остановился. Даже Алекс померк и отодвинулся в сторону.

Аня впорхнула в густоту вечеринки, как будто и не покидала её.

Обняла меня, едва коснувшись, пролетела в зал и закружилась среди

людей, гостей и незнакомцев, расточая улыбки и благодарности.

– Ой, Светик, креветки просто класс! Супер! Ты лучшая! Тебе помочь?

И побежала, ну правда, разве можно на неё обижаться, что вы, она же

такая душка!

– Стасик, ты самый красивый! Фу, тут точно жили кошки в этой

квартире! Я начинаю задыхаться!

Жалейте меня, жалейте!

– Нет, мы сппп-пасли собак, одну забррал домой я, а ввв-вв...

– О, какой ты добрый! Серый! Привет! Потанцуешь со мной?

И среди всего этого тревожно осматривается, как будто ищет кого-то.

Именно этот взгляд, вечный поиск, отчаяние и усталость привлекали

меня в ней больше прочего. Я мнил себя рыцарем, способным

разгадать причину её грусти, найти решение, и утешить, и заслужить

любовь. Дайте мне лишь время, дайте побыть с нею наедине неделю, день, поговорить вволю и выслушать, не отвлекайте этим: «вау, что это

за девушка с тобой была, сестра? Она просто очаровательна! Она

обворожительна! Я её хочу. Достанешь телефончик? Интересно, какие

у неё сиськи? У меня есть шанс? Спроси её, что она обо мне думает, ладно? Где её найти?» Идите все к чёрту!

Она сама нашла меня на террасе.

– Уф, классную вечеринку закатил Славик!

– ?!

– Ты, ты закатил, но музыка Славика и выпивка...

– Мммы с Сссерым покупали, а Сссссв…

– А почему он тогда деньги за вход берёт?

Я хотел было пойти внутрь и проявить себя как герой, но её горячая

рука неожиданно крепко схватила меня за запястье, и ноги мои едва не

подкосились.

– Постой, может, я ошиблась, я о другом хотела с тобой поговорить.

Я выдержал паузу, как бывалый мачо, хотя на самом деле, я даже

своего обычного мычания выдавить не мог. Её прикосновение жгло

мне руку, как заражение растекалось по артериям, стремилось прямо к

сердцу. Всё, на что я сподобился, это вопрошающий немой взгляд

животного.

– Ты же знаешь, мама болеет и дома всё очень тяжело и уныло, и я

очень устала от всех этих волнений.

Она вздохнула и крепче сжала моё запястье. Я понял, что пропадаю.

– Светик сказала, что ты везёшь группу в Перу… Я так хочу поехать!

Я молчал, воздуха на ответ не было. Она заглядывала мне в лицо, ждала, а я не дышал, не мычал и не говорил. Она догадалась разжать

пальцы, обожжённая рука моя замерла в воздухе, но воздух пошёл, и я

смог выдавить очень гладко:

– А как же Алекс?

Она не моргнула.

– А что Алекс? – может, она действительно не понимала.

– Ну, тттты и Аллллекс…

– Ой, да я просто живу с ним! Ему нужен был компаньон в квартиру, и

я…

– А кккуда делся рыжий?

– Кто?

– Сосед его?

– Не помню такого.

– Гггодами жили вместе.

Аня пожала плечами.

– У меня дома кошмар, мама со своими депрессиями, сиделки, врачи, родственники. Мне бы сбежать, говорят, ты такой хороший проводник!

Возьми меня с собой в Южную Америку, пожалуйста.

– Но группа уже закрыта, у нннас пассспорта уже в поссссольстве, есссли зззз-автра не…

– Так я принесла паспорт!

И Аня протянула мне свой загранпаспорт.

– А пппрививки?

– Ой, ну ты придумаешь что-нибудь, я в тебя верю! – И она чмокнула

меня в щеку. И оставила стоять на террасе с паспортом в руках, как

дебила. Я хотел бы ещё поговорить о деньгах на билет и снаряжение, но было не с кем. Я был счастлив?

– Самое прикольное в этом то, – голос Серого доносился со стороны

глубокой ниши, в ней стоял удобный диванчик, и было легко

оставаться незамеченным, – самое прикольное то, что, если у тебя

ничего не получится, она не очень и расстроится. В этом всё чудо.

– Чччто не поллучится? – обратился я к голосу, всё ещё разглядывая

пушистую, яркую копну волос орехового цвета, прыгающую в толпе

танцоров.

– Успеть записать её в группу, сдать в посольство её паспорт, получить

визу, подделать документы о прививках, заплатить пару тысяч за

билет, конечно же… если всё это не получится, она не сильно

огорчится. А если получится, то сам знаешь, она может опоздать на

рейс, передумать, забыть. Но так тебе, дураку, и надо будет.

И вдруг, среди всей толпы знакомых и не очень людей, забивших салон

квартиры, я увидел яркую полоску красного цвета – повязку на голове.

– Ссссерый, глянь! – Я протянул руку в сторону зала. – Вон, вон, с

банданой, вввелосипппп…

– Велосипедист, сука!

Серый рванулся в квартиру. Поверх голов гостей плавал он, велосипедист, который сегодня днём бросил на пустыре у моря двух

детей, друзей, собак. Бросил и сбежал, аккуратно смотав поводки и

спрятав их в сумку. Голова в красной косынке крутилась из стороны в

сторону, явно кого-то высматривая. Как ледокол, врезался Серый в

толпу, дёрнул голову в красном, и та пропала, исчезла с поверхности и

всплыла уже на террасе, крепко зажатая под локтем сильной руки.

Серый швырнул велосипедиста в нишу, и тот плюхнулся на диван.

Попытался было встать, но Серый продолжал его толкать каждый раз, ещё и ещё.

– Всё сдаюсь, что вам надо? – Парень тяжело дышал. – Если это из-за

таблеток, так я немного принёс, я не хотел толкать их, я для девушки

своей принёс!

Парень полез в карман.

– Да какие таблетки, придурок?!

Парень развёл руками, он действительно не понимал.

– Мы видели тебя сегодня здесь, – и Серый ткнул пальцем в сторону

моря, лужайки пустыря.

Парень сник, казалось, он вот-вот заплачет, он опустил голову, закрыл

её руками.

– Мы видели, как ты бросил здесь собак! Как ты мог?

Парень в красной бандане поднял голову. Нет, он не плакал, напротив, его лицо выражало радость и облегчение.

– Вот блин, я чуть не обосрался! Думал, из-за таблеток… а вы из-за

собак? И что с ними?

– Мы их забрали, – выдохнул я.

– Правда? Я так рад. – Парень попытался снова встать, но Серый

надвинулся на него всей массой, и тот сел. Мы стояли над ним и

слушали.

– Я так рад, я бы в жизни не смог, но тут понимаете. Моя девушка! Я

так никогда ещё не был влюблён Она неземная! Она… да слов нет

просто!

Слов действительно не было, и парень начал водить руками в воздухе, закрывать, открывать рот в попытке выразить то, что выразить было

невозможно. В конце концов он разродился:

– Она просто идеальна! Но у неё тяжёлая аллергия на всех животных, прям задыхается и всё! Я пытался написать объявления, но это долго, я

не мог больше ждать! Вы бы её видели! Да я вам покажу, она здесь!

Хотя нет. – Парень оглядел меня, и это заняло у него едва ли секунду, а

затем посмотрел снизу вверх на Серого. Взгляд его задержался, прошёлся от головы до ног и обратно. – Нет, лучше не буду

знакомить… Короче, я думал усыпить, но это так жестоко! А тут у них

был шанс, и вот, вы видите, я так рад, вы их себе взяли?

– Да нет, на шашлыки пустили, – сказал серьёзно Серый и ткнул

пальцем в ещё дымящийся мангал.

– Да ладно! – Парень слабо улыбнулся, не в силах поверить.

– Эта? – Я раскрыл перед его лицом паспорт Ани.

– Кто?

Я придвинул к нему фотографию.

– Это твоя девушка?

Велосипедист прищурился с неохотой, и вдруг его лицо озарилось, как

безумный он протянул руки к паспорту, пытаясь выхватить его из рук, и казалось, сделай он так, то или съел бы его, или, как минимум, облизал бы.

– Да, да, это она! Так вот какая у неё красивая фамилия! А то я искал её

в сети, искал! Ой какая фамилия красивая!

Я протянул ему паспорт.

– На, иди, отдай ей, видно, потеряла.

Парень в красной бандане выхватил паспорт и затрясся над ним, как

над сокровищем. Мне даже стало жаль его. Но потом я вспомнил глаза

рыжего большого щенка и белого лабрадора, и жалость испарилась.

– Спасибо, пацаны, ой спасибо! Бедная моя девочка волнуется, наверное! – он с трудом мог оторваться от Аниного паспорта, но таки

сделал над собой усилие и пропищал: – Хотите знать, как зовут собак?

– На хрен иди отсюда, придурок! – рявкнул на него Серый.

У меня в кармане ожил телефон и брякнул сообщением. Я не

поленился проверить:

– Родители назвали лабрадориху Ссссушкой.

– Классное имя, – Серый рассмеялся, – особенно в твоём исполнении!

Я тоже расхохотался, Ссушка, мои родители не видели в сыне изъянов!

– Сссссемейное.

Пиня

Сцена из триллера: молодая мама приходит на открытую городскую

площадку с двухлетним ребёнком, отпускает его побегать и вдруг, по

неизвестной причине, слепнет.

Даю время на работу воображения.

А теперь настоящая история.

Не очень молодая, но тоже когда-то мама, приходит в открытый

городской парк с собакой, оглядывается по сторонам и, зная, что

совершает преступление, спускает собаку с поводка: «Парк такой

пустой, а Пиня такой послушный, да и ноги уже не те ходить с ним –

пусть побегает». Через пару минут у Валентины Николаевны случается

первый из трёх последующих инсультов, и она слепнет.

Она понимает, что паниковать бессмысленно, а так хочется!

Еле сдерживая подступающие слёзы, она нащупывает в кармане пальто

телефон. Уставшие пальцы скользят по гладкой поверхности

сенсорного экрана – даже имея зрение, Валентина не всегда могла с

ним справиться.

Слышно, как бегает по парку Пиня, шуршит по траве лапами. Она

вытягивает руку, щупает вокруг себя воздух и почему-то вспоминает

утренний разговор с дочерью.

– Да, он кастрированный, все прививки, – дочь говорит по телефону. –

Порода? Пинчер, поэтому и Пиня, понимаете?

Пиня кладёт свою голову на стол и печально смотрит на Валентину, та

отщипывает кусочек хлебушка и украдкой следит за передвижениями

дочери по кухне.

– Нет, мы не можем его привезти, у меня мама болеет, я её одну не

могу оставить. Поэтому и отдаём. Мы же его сами выкормили, малышом взяли! Он ещё… Нашли? Нет, что вы, не нашли, нам это…

знакомые отдали, у них собака родами померла, им тяжело было.

Валентина Николаевна кладёт перед Пиней кусочек, тот исчезает в

пасти. Пиня делает полшага и пересекает маленькую кухню, радуется, толкает дочь и снова кладёт голову на скатерть.

– Мама!

Валентина Николаевна вздрагивает и виновато смотрит на дочь, Пиня

тоже, но голову со стола не убирает.

– Мама, – прикрывая трубку рукой, – нельзя кормить его хлебом!

– Да кто кормит?

– Мама, ну не ты же потом эти кучи слоновьи по дому собираешь! –

Дочь забывается в досаде и взмахивает обеими руками, телефон

описывает полукруг перед пининой мордой. – Ты видела, как он

серит?!

Тут же опомнившись, в трубку:

– Алло? Это я не про… Ну вот, бросили. Вот же я дура! Нервы совсем

ни к чёрту!

Дочь досадует на себя, на телефон, в её голосе чувствуется солёная

горечь.

Валентина даёт Пине ещё кусочек.

– Мама! Ну что мне с тобою делать?!

– Давай оставим его, пожалуйста.

– Мама, если ты хочешь жить со мной – то без него. А сама ты жить

уже не можешь. Нам нечем оплачивать две квартиры, мама!

– Ну вспомни, как мы его нашли в коробке, такого маленького, чуть

больше котёнка, как кормили из сосочки, как пеленали его, кто же мог

подумать, что он не пинчер, а такой волкодав огромный! Даже папа…

– Ой, не говори мне за папу!

– Папе бы не понравилось, что мы с ним вот так.

– Папа мечтал от него избавиться! Он объявления клеил!

– Неправда, я бы заметила!

– Ты? Заметила? Не смеши меня!

Дочь не унимается, продолжает:

– А после того как он тебя с ног сбил и тогда ещё, когда повалил – он

усыпить его хотел, тайком от тебя.

– Неправда, как бы он мне объяснил? Как бы он мне в глаза…

– Сказал бы, что сорвался с поводка, и машиной сбило, делов-то тебя

обмануть?!

Валентина Николаевна встаёт и идёт в ванную. Пиня неуклюже следует

за ней, перегораживает собою проход, встаёт между женщинами, и

дочь не смеет приблизиться.

Валентина кричит:

– Ну давай переедем на периферию, в какой-нибудь Кармиэль? Там всё

очень дёшево, и я смогу с ним много гулять.

Она с надеждой смотрит на дочь, выглядывая из ванной комнаты, под

глазами у неё свежие потёки краски.

– Ты уже ни с кем гулять не в состоянии, мама. А я точно найду там

работу, да, ждут меня там?

– Везде что-то есть.

– А замуж? В той дыре, куда мы из-за него переедем, я смогу кого-то

найти или мне в центр ездить? Тебе вообще кто важнее, мама, я или

он?

– А тебе?

Валентина Николаевна зовёт:

– Пиня, Пиня, домой!

Под пустую руку, замершую в воздухе, ныряет большая голова, поднимает её, прижимается тёплым телом, тяжело и громко дышит.

Валентина может ощутить на лице пар, исходящий из огромной

пасти. Валентина Николаевна встаёт, держится за ошейник, это

удобно, он почти достаёт ей до талии.

– Домой, Пинечка, домой.

Проходит несколько минут, и Пиня наконец понимает, кто сегодня

ведёт, делает шаг, ещё шаг, Валентина послушно, но неуверенно

следует за ним. В голове у неё что-то шумит, и этот шум, и тёплая

шерсть пининой шеи, и гладкая кожа широкого ошейника, который они

выбирали с мужем вместе незадолго до его смерти – всё это придаёт ей

уверенности, не позволяет окунуться в темноту паники и

беспомощности. Пиня замедляет шаг.

– Я иду, я иду, – говорит она то ли собаке, то ли мужу, которого рядом

нет.