре совсем исчез из вида.

Потом одно, два, три мгновения ничего не происходило.

– День Пор… – начал Марк.

Где-то за пределами мира вспыхнула белая шаровая молния.

– …Мороженого. Это на самом деле! – засмеялся Ческу. – Надо двигать…

– Чушь! – рявкнул Фрэнк достаточно громко, чтобы привлечь внимание Джоанны и Марка. – Начнется землетрясение. Ложитесь. Подстелите спальники… нет, залезьте в них. Оставайтесь на открытом пространстве. Джоанна, иди сюда, я застегну твой мешок. Приятель, ты там, подальше.

И Стоунер кинулся к мотоциклам. Первый он осторожно положил на бок, то же самое проделал и с другим. Действовал он быстро и решительно. Вернулся к байку Джоанны и откатил его подальше.

В небе вспыхнули три белые точки. Две погасли…

Третья, самая яркая, вероятно, коснулась земли на юго-востоке. Фрэнк глядел на часы, отсчитывая секунды. Джоанна и Марк в безопасности. Стойнер притащил свой спальник, забрался в него и лег. Вытащил темные очки. Надел. То же сделали и остальные. В объемистом мешке Стоунер казался очень толстым. Из-за очков его лицо сделалось непроницаемым. Он вытянулся на спине, подложив под голову мощные руки.

– Классное зрелище.

– Ага. Стражам Кометы наверняка бы понравилось, – отозвался Ческу. – Интересно, где сейчас Харви? Хорошо, что я не согласился присоединиться к его группе. Нам тут, наверное, ничего не угрожает. Если горы не обрушатся.

– Заткнись, – сказала Джоанна. – Заткнись. Заткнись, – еле слышно повторила она. Она шептала, и ее шепот утонул в надвигающемся грохоте.

И горы действительно пустились в пляс.

В центре связи ЛРД яблоку негде было упасть: репортеры со спецпропусками, приятели директора, даже сотрудники Лаборатории – Чарльз Шарпс, Дэн Форрестер.

Экраны ярко светились. Изображение было не того качества, как хотелось бы. Ионизированный хвост взбудоражил верхние слои атмосферы, и картинка размывалась и рябила.

«Не имеет значения», – подумал Шарпс, – на борту «Аполлона» делаются записи, и позднее, получив их, мы все восстановим. Кроме того, идет съемка с помощью телескопа. Через час мы будем знать о кометах больше, чем узнали за предыдущие сто тысяч лет».

Эта мысль отрезвляла, но Чарльз к ней привык. То же самое относилось и к планетам, и к Солнечной системе в целом. Прежде чем люди начали выходить в космос (или посылать туда автоматические зонды), им приходилось догадываться, как устроена Вселенная. Теперь догадки сменило знание.

Последующим поколениям уже не сделать столько открытий, потому что они будут постигать космос, не изучая его, а читая учебники и даже детские книжки.

«Не то что я – я рос, когда мы блуждали в потемках. Господи, в какое великолепное время я живу! Какое счастье!»

Электронные часы отсчитывали секунды. Стеклянный экран с нанесенной на него картой мира показывал местонахождение «Аполлона» в данный момент.

«Аполлона – Союза», – напомнил себе Шарпс и ухмыльнулся: друг без друга те были беспомощны. Соперничество между США и Советами по-прежнему иногда приносило пользу. Изредка. Хотя бы ту, что принуждало обе стороны к сотрудничеству.

«Жаль, что у нас проблемы со связью. Запасы энергии на борту «Молотлэба» истощаются. Этого мы не предусмотрели – а должны были. Но когда мы планировали работу, мы не предполагали, что комета пройдет так близко».

– Где она находится сейчас? – спросил он вслух.

Форрестер оторвался от компьютерной консоли.

– Трудно сказать. – Пальцы ученого забегали по клавишам: так Пауэр Биггс играл на органе в Миланском соборе. – Если бы самые свежие данные были верны, я бы ответил. Самая точная оценка составляет примерно тысячу километров… К сожалению, я не могу оперировать этими цифрами. А еще есть те данные, которые я отбросил раньше, поскольку они тоже не могли быть правильными… Имеется еще множество «если».

– М-да.

– Фотографирование… фильтр номер тридцать один… вручную…

Шарпс и Форрестер с трудом узнали голос Деланти.

– Ваше достижение, – сказал Дэн.

– Мое? Что именно?

– Чтобы в полет впервые был направлен чернокожий астронавт, – объяснил ученый, внимательно изучая кривые на экране осциллоскопа.

Затем он что-то подкрутил, и качество одной из картинок значительно улучшилось.

Чарльз уставился на летящее к ним облако. Оно смахивало на скопление размытых серых пятен, но планетолог понимал: боковой скос у объекта отсутствовал.

Часы неумолимо отсчитывали секунды.

– Где же Молот? – встрепенулся Шарпс.

Форрестер ничего не ответил.

– …прохождение внешнего края ядра. Земля, я повторяю… внешний… невозможно… вероятно столкновение… – голос пропал.

– «Молотлэб», говорит Хьюстон, вас неслышно, врубите на передатчик полную мощность и повторите сообщение…

Секунды убегали в прошлое. Внезапно изображения на экранах дрогнули, расплылись и сделались ярче, отчетливее – на борту «Аполлона» задействовали главный телескоп и включили передатчик на максимум.

– Ядро приближается! – прокричал Джонни Бейкер. – Похоже, оно столкнется с Землей…

Рик держал в поле обзора главного телескопа голову кометы. И она увеличивалась в размерах: в водовороте тумана появились какие-то очертания – крупных и мелких обломков, каменных глыб, реактивных газовых потоков… Все менялось на глазах. Вдруг картинка качнулась вниз, и на экранах появилась Земля.

В разных точках на ее поверхности вспыхнуло пламя. Долгое мгновение, которое показалось вечностью, все экраны транслировали одно и то же: планету, усеянную ослепительными вспышками.

Вот что навсегда впечаталось в память Чарльза. Всполохи на поверхности Атлантического океана. Европа, усеянная огненными пятнами, самое большое – в Средиземном море. Пламя вспыхнуло и посреди Мексиканского залива. Все, что находилось дальше к западу, оставалось вне «Аполлона», но пальцы Дэна продолжали порхать по клавишам. Все сведения из любого источника тотчас вводились в компьютер.

Из динамика неслись крики. На нескольких каналах трансляция прервалась: стрекотала статика.

– Над нами шаровая молния! – раздалось сквозь треск.

– Где? – спросил Форрестер рассеянно, но достаточно громко, чтобы перекрыть гул, царивший в помещении.

– Мы потеряли связь с «Аполлоном». Последнее сообщение от них было: «Шаровая молния на юго-востоке». И потом: «Над нами шаровая молния». И больше ничего, – ответил кто-то.

– Благодарю, – произнес ученый.

– Хьюстон, на Мексиканский залив пришелся сильный удар! Повторяю, крупное столкновение в трехстах милях к юго-востоку от вас. Просим выслать вертолет за нашими семьями.

– Господи, как может Бейкер говорить сейчас так хладнокровно? – запричитал тот же голос.

«Что там за остолоп вякает? – подумал Шарпс. – Наверное, новичок, никогда не слышавший, как общаются астронавты в критической ситуации». – Он взглянул на Форрестера.

Дэн кивнул:

– Молот ударил.

Но картинка на телеэкранах уже пропала, а треск разрядов полностью заглушил все вокруг.

В двух тысячах миль к северо-востоку от Пасадины в бетонной норе, в пятидесяти футах под землей майор Беннет Ростен лениво поглаживал висящий на бедре пистолет. Затем он сосредоточился, напрягся, его руки легли на консоль запуска ракеты «Минитмен». Они безостановочно блуждали по клавишам, после чего одна рука коснулась ключа, висевшего на цепочке на шее.

«Ну и ну, – сказал себе Ростен, – под влиянием Старика я сделался нервным».

Да, он был на взводе, но у него имелось оправдание. Прошлой ночью ему позвонил генерал Томас Бэмбридж. Нечасто главнокомандующий стратегической авиацией беседует с командиром ракетной эскадрильи.

Приказ Бэмбриджа был краток:

– Завтра в пусковой шахте дежурить будете вы. И к сведению: на «Зеркале» буду я.

– Черт возьми, – выругался подчиненный. – Сэр… это Оно?

– Вероятно, нет, – ответил тот и объяснил ситуацию.

Что не внушило оптимизма. Если русские действительно считали, что Штаты слепы и беспомощны…

Он посмотрел налево. Его напарник, капитан Гарольд Люс, сидел у соседней консоли. Пункт управления находился глубоко под землей. Защищенный бетоном и сталью, бункер мог запросто выдержать близкий взрыв ядерной бомбы. Чтобы запустить своих «птичек», дежурные должны были одновременно повернуть ключи и нажать кнопки. Автоматика не позволяла в одиночку осуществить запуск ракеты.

Капитан Люс развалился в кресле. Перед ним лежали книги: сейчас он вроде бы изучал искусство Востока. Коллекционирование ученых степеней было обычным развлечением тех, кому приходилось дежурить в пусковых шахтах, но как мог Гарольд заниматься этим сегодня, когда неофициально объявлена боевая тревога?

– Эй, Гар… – позвал Ростен.

– Да, капитан.

– Предполагалось, что приказ касается и тебя тоже.

– Я начеку. Ничего не случится. Вот увидишь.

– Господи, надеюсь, что нет.

Беннет подумал об оставшихся в Мизуле жене и четверых детях. Раньше они отвергали предложение переехать в Монтану, но теперь им там очень нравилось. Громадные просторы, чистое небо, никаких проблем мегаполисов.

– Хотел бы я, чтобы…

Ростену помешал договорить безликий голос из закрытого проволочной решеткой динамика под потолком:

– Внимание, объявляется боевая тревога! Это – не учебная тревога. Код: 78-43-76854-87902-1735 Зулус. Боевая тревога. Полная готовность к залпу.

Бетонную шахту заполнил вой сирен. Майор услышал стук: по стальной лестнице сбежал сержант и захлопнул дверь – огромную, как в банковских хранилищах, производства «Мослер сейф Компани». Парень отрезал бункер от внешнего мира, быстро набрав нужную комбинацию на цифровом диске входа.

Теперь никто не сможет войти сюда, не взорвав дверь.

Потом, согласно уставу, сержант поставил автомат на боевой взвод и встал спиной к стальной створке. Лицо у него было суровое. Он замер в напряженной позе, стараясь проглотить ком в горле и пытаясь не выказать страха, который буквально разъедал внутренности.

Ростен набрал, нажимая кнопки на консоли, код подтверждения и вскрыл опечатанный конверт из журнала приказов. Люс в своем отсеке последовал его примеру.

– Подтверждаю, что полученный код – подлинный, – сказал Гарольд.

– Подлинный, – отчеканил Беннет и приказал: – Вставить ключ!

Они синхронно сняли ключи с шеи и вставили их в обрамленные красной рамкой пазы на консолях. (Если ключ вставляешь и поворачиваешь до первого щелчка, его уже не вытащить. Для этого понадобились бы другие образцы, которых ни у Люса, ни у Ростена не было. Таковы порядки в стратегической авиации.)

– По моему отсчету, – произнес майор. – Один, два.

Они повернули ключи: два щелчка – и принялись ждать, – не поворачивая их. Пока.

В Калифорнии наступил полдень, а на островах Греции – вечер. Двое мужчин долезли до вершины гранитной скалы, и в тот же миг солнце скрылось за горизонтом. На востоке зажглась первая звезда. Далеко внизу крестьяне ехали на перегруженных сверх всякой меры осликах, которые плелись по лабиринту низких каменных стен, обрамленных виноградником.

Сумерки окутали раскопки Акротири. Дикая мешанина: домишки с белеными глинобитными стенами, построенные, возможно, десять тысяч лет назад… на холме – венецианская крепость, рядом с древней византийской церковью – современная школа, а в низине лагерь археологов. На этом острове Виллис и Макдональд и открыли свою Атлантиду.

С вершины скалы их палатка почти не видна. На западе внезапно замигала звезда, за ней – другая.

– Началось, – констатировал Макдональд.

Засопев, Александр Виллис опустился на валун. Он был слегка раздражен. Хотя ему исполнилось двадцать четыре года и он считал, что находится в хорошей форме, часовой подъем изрядно его вымотал. Зато напарник тащил его вперед и даже помог забраться на вершину. Кстати, он, Макдональд, чьи темно-рыжие волосы давно поредели, открыв огромную, дочерна загорелую лысину, вообще не запыхался. Он сам наработал свою силу: труд археолога тяжелее работы землекопа.

Теперь они оба сидели по-турецки и глядели на запад, наблюдая за светопреставлением.

Две тысячи восемьсот футов над уровнем моря, в самой высокой точке странного острова, имя которому Тира. Гранитная глыба носила различные названия при сменявших одна другую цивилизациях и многое претерпела. Теперь ее окрестили Горой пророка Илии.

А над водой тоже сгущались сумерки. Залив был круглый, окруженный тысячефутовыми утесами – кальдера, след вулканического извержения, некогда погубившего две трети острова, уничтожившего минойскую империю и породившего легенду об Атлантиде. Теперь там высился «новый» участок суши, безобразный и голый. Греки называли его Выжженным и знали, что когда-нибудь он тоже станет эпицентром очередного извержения, как много раз бывало с Тирой.

На водах мерцали огненные блики: небо пылало бело-голубыми всполохами. На западе угасало золотое сияние, но его сменила не чернота, а диковинное зелено-оранжевое зарево: фон для падения космических тел. Фаэтон снова мчался на колеснице Солнца…

И метеоры летели вниз каждые несколько секунд! Ледяные осколки врезались в атмосферу и сгорали, окутавшись пламенем. Мчались и снеговые комья, окутанные зеленоватым маревом. Земля глубоко погрузилась в оболочку кометы Хамнера – Брауна.

– Странное у нас увлечение, – произнес Виллис.

– Наблюдение за небом? Мне всегда это нравилось, – ответил Макдональд. – Вы ведь никогда не видели, чтобы я сидел сиднем в Нью-Йорке, да? Пустыни, места, где воздух ясен и чист, где человек на протяжении десяти тысяч лет любовался звездами – вот где можно обнаружить следы древних культур. Но я еще ни разу не видел такого зрелища.

– Хотел бы я знать, не так ли оно выглядело, когда… Вы же понимаете меня, верно?

Макдональд пожал плечами. Почти стемнело.

– Платон ни о чем подобном не упоминал. Но в мифах хеттов говорится о каменном боге, рожденным морем и бросившем вызов высшим силам… Вероятно, таким образом древним увиделось облако. Или взять некоторые отрывки из Библии – кое-что можно расценивать как свидетельства очевидцев, только находились они вдали от «ока бури». Кому охота оказаться поблизости во время извержения Тиры!

Виллис промолчал: он не мог оторвать взгляда от гигантской изумрудной полосы, рассекающей небосвод. Она поднималась, росла, а спустя мгновение ярко вспыхнула и погасла. Парень внезапно понял, что смотрит на восток. Его губы беззвучно зашевелились.

– Мак! Обернитесь!

Напарник так и поступил.

Теперь запекшееся небо поднималось, будто занавес, и можно было заглянуть под его нижний «край». Безупречно ровный и прямой он раскинулся в нескольких градусах над горизонтом. Вверху зеленым и оранжевым сияла оболочка кометы. Внизу во тьме горели звезды.

– Тень Земли, – вымолвил Макдональд. – Жаль, жена не дожила. Еще бы год…

Позади что-то вроде бы ослепительно полыхнуло. Виллис оглянулся. Вспышка медленно угасала, на она была еще настолько яркой, что на нее невозможно было смотреть. Она затмевала собой все прочее. Александр уставился на нее.

«Господи, что это такое? Она опускается… а сейчас потухла».

– Надеюсь, вы зажмурились, – сказал Макдональд.

Виллис ничего не видел – лишь ощущал сильнейшую боль. Он заморгал, но ничего не помогало.

– По-моему, я ослеп, – сказал он.

Затем протянул руку и похлопал по валуну в надежде, что ему станет легче, когда он почувствует руку другого человека.

– Не думаю, сейчас уже ничего не имеет значения, – негромко проговорил Макдональд.

Быстро вспыхнула ярость – и тотчас исчезла. Виллис быстро понял, что тот имел в виду. Пальцы Мака обхватили его запястье… и Александр покорно пошел за товарищем.

– Держите меня покрепче. Я вам все расскажу.

– Ладно.

Макдональд торопливо заговорил:

– Когда свет погас, я открыл глаза. На секунду мне показалось, что я вижу нечто вроде фиолетового прожектора, шарящего лучом по небу. Затем луч растаял в воздухе. Но шел он из-за горизонта. У нас еще есть время.

– Не везет острову, – пробормотал Виллис.

Сейчас он ничего не видел, даже тьмы.

– Вас никогда не удивляло, почему люди по сей день строят здесь жилище? Некоторым домам не одна сотня лет. Через каждые несколько столетий – извержение. Но народ постоянно сюда возвращается. А насчет того, что нам следует делать… что ж, Алекс, вот и цунами. Волна становится выше. Не знаю, поднимется она на ту высоту, где мы сейчас находимся, или нет. Хотя… приготовьтесь к первому удару. Соберитесь с силами.

– А ведь будет и землетрясение. Наверное, наступает конец греческой цивилизации.

– И не только. И появится свежая легенда об Атлантиде… Если кто-нибудь выживет, чтобы поведать о катастрофе. Занавес по-прежнему поднимается. На западе – потоки света, исходящие от ядра. На востоке – черная тень Земли. Повсюду метеоры… – Голос Макдональда оборвался.

– Что там?

– Я закрыл глаза. Но успел увидеть в северо-восточной части неба… Ядро… Огромное!

– Грег, кто придумал это название «Гора пророка Илии»? Он попал в самую точку.

В недрах Тиры и по самой всей поверхности острова прокатились подземные толчки: вскрылся похороненный под морским дном три тысячи пятьсот лет назад канал, по которому вырывалась на поверхность магма.

Виллис почувствовал жар, и Тира взорвалась. Чудовищная волна раскаленного пара в кружевах лавы, отшвырнула людей в сторону и мгновенно прикончила. Несколькими мгновениями позже на пылающую оранжевым сиянием рану в теле гранита обрушилось цунами.

В живых не осталось никого, кто смог бы рассказать о новом извержении вулкана.

Мейбл Хокер развернула свои карты и исподтишка улыбнулась. Двадцать очков, ей сегодня везет. А ее партнеру, увы, – нет. Би Андерсон то и дело блефовала: когда самолет приземлится в аэропорту имени Кеннеди, кое-кто наверняка проиграет сотню долларов.

Готовясь к посадке в Нью-Йорке, «Семьсот сорок седьмой» плыл высоко над Нью-Джерси. Мейбл, Чет и Андерсоны сидели вокруг столика в первом классе, чересчур далеко от иллюминаторов, чтобы хоть что-то увидеть. Женщина пожалела, что согласились на бридж. Она бы могла впервые полюбоваться городом с высоты птичьего полета. С другой стороны, не хотелось, чтобы Андерсоны подтрунивали над ее неопытностью.

За иллюминаторами опять полыхнуло.

– Твоя заявка, Мей, – напомнил Чет.

Люди буквально прилипли к иллюминаторам. Салон загудел как пчелиный улей. Мейбл почуяла страх, живший глубоко в сознании каждого авиапассажира.

– Извините, – произнесла она. – Двойка бубен.

– Четыре черви, – заявила Би Андерсон, и Мейбл поежилась.

Раздался мелодичный сигнал. Зажглась надпись «Пристегните ремни».

– Говорит командир экипажа Феррар, – вымолвил спокойный дружелюбный голос пилота, так и вселяющий уверенность. – Мы не знаем, что это была за вспышка, но на всякий случай просим вас пристегнуться. Не волнуйтесь, нам ничего не угрожает.

«А не заторговалась ли Би? Господи, да понимает ли она, что означает «двойка бубен»? Надо бы ей намекнуть».

Раздался странный звук, будто медленно разорвали пополам огромную простыню. «Семьсот сорок седьмой» внезапно взревел и рванул вперед.

Мейбл читала, что опытные путешественники застегивают ремни, не затягивая их. Что она и сделала.

Однако спустя секунду намеренно расстегнула ремень, положила карты рубашкой вверх и, нетвердо ступая, направилась к двум свободным креслам возле иллюминатора.

– Мать, ты куда собралась? – спросил Чет.

Она содрогнулась – она терпеть не могла, когда к ней так обращались. Прямо как в захолустье. Опершись рукой на подлокотник, она прильнула к иллюминатору.

Массивный нос воздушного судна смотрел вниз, «Боинг» шел к земле, а пилоты старались справиться с внезапным попутным ветром, скорость которого практически сравнялась со скоростью самолета. Крылья потеряли подъемную силу. «Семьсот сорок седьмой» падал, как опавший лист, дергался, кренился из стороны в сторону – экипаж тщетно старался удержать его на «плаву».

А Мейбл увидела раскинувшийся впереди Нью-Йорк. Вон Эмпайр-стейт-билдинг, статуя Свободы и Всемирный торговый центр. Все выглядело именно так, как она себе представляла, но почему-то было наклонено под углом в сорок пять градусов.

Где-то там, внизу, ее дочь, должно быть, едет в аэропорт имени Кеннеди, чтобы встретить родителей и познакомить их с парнем, за которого она собралась выйти замуж.

Внезапно сорвало закрылки. «Семьсот сорок седьмой» задрожал, завибрировал. Как испуганные бабочки, слетели со стола карты Мейбл. Она ощутила, как самолет рванул вперед, выходя из пике.

В небе мчались черные тучи, похожие на громадную завесу: они неслись быстрее самолета, в них сверкали молнии. Внезапно гигантская огненная стрела ударила в статую Свободы и заплясала по ее воздетому факелу. А потом – поразила и самолет.

За Оушен-бульваром оказался обрыв. Под ним вдоль берега петляло шоссе Пасифик-Коуст. А далее был океан.

На краю обрыва рассматривал горизонт бородатый человек. Глаза его искрились искренней радостью.

Вспышка длилась лишь миг, но была ослепительной. Когда она угасла, на сетчатке глаз мужчины запечатлелся голубой шар.

Красное свечение… Необычные световые эффекты очертили в небе вертикальный столб… Бородач обернулся со счастливой улыбкой.

– Молитесь! – крикнул он. – Судный день настал!

С десяток прохожих воззрились на него. Но большая их часть не обращали на мужчину внимания, хотя он и производил в высшей степени незабываемое впечатление: глаза восторженно сияют, густая черная борода с двумя снежно-белыми прядями у подбородка развевается по ветру.

Кто-то обернулся и заявил:

– Если вы не отойдете от края, для вас действительно настанет Судный день. Будет землетрясение.

Мужчина отмахнулся.

Другой – чернокожий в дорогом деловом костюме – более настойчиво воззвал к его благоразумию:

– Если во время падения кометы вы останетесь здесь, то пропустите почти весь Судный день. Не упрямьтесь!

Бородатый задумчиво кивнул и неторопливо направился к тротуару, где столпились люди.

– Спасибо, брат.

Земля содрогнулась и застонала.

Ему удалось удержаться на ногах. Он увидел, что какой-то бизнесмен в темно-коричневом костюме падает на колени, и последовал его примеру. Все вокруг сотрясалось, и часть круто обрывающегося берега отвалилась. Если бы бородач не убрался оттуда, оползень унес бы его с собой.

– Ибо Он грядет, – закричал мужчина. – Ибо Он грядет судить Землю…

Бизнесмен подхватил псалом:

– И будет судить справедливо мир и людей по правде Своей…

Окружающие присоединились к пению. Почва под ногами дыбилась и ходила ходуном.

– Слава Отцу и…

Резкий сильный толчок расшвырял людей в стороны. Упавшие кое-как поднялись.

Тряска прекратилась, и многие заспешили прочь: найти машину, убраться подальше отсюда, уехать в глубь страны…

– Благословен Ты, Господи Боже отцов наших… – выкрикивал бородатый.

Оставшиеся подхватили. Мужчина знал псалом наизусть, а подпевать было нетрудно.

На поверхности воды были серферы. Она взлетали на гребне мощной зыби. Теперь их скрыла слепящая завеса соленого дождя. Многие из тех, кто окружил бородатого, помчались прочь в сырую тьму. Но бородач продолжал молиться, и люди из дома на противоположной стороне улицы тоже присоединились к нему.

– Благословите, моря и реки, Господа, пойте и превозносите Его вовеки!

Дождь превратился в ливень, но благодаря причудливой игре порывов ветра на том участке, где находился проповедник и его паства, образовался просвет. Бородатый увидел весь берег – вплоть до пустынного пляжа. Уровень воды заметно понизился, вода отхлынула, оставив на песке бьющихся рыб.

– Благословите Господа, киты и все, движущиеся в водах, пойте и превозносите Его вовеки…

Песнопение завершилось. Люди молчали, стоя на коленях под хлещущим дождем и вспышками молний. Мужчине показалось, что он различает, как вдалеке – за самим горизонтом, океан вздыбливается чудовищным горбом, отвесной стеной, перегородившей весь мир.

– Господи, спаси нас, ибо объяли меня воды до души моей! – закричал проповедник.

Прочие не знали Книгу пророка Ионы, но слушали, затаив дыхание. Со стороны океана донесся зловещий гул.

– Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня, все воды Твои и волны Твои проходили надо мною.

«Нет, – подумал бородатый, – оставшаяся часть не подходит». И он снова начал петь псалом:

– Господь Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться.

Стремительно надвигался водяной вал. Они допели до конца.

Какая-то женщина встала.

– Молитесь, – произнес проповедник.

Грохот океана заглушил его слова, завеса дождя налетела на людей, и скрыла от их глаз огромную волну. Та мчалась к берегу – вздымающаяся водяная стена – выше любого небоскреба, всесокрушающая колесница Джаггернаута, вскипающая у основания грязно-белой пеной с зелеными прожилками. Но бородач успел заметить нечто крошечное, двигающееся поперек ее склона. А потом стена обрушилась на него и его паству.

Гил отдыхал, лежа ничком на доске. В голове медленно кружили мысли. Он ждал большую волну, как и все остальные. Под животом плескалась вода. Горячее солнце пекло спину. С обеих сторон от него подпрыгивали, выстроившись цепочкой, доски для серфинга.

Джанин поймала взгляд любовника, и уголки ее губ лениво поползли вверх. В ее улыбке были обещания и воспоминания. Ее мужа не будет в городе еще три дня. Ответная ухмылка Гила не выражала ничего. Он зевнул. Здесь, на пляже в Масл-Бич в Санта-Монике, хороших волн не бывало, но Джанин жила неподалеку, так что, может, он и передумает… Ничего, океан никуда не денется: будут и другие дни.

По обрывистому берегу вразброс стояли особняки, нарядные и новенькие. Дома на пляже Малибу выглядели совсем иначе: они всегда казались более обветшавшими, чем на самом деле. Но и тут имелись признаки старения, причем самые что ни на есть реальные. Там, где земля граничит с морем, все разрушается быстро. Гил, как и его приятели, покачивающиеся на волнах в это прекрасное утро, был совсем юным. Семнадцать лет, дочерна загорелый, длинные волосы выгорели почти добела, мышцы на животе, как пластины, покрывающие шкуру броненосца. Ему нравилось, что он выглядит старше своих лет. Отец выкинул сына из дома, но юноше не приходилось платить ни за жилье, ни за еду.

Всегда находились женщины в возрасте.

Если он и вспоминал о муже Джанин, то с дружелюбным весельем. Гил не был для него опасен. Он не искал ничего постоянного. А ведь ею мог завладеть любой парень, которому захотелось бы вечно тянуть из нее деньги…

Он сощурился от ослепительного солнца. Оно вспыхнуло еще ярче, и Гил зажмурился. Это был рефлекс – здесь достаточно часто колол глаза отраженный волнами свет. Сквозь сомкнутые веки юноша увидел, как вспышка угасла, и широко распахнул глаза. Оглядел море. Идет волна?

Из-за горизонта поднялась огненная туча. Юноша разглядывал ее, стараясь поверить, что все это происходит на самом деле…

– Волна! – встав на колени, воскликнул он.

– Где? – спросил Кори.

– Увидишь, – отозвался Гил.

Он развернул доску и погнал ее в океан, согнувшись так, что щека почти касалась гладкой поверхности, делая глубокие мощные гребки длинными руками. Он боялся до чертиков, но никому не было суждено узнать об этом.

– Подожди меня! – позвала его Джанин.

Парень продолжал грести. Остальные поплыли следом, но выдержать такой темп мог лишь сильный. Рядом держался только Кори.

– Там огненный шар! – крикнул он, задыхаясь. – Молот Люцифера!.. Цунами!..

Гил промолчал. Разговоры в воде не поощрялись, зато его приятели загомонили. Он увеличил скорость, оставив их позади. Во время таких событий мужчина должен оставаться один. Он начал понимать, что смерть рядом.

Начался дождь, однако он продолжал грести. Оглянувшись, увидел, как оседает берег вместе домами, и на их месте возникает бескрайняя, влажно блестящая полоса нового взморья. В холмах над Малибу сверкали молнии.

Очертания холмов изменились. Аккуратные коттеджи Санта-Моники обрушились, превратившись в груды щебня.

Горизонт вздыбился.

Смерть. Неотвратимая. И что делать в таком случае? Держать форс – и больше ничего. Гил греб, оседлав уходящую из-под доски волну. Но волна укатилась. Он заплыл слишком далеко. Развернув доску, он стал ждать.

Серфингисты догнали его и растянулись в цепочку в несколько сотен ярдов. По их спинам барабанил дождь. Если они что-то говорили, Гил их не слышал. Сзади накатывал ужасающий грохот. Он выждал еще пару секунд – и опять принялся за дело, делая глубокие, уверенные гребки. Хорошие, какие надо.

Он скользил вниз по склону громадной зеленой водяной стены, и та неуступчиво вздымалась под ним, настолько мощно, что юноша теперь стоял на четвереньках. Кровь прилила к лицу, глаза вылезли из орбит, из носа потекла кровь. Напряжение было непереносимым. Затем стало легче. Не снижая скорости, Гил вновь развернул доску и, балансируя на коленях, наискось заскользил по склону почти вертикальной волны…

Он выпрямился. Ему нужно увеличить угол. Если он действительно сумеет взлететь на гребень и съехать вниз, то, значит, будет жить! Давай – через гребень, ну, не напортачь…

Прочие тоже повернули доски. Гил видел их впереди и позади, беспорядочно разбросанных по бутылочно-зеленому склону. Кори свернул не туда. Он пронесся рядом с дикой скоростью, дико перепуганный.

Их несло к суше, подняв гораздо выше берега. Санаторий, пирс Санта-Моники с каруселью, яхты, пришвартованные на якоре, – все мгновенно ушло под воду.

Серфингисты смотрели с высоты на улицы и машины. Гил мельком увидел внизу бородатого мужчину, стоящего на коленях и еще каких-то людей рядом с ним. Потом вода скрыла их. Подножие волны превратилось в бурлящий хаос: белая пена, стремительные водовороты обломков, изуродованные трупы, кувыркающиеся автомобили.

Под Гилом был бульвар Санта-Моники. Волна перекатилась через торговый центр, загрохотала и смела со своего пути прилавки, куски стен, тела продавцов и покупателей, сломанные деревья и мотоциклы. Она захлестнула дома, и парень приготовился к столкновению, пригнулся пониже. Доска ударила его в ступни и едва не выскользнула из-под ног. Он увидел, как вода захлестнула Томми Шумахера: тот исчез, а его доска подпрыгнула и бешено закрутилась.

Теперь остались всего две доски.

Пенящийся гребень был высоко над ним, хаос у ее основания – гораздо ближе. Ноги страшно затекли, мышцы ныли, силы были на исходе. На поверхности виднелась уже одна доска – впереди и ниже, чем Гил. Чья? Не имело значения: она нырнула в пену и сгинула.

Он рискнул и быстро оглянулся. Никого. Он выжил – на громадной волне.

Господи, если он выкарабкается и расскажет эту историю, какой можно будет сделать фильм! Круче «Бесконечного лета» и «Ада в поднебесье». Чумовое кино со спецэффектами на десять миллионов! Если только ноги не подведут! Он и так побил все рекорды, его наверняка занесло не меньше, чем на милю в глубь материка, никто никогда не держался на волне целую милю! Но пенный загнутый гребень замаячил над головой, а на Гила стремительно мчался тридцатиэтажный «Дом Баррингтона»…

От кометы остались лишь жалкие крохи. Пара горстей летящих глыб заледенелой грязи. Гравитационное поле Земли разбросало их по небу. Возможно, обломки и вернутся когда-нибудь в гало, но им никогда не воссоединиться вновь.

На поверхности планеты зажглись кратеры. Когда какой-нибудь обломок попадал в воду, вспышка была столь же яркой, как и при соударении с сушей. Но раны, нанесенные океану, становились все менее значительными. Вокруг кольцом вырастала водяная стена.

Один удар пришелся в Тихий океан. Волна вокруг гигантской вмятины взметнулась вверх на две мили. Она бурлила по краям. Давление расширяющегося перегретого пара отталкивало ее назад.

Колонной матового стекла поднялся раскаленный пар. Он нес с собой соль из выпаренной морской воды, донный осадок и частицы врезавшегося в океан обломка. Достигнув границ земной атмосферы, колонна начала расплываться, превращаясь в расширяющийся водоворот.

Мегатонны пара медленно остывали. Вокруг пылинок и крупных частиц начала конденсироваться влага. Из этих образований выпадали более тяжелые шарики все еще горячей жидкой грязи. Падая, некоторые из них сливались.

Оказавшись в нижних слоях атмосферы, где царил сухой воздух, часть воды испарялась.