Эта поэма, являющаяся, строго говоря, продолжением предыдущей, открывается обращением к Суль-мале, дочери короля Инис-хуны, которую Оссиан, возвращаясь с битвы в Рат-коле, встретил на охоте. Суль-мала приглашает Оссиана и Оскара на пир в жилище своего отца, находившегося в это время на войне. Узнав их имя и род, она рассказывает им о походе Фингала в Инис-хуну. Ненароком она упоминает Кахмора, вождя Аты (который тогда помогал ее отцу сражаться с врагами), что дает Оссиану повод рассказать о войне двух скандинавских королей Кулгорма и Суран-дронло, в которой участвовалисам Оссиан и Кахмор, каждый с противной стороны. - Этот эпизод неполон, так как часть подлинника утрачена. - Предупрежденный во сне тенью Тренмора, Оссиан отплывает от Инис-хуны.

Кто там шествует столь величаво по Лумону под рев вспененных вод?[550] Кудри ее ниспадают на высокую грудь. Белую руку отставив, неспешно она свой лук напрягает. Зачем ты блуждаешь в пустынях, словно луч по полю облачному? Младые косули трепещут у скал своих сокровенных. Воротись, о дочь королей: ненастная ночь близка.

Точное соответствие нравов и обычаев обитателей Инис-хуны (как они здесь описаны) и Каледонии не оставляет места сомнению, что население обеих стран составляло первоначально единый народ. Кое-кто, возможно, скажет, что Оссиан в своих поэтических описаниях мог перенести нравы своего народа на иноземцев. Но на это возражение легко ответить: поступи Оссиан столь вольно в этом месте, зачем бы ему тогда понадобилось показывать такое различие в нравах скандинавов и каледонцев? Между тем мы обнаруживаем, что первые весьма отличаются своими обычаями и предрассудками от народов Британии и Ирландии. К тому же скандинавы необычайно грубы и свирепы, и по всей видимости этот народ был несравненно менее просвещен, чем обитатели Британии времен Оссиана.

То юная ветвь властителей Лумона, синеокая Суль-мала. Со своей скалы она барда послала просить нас на пир. Песням внимая, уселись мы в гулкозвучном чертоге Конмора. Белые руки Суль-малы перебирали дрожащие струны. Еле слышно меж звуков арфы звучало имя короля Аты - того, кто сражался вдали от девы за ее зеленый край. Но сердца ее он не покинул, он ей являлся в ночных мечтаниях. Тон-хена, глядя с небес в окно, видела, как она простирает руки.

Звенящие чаши умолкли. Осененная длинными кудрями, поднялась Суль-мала. Очи потупя, она речь повела и спросила о нашем пути по морям, "ибо вы королевского рода, величавые всадники волн".[551] - "Не безвестен, - сказал я, - на потоках твоих отец нашего рода. Весть о Фингале до Клубы дошла, синеокая дочь королей. Не только в долине Коны знают Оссиана и Оскара. Враги ужасались, заслыша наш голос, и дрожали в землях иных".

"Не остался неведом Суль-мале, - молвила дева, - щит короля Морвена. Он висит высоко в чертоге Конмора в память о прошлом, когда корабли Фингала достигли Клубы во дни минувших годов. Громко вепрь ревел средь лесов и скал Кулдарну. Инис-хуна послала юных бойцов, но пали они, и девы рыдали над их могилами. Беззаботно пошел король в Кулдарну. Сила лесов полегла под его копьем. Говорили, прекрасен он был, осененный кудрями, первый из смертных. Но на пиру не звучали речи его. Подвиги источало сердце его огневое, словно лик блуждающий солнца источает клубящийся пар. Не равнодушно взирали голубыми очами девы Клубы на его величавую поступь. В белых грудях вставал образ властителя Сельмы в пору ночных мечтаний. Но ветра унесли чужеземца к гулкозвучным долинам его косуль. Не навсегда потерян он был для других краев, как метеор, исчезающий в туче. В сияньи своем являлся он временами дальним жилищам врагов. Слава его, словно шум ветров, донеслась до лесистой долины Клубы.[552]

Мрак воцарился над Клубой арф; племя королей далеко; в битве Конмор властитель копий, и Лормар - король потоков.[553] Но не сокрыла их тьма одиночества: близок луч из иных краев, друг чужеземцев в Ате, возмутитель полей.[554] С высоты туманных своих холмов устремляются вдаль синие очи Эрина, ибо далек он, юный житель их душ. Знайте же, белые руки Эрина, не безобиден он на просторах брани, гонит он пред собою десять тысяч в далеком поле".

"От Оссианова взора не скрылось, - сказал я, - что ринулся Кахмор со своих потоков излить свою мощь на И-торно, остров бессчетных волн. В единоборстве встретились два короля на И-торно - Кулгорм и Суран-дронло, каждый с острова своего гулкозвучного, суровый охотник на вепря![555]

Они встретили вепря у пенистого потока, каждый булатом его пронзил. Они препирались, кто из них заслужил славу этого подвига, и мрачный бой разгорелся. От острова к острову послали они копье, преломленное и обагренное кровью, дабы призвать облаченных в доспехи звенящие друзей их отцов. Кахмор пришел из Болги к Кулгорму, багровоокому королю; я помогал Суран-дронло в его краю вепрей.

Друг против друга мы встали на берегах потока, что с ревом катился средь выжженной пустоши. Скалы в глубоких расселинах кругом возвышались, склоняя долу деревья. Рядом - два круга Лоды с камнем власти, куда по ночам опускались духи в темно-багровых потоках огня. Там, мешаясь с журчанием вод, раздавались возгласы старцев; они призывали ночные тени на помощь своим ратоборцам.

Беспечно стоял я с войском там, где пенный поток со скал низвергался.[556] Багровый месяц всходил над горой. Временами я песнь запевал. На другом берегу юный Кахмор мрачно слушал мой голос, лежа под дубом в блестящих своих доспехах. Утро настало, мы бросились в битву, сраженье простерлось от края до края. Они падали, словно головки чертополоха под ветрами осенними.

Величавый воин явился в доспехах; мы с королем обменялись ударами. Один за другим пронзены наши щиты; громко звенели стальные кольчуги. Шлем его пал на землю. Враг сиял красотою. Очи его, два любезных огня, обращались средь вьющихся кудрей. Я узнал короля Аты и бросил наземь копье. В мрачном молчании мы разошлись, чтобы сразиться с другими врагами.

Не так завершилась борьба королей.[557] Они сошлись в гулкозвучной схватке, словно встретились духи на темных крыльях ветров. Копья пронзили сердца обоих, но не пали противники наземь. Скала удержала падение, и, полусклонясь, они умирали. Каждый вцепился в кудри врага и, казалось, свирепо очами вращал. Поток со скалы орошал их щиты и мешался с кровью внизу.

Кончен бой на И-торно. Чужеземцы встретились в мире: Кахмор с многоводной Аты и властитель арф Оссиан. Мы предали мертвых земле. Путь наш лежал к заливу Рунара. Издалека катились зыбучие волны, качая легкое судно. Мрачен был сей наездник морей, но свет там сиял, словно солнечный луч среди клубов дыма над Стромло. То близилась дочь Суран-дронло,[558] дико сверкая взорами. Очи ее - блуждающие огни меж растрепанных кудрей. Рука ее белая простирает копье, высоко вздымается грудь, белея, как волны вспененные, что чередой средь утесов подъемлются. Прекрасны они, но ужасны, и моряки призывают ветры.

Описание дикой красоты Руно-форло произвело несколько веков назад глубокое впечатление на одного вождя, который сам был не из худших поэтов. История эта романтична, но заслуживает доверия, если принять во внимание живое воображение талантливого человека. - Наш вождь, проплывая в бурю мимо одного из Оркнейских островов, увидел женщину в лодке вблизи берега, которая показалась ему, как он сам выразился, прекрасной, словно внезапный солнечный луч над мрачно-бурной пучиной. Поза женщины в лодке, столь похожая на позу Рунофорло в поэме Оссиана, так возбудила его воображение, что он страстно влюбился. Ветры, однако, увлекли его прочь от берега, и через несколько дней он достиг своего жилища в Шотландии. Там его страсть возросла до такой степени, что два его друга, опасаясь за него, отплыли на Оркнейские острова, чтобы доставить ему предмет его желаний. Расспросив местных жителей, они вскоре отыскали эту нимфу и привезли ее пылающему любовью вождю. Но каково же было его изумление, когда вместо солнечного луча он узрел перед собою тощую рыбачку, притом далеко не юную. Предание обрывает историю на этом, но нетрудно догадаться, что страсть вождя вскоре угасла.

"Придите ко мне, обитатели Лоды! Кархар, бледный среди облаков! Слутмор, что бродит в воздушных чертогах! Корхтур, ужасный в ветрах! Примите врагов Суран-дронло, сраженных копьем его дочери.

Не тенью он был у ревущих своих потоков, не кротко-глядящим призраком! Когда он вздымал копье, ястребы расправляли шумные крылья, ибо кровь проливалась вокруг следов темноокого Суран-дронло.

Не для того он зажег меня, чтобы лучом безобидным мне мерцать у его потоков. Как метеор, я сверкала и палила огнем врагов Суран-дронло...""

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Не равнодушно Суль-мала слушала, как восхваляли Кахмора, властелина щитов. Он таился в ее душе, словно пламень, сокрытый в вереске, что пробуждается при голосе вихря и вдаль посылает лучи. Под песнь удалилась дочь королей, как нежный шопот летнего ветра, когда головки цветов колышутся, а озера и реки подернуты рябью.

Ночью приснился сон Оссиану; Тренмора тень встала пред ним, расплывясь. Он ударял, казалось, в туманный щит на многоводной скале Сельмы. Я восстал в гремящих стальных доспехах, я знал, что война близка. Наши паруса раздулись под ветром, едва лишь Лумон рассвету открыл потоки свои.

Приди же, Мальвина, луч одинокий, бодрствующий в ночи!