Вторая ночь продолжается. Фингал рассказывает на пиру о своем первом походе в Ирландию и женитьбе на Роекране, дочери Кормака, короля этого острова. Ирландские вожди сходятся к Кахмору. Описывается положение этого короля. Повесть о Суль-мале, дочери КонМора, короля Инис-хуны, которая, переодевшись в платье молодого воина, последовала за Кахмором на войну. Из-за грубости Фолдата, возглавлявшего войско в минувшей битве, возобновляется ссора между ним и Малтосом, но вмешательство Кахмора прекращает ее. Вожди пируют и слушают песню барда Фонара. Кахмор укладывается на отдых в некотором отдалении от войска. Во сне ему является дух брата его Карбара и в темных выражениях предсказывает исход битвы. Речь короля наедине с собой. Он обнаруживает и узнает Суль-малу. Ее сетования завершают книгу.

"Под дубом сидел я, - начал король, - на прибрежном утесе Сельмы, когда Коннал явился с моря, держа преломленное копье Дут-карона.[442] Юноша встал в отдалении, прочь отвращая очи, ибо он вспоминал, как, бывало, отец его хаживал по своим зеленым холмам. При виде его я омрачился, скорбные думы теснились в моей душе. Властители Эрина восстали в моей памяти. Я извлек до половины свой меч. Неспешно вожди подошли, молча они обратили ко мне свои взоры. Сгрудившись, как сонм облаков, ждали они, что раздастся мой голос; был он для них ветром небесным, прочь уносящим туман.

Я повелел поднять паруса мои белые, пока не взревел еще ветер о Коны. Триста юношей, встав над волнами, взирали на щит горбатый Фингала. Высоко на мачте висел он, отражаясь в волне темно-синей. Но когда опускалась ночь, я ударял в него время от времени, ударял и искал в небесах огневласого Уль-эрина.[443]

Не исчезала звезда небесная: плыла она, алая, меж облаков; за любезаым лучом ее следовал я по тускло мерцавшей пучине. Утро настало, и Эрин поднялся в тумане. Мы в залив Мой-лены вошли, где сновались синие воды на лоне лесов гулкозвучных. Здесь Кормак в своем потаенном чертоге скрывался от мощи Колк-уллы. Не одинок от врага он скрывается: рядом синие очи Рос-краны,[444] белорукой девы, дочери короля.

Седовласый, опираясь на копье без острия, вышел престарелый Кормак. Улыбка мелькнула на его лице из-под вьющихся кудрей, но горе таилось в его душе. Он увидел, что мало нас перед ним, и глубоко вздохнул. "Я вижу, сказал он, - оружие Тренмора и слышу шаги короля! Фингал, ты светлый луч для души омраченной Кормака. Рано прославился ты, мой сын, но сильны неприятели Эрина! Они, словно ярость потоков на нашей земле, сын колесницевластного Комхала".

"Но можно вспять обратить их теченье,[445] - молвил я, духом воспрянув. Мы не из племени слабых, король лазоревощитных ратей. Ужели страх к нам проникнет, словно призрак ночной? Храброго дух возрастает, коль множатся в поле враги. Король Эрина, не нагоняй мрака на юных бойцов".

Слезы исторглись из глаз короля. Молча схватил он мою десницу. "Племя бесстрашного Тренмора, не нагоню я мрачных туч на тебя. Ты пламенеешь огнем своих праотцев. Я зрю твою славу. Она знаменует твой путь в сраженьях, словно поток лучезарный. Но подожди возвращения Карбара:[446] мой сын съединится с твоим мечом. Он сзывает сынов Уллина со всех отдаленных потоков".

Мы вступили в чертог короля, возвышавшийся среди скал - тех скал, где на темных склонах оставили след свой былые потоки. Развесистые дубы, поросшие мхом, склоняются вкруг чертога; густая береза колышет иеленолистой главой. Полусокрытая в тенистой дубраве, пела Рос-крана, Белые руки ее перебегали по струнам арфы. Я узрел ее голубые очи. Она была, словно дух небесный, что окутан покровом облачным.[447]

Три дня на Мой-лене мы пировали; образ девы, сияя, вставал в моей смятенной душе. Кормак заметил, что я омрачился. Он отдал мне белогрудую дочь. Она подошла, потупя очи, осененная волнами тяжких кудрей. Она подошла... Вдруг заревела битва. Явился Колк-улла; я схватил копье. Меч мой поднялся вместе с войском моим на полчища супостата. Племя Алнекмы бежало. Колк-улла, сраженный, пал. Фингал воротился со славой.

Тот лишь прославлен, о Филлан, кто бьется плечом к плечу со своим народом. Следует бард по его стопам через землю врагов. Но кто в одиночку бьется, тот немного деяний своих передаст временам грядущим. Сегодня сияет он ярким светом. Завтра падет сраженный. В единственной песне слава его. На единственном темном поле имя его. Память о нем только там, где густою травой зарастает его могила".

Так говорил Фингал на оленьей Море. С утеса Кормула полилась сладостная песнь трех бардов. Под звуки ее сон опустился на широко простертое войско. Сопровождаемый бардами, Карил вернулся с могилы короля Дун-лоры. Глас денницы уже не дойдет до мрачного ложа героя. Не услыхать тебе больше косуль, что скачут над тесным твоим жилищем.

Как возмущенные тучи клубятся над зыблемым морем вокруг метеора ночного, озарившего их края, так сгрудился Эрин вокруг короля Аты, что стоял, мерцая доспехами.[448] Он среди всех возвышался и беззаботно вздымал временами копье под звуки далекой арфы Фонара, звеневшей то громче, то тише.

Близ него оперлась на утес синеглазая Суль-мала, белогрудая дочь Конмора, короля Инис-хуны.[449] Однажды на помощь ему пришел лазоревощитный Кахмор и отбросил его врагов. Суль-мала узрела вождя величавого в чертоге пиров. Не равнодушно взирал и Кахмор на длинноволосую деву.[450]

Третий день наступил, и Фихил[451] пришел из многоводного Эрина. Он рассказал, что в Морвене поднят щит[452] и угрожает опасность рыжеволосому Карбару. Кахмор поднял паруса в заливе Клубы, но ветры дули в иных краях. Три дня он прождал на берегу, обращая очи к чертогу Конмора. Он вспоминал дочь чужеземцев и тяжко вздыхал. Когда же ветры разбудили волну, с холма сошел вооруженный юноша, чтобы меч поднять вместе с Кахмором на его гулкозвучных полях. То была белорукая Суль-мала, лик свой сокрывшая шлемом. По следам короля стремилась она и, полная радости, не сводила с него синих очей, когда отдыхал он вблизи своих ревущих потоков. Кахмор же думал, что дева, как прежде, гоняет косуль на Лумоне или, прекрасная, со скалы простирает белую руку ветру - узнать, не летит ли он с Инис-файла, из зеленой страны ее милого. Обещал ей Кахмор вернуться на своих парусах белогрудых. Аты король, близ тебя твоя дева оперлась на утес!

Вожди величавые стояли вокруг, все, кроме угрюмоликого Фолдата.[453] Он стоял в отдаленье под деревом, погруженный в свою надменную душу. Ветер свистит в косматой его бороде. Временами он запевает песню. Наконец, он в гневе ударил по дереву и кинулся к королю.

Спокойно встал во весь рост у пламени дуба юный Хидалла. Вьются кудри вокруг румяных ланит волнистыми кольцами света. Сладостный голос его слушала Клонра,[454] долина предков, когда он касался арфы в чертоге вблизи ревущих потоков.

"Король Эрина, - юноша молвил, - время пиров настало. Повели запеть своим бардам и ночь отселе прогнать. После песни душа еще свирепей бросается в битву. Мрак опочил в Инис-файле, с холма на холм простираются темные тучи. Вдалеке сереет над вереском вереница ужасных духов: духи тех, кто пал, ожидают их песен. Повели же играть на арфах, чтоб озарились весельем мертвые на своих блуждающих ветрах".

"Да будут забвенны все мертвые! - молвил Фолдат, кипящий яростью. - Мне ли слушать песни, когда я проиграл сражение? А меж тем был не мирным мой путь в бою: вкруг следов моих кровь струилась потоком. Но за мною шли слабосильные, и враг избежал моего меча. Играй же на арфе в долине Клонры, пусть Дуро ответит голосу твоему, а из лесу глянет некая дева на длинные желтые кудри твои. Прочь с гулкозвучной равнины Лубара: это поле героев!"

"Король Теморы, - молвил Малтос,[455] - тебе надлежит на брань нас шести. Ты - путеводный огонь для наших очей на темном поле сражения. Словно вихрь проносился ты над войсками и повергал их в крови. Но кто слыхал от тебя хоть слово, когда ты возвращался с поля? Только злобный услаждается смертью; память его почиет на ранах, нанесенных его копьем. Распри гнездятся в его уме, и похвальба раздается повсюду. Путь твой, вождь Момы, как мутный поток. Мертвые устилали твою стезю, но и другие умеют копья вздымать. Не слабосильные шли мы вослед за тобой, но враг был силен".

Король узрел, как вскипела ярость обоих вождей; друг к другу склонясь, схватились они за мечи и вращали очами. Тут и сплелись бы они в схватке ужасной, если бы Кахмор не вспыхнул гневом. Он обнажил свой меч, сверкнувший в ночи при высоком пламени дуба.

"Чада гордыни, - молвил король, - укротите свои кичливые души. Удадитесь в ночную тьму. Зачем пробуждаете вы мой гнев? Неужто я должен окрестить оружие с вами обоими? Теперь не время для распрей. Удалитесь, вы, темные тучи, с нашего пира. Не бередите мне сердца!" Они устремились от короля в разные стороны, словно два столпа тумана рассветного, когда меж ними солнце восходит на своих сверкающих скалах. Мрачно клубятся они в разные стороны, каждый к своим тростниковым болотам.[456]

Молча сидели вожди на пиру. Порою они устремляли взор на скалу, где Аты король шагал, сердце свое смиряя. Рать наконец улеглась на ноле; сон низошел на Мой-лену. Только Фонара голос слышался под деревом дальним. Он воспевал хвалу Кахмору, сыну Лартона с Лумона.[457] Но Кахмор не слышал его хвалы. Он лежал у потока ревущего. Шумный ветер ночной свистал в его кудрях.

Карбар явился ему во сне, полусокрытый низко нависшей тучей. Мрачным весельем светилось его лицо: он уже слышал Карила песнь.[458] На ветре держалась осененная мраком туча, что ухватил он в недрах ночи, вздымаясь со славой в свой горний чертог. Сливаясь с шумом потока, слабый голос его послышался.

"Да исполнится радости сердце Кахмора: его глас был услышан на Мон-лене. Бард пропел свою песню Карбару: он странствует ныне на крыльях ветра. Тень моя проскользнула в чертог отцовский, словно ужасный огонь, что бурною ночью вьется в пустыне. Все барды сойдутся у могилы твоей, когда ты падешь. Сыны песни любят отважных. Кахмор, имя твое - ветерок ласкающий. Раздайтесь, печальные звуки! На поле Лубара слышится глас! Пойте громче, туманные духи! Мертвые были славой отмечены! Все пронзительней слабый звук. Слышен только ветер суровый. Ах, скоро погибнет Кахмор!"

Свернувшись клубом, унесся он в лоне ветра. Старый дуб ощутил, что призрак сокрылся, и качнул шелестящей вершиной. Король воспрянул от сна и схватил копье смертоносное. Он кидает взоры окрест. Он видит лишь ночь, осененную мраком.

"Это был глас короля, но теперь его призрак исчез.[459] Не означена в воздухе ваша стезя, о чада ночи. Часто вас видят в дикой пустыне, подобных лучу отраженному, но вы уноситесь в вихрях прежде, чем мы подойдем. Прочь же, бессильное племя! Не дано вам узнать грядущего. Ничтожны радости ваши, подобные нашим сонным видениям иль легкокрылой мечте, что в душе промелькнет. Скоро ль погибнет Кахмор? Мраком окутанный, ляжет в тесном жилище, куда не заглянут полуоткрытые очи утра? Прочь от меня, о тень! Участь моя - сражаться, прочь все - иные мысли! Я устремляюсь вперед на орлиных крылах, я хочу ухватить луч моей славы.

В пустынной речной долине пребывает ничтожный душою. Катятся годы, зиму сменяет лето, а он никому не ведом. Ветер приносит тучу смерти и наземь свергает седую главу. Его дух влечется в парах над болотом. Вовек не подняться ему на холмы, не пролететь в ветрах над мшистой долиной.[460] Кахмор отыдет не так! Он не отрок в полях, что хочет только приметить, где отдыхают серны на гулкозвучных холмах. С королями я поприще начал, и тешился я на смертоносных равнинах, где разбитые рати катятся вспять, как моря под натиск ом ветра".

Так говорил король Алнекмы, просветлев ободренной душою. Доблесть, как ясное пламя, сияет в его груди. Величава поступь его по вереску; луч востока вокруг разливается. При свете его Кахмор узрел серое войско свое, широко простертое по полю. Он взвеселился, словно небесный дух, достигший морских зыбей, когда он зрит, что спокойны они и ветры утихли. Но вскоре он пробуждает волны и катит рядами широкими на гулкозвучный берег.

На берегу потока вблизи тростников покоилась дочь Инис-хуны. Шлем скатился с ее головы.[461] Ее сны витали в краю отцов. Там уже утро в полях; седые потоки скачут с утесов, и ветерки тенистыми волнами летят над полями злачными. Там уже слышится зов - предвестник ловитвы, и из чертога выходят воины. Но среди всех возвышается герой многоводной Аты. Шествуя величаво, он склоняет любовный взор на Суль-малу. Она горделиво прочь отвращает лицо и беспечно лук напрягает.

Этот сон привиделся деве, когда подошел воин Аты. Он увидал пред собою лицо ее, полное прелести, меж волнами кудрей. Он узнал красавицу Лумона. Что было делать Кахмору? Он исторгнул вздох, слезы его заструились. Но тотчас он отвернулся. Не время теперь, король Аты, пробуждать тайные чувства. Пред тобою катится битва, как возмущенный поток.

Он ударил копьем в горб тревоги, где таился голос войны.[462] Словно крылья орла, зашумели вокруг ратники Эрина. Суль-мала, проснувшись, вскочила с распущенными кудрями. Она с земли подняла свой шлем, трепеща: как бы они не проведали в Эрине о дочери Инис-хуны? ибо вспомнилось ей, что она королевского рода, и гордость проснулась в ее душе.

Она за скалою сокрылась у лазурных извивов потока в долине,[463] где обитали бурые лани, пока не настала война. До слуха Суль-малы долетал иногда голос Кахмора. Ее душа омрачилась печалью, она поверяет ветру речи свои.

"Исчезли сны Инис-хуны: они покинули душу мою.[464] Я больше не слышу шума ловитвы в своей стране. Пелена войны сокрыла меня. Вперед я гляжу из тучи своей, но ни единый луч не освещает стези. Я предвижу, мой воин падет, ибо близок король широкощитный, он, победитель в опасностях, Фингал - властитель копий. Дух погибшего Конмора, шагаешь ли ты по лону ветров? Приходишь ли ты порою в иные края, отец печальной Суль-малы? Ты приходишь, я знаю, ибо слыхала твой голос в ночи, когда я неслась еще по волнам в Инис-файл многоводный. Говорят, что тени отцов уносят души потомков, если видят, что те одиноки и горем объяты.[465] Призови же, отец, меня, когда падет мой король, ибо я стану тогда одинокой и горем объятой".

В мире, пожалуй, нет другого народа, который бы верил столь безгранично, как горные шотландцы, в привидения и в то, что духи мертвых посещают их друзей. Причины этого следует приписать как положению их страны, так и легковерию, отличающему необразованных людей. Поскольку основное их занятие состояло в том, что они пасли скот на мрачных и пространных пустошах, то им приходилось странствовать по безлюдным равнинам и часто ночевать под открытым небом под вой ветров и рев водопадов. Столь угрюмая обстановка легко порождает то меланхолическое расположение духа, которое весьма восприимчиво ко всякого рода необычайным и сверхъестественным впечатлениям. Они засыпали сумрачно настроенные, во сне их беспокоил шум окружающих стихий, и неудивительно, что они думали, будто слышат глас мертвых. Этот глас мертвых, однако, скорее всего был только пронзительный свист ветра в ветвях старого дерева или треск сосед ней скалы. Именно этим причинам я приписываю те многочисленные и неправдоподобные рассказы о духах, которые бытуют в горной Шотландии, поскольку в других отношениях нет оснований считать горцев более легковерными, нежели их соседи.