«Мать моя, скажешь ли мне, почему ты так духом упала?

Стонешь так тяжко зачем, и румянца, что виден был прежде,

Нет на щеках у тебя? Отчего ты так сильно горюешь?

Иль оттого, что могучий твой сын покоряться обязан

Мужу ничтожному — лев в услуженье у лани бессильной![430]

Горе мне! Чести не вижу: за что от богов и бессмертных

И для чего рождена я была на печальную долю?

С этой поры, как взошла я, несчастная, вместе на ложе

С мужем отважным, дороже он был мне очей моих света.

10 Я и теперь его чту и душою пред ним преклоняюсь;

Но не родился никто средь живущих, столь много терпевший,

Нет никого, кто хоть в мыслях вкусил бы подобные муки.

Стрелами он, злополучный, — ему вручены Аполлоном

Были они, но Эринний иль Кер[431] это было сружье —

Сам своих чад поразил и отнял у них жизнь дорогую,

В буйстве носился по дому, убийством его наполняя.

Я же, несчастная, их увидала своими глазами,

Их, пораженных отцом,— что иному во сне не приснится.

Не было сил у меня, чтоб им помп щи подать; непрерывно

20 Мать свою звали они, но казалась беда неизбежной.

Так же как жалобно птица о гибели плачет жестокой

Юных птенцов неокрепших, которых змея поглощает

Страшная в зарослях частых; порхая вокруг непрерывно.

Плачет любезная мать, выкликая пронзительным криком.

Чадам не в силах на помощь прийти, потому что ужасным

Страхом объята она пред чудовищем, жалости чуждым, —

Так я, несчастная мать, о рожденных мной милых рыдая.

В доме блуждала своем потерявшими разум ногами.

О, если б пасть я могла и сама, меж детей умирая,

30 С печенью, насмерть пронзенной одною из стрел ядовитых!

(Ах, Артемида-царица, владычица жен мягкосердых!)

Нас бы родители, вместе оплакав, своими руками,

Почестей много воздав, на общий костер положили;

В общую урну златую собравши от всех нас останки,

Вместе бы нас погребли, там, где некогда свет мы узрели.

Ныне живут все родные в конями прославленных Фивах,

Пашню глубокую там поднимают полей аонийских.

Я же в Тиринфе крутом, злополучная, в городе Геры[432]

Сердце снедаю свое скорбями; их счесть невозможно.

40 Отдыха нет никогда мне в течении слез непрерывном.

Редко случается мужа узреть мне глазами моими

В нашем жилище: его подавляет тяжелое бремя

Многих трудов, для которых, по суше и морю блуждая.

Силы свои напрягает—ведь сердце из камня иль стали

Носит в своей он груди. Ты же, словно струя водяная,

Плачешь всю ночь напролет и все дни, что нам Зевс посылает,

Нет никого близ меня, кто бы мог мне дать утешенье,

Нет из родных никого — не живут они в нашем чертоге,

А обитают вдали, за увенчанным соснами Истмом[433].

50 Нет у меня никого, кому можно б, в глаза заглянувши,

Мне, что так много страдала, раскрыть свое милое <*ердце,

Пирра со мной лишь, родная сестра, но сама она тоже

Больше горюет еще о супруге своем, об Ификле,

Сыне твоем. Родила ты двоих сыновей злополучных,

Видно, обоим мужьям — и богу, и смертному мужу».

Смолкла, промолвив, она. А из глаз ее жаркие слезы

Хлынули, яблок крупней, потоком по груди прекрасной;

Чад своих вспомнила снова и тех, что ее породили.

Также за нею Алкмена свои побледневшие щеки

60 Слез омочила струей. И, от сердца глубин застонавши,

С словом разумным таким обратилась к любимой невестке:

«Дивная ты среди жен! Почему тебе это запало

В разум твой мудрый? Зачем раздираешь нам сердце обеим

Ты, говоря о беде бесконечной? И это не в первый

Плачешь ты раз. Не довольно ль для нас и того, что с зарею

Каждый приносит нам день? Как долго бы плакать был должен

Тот, кто б задумал, сочтя наши беды, одну лишь оплакать!

Да, мы такую судьбу получили от бога на долю.

Ви'жу я также, что ты неустанной томишься печалью,

70 Милое чадо мое. Утомилась ты, знаю, от бедствий;

Знаю, что даже и счастьем порою пресытиться можно.

Горько рыдаю и я о тебе, и тебя я жалею:

С нами пришлось разделить и тебе нашу мрачную участь,

Рок, что над нашей главой нависает, как тяжкое бремя.

Пусть меня Кора[434] услышит и в пышных одеждах Деметра —

Те, кому вряд ли б решился принесть кто ложную клятву,

Разве безумный, — я сердцем тебя не любила бы больше,

Если б на свет родилась, изойдя у меня ты из лона,

Если б ты в доме моем возрастала, как дочь мне на старость.

80 Знаю наверное я — от тебя не укрылося это,

Отпрыск родной, потому и меня упрекать не должна ты,

Если не меньше я плачу Ниобы[435] с густыми кудрями.

Можно ли мать порицать за то, что о чаде несчастном

Горько рыдает она? Я десять месяцев целых

В лоне носила его, пока он на свет не явился.

Он к Айдонею меня чуть не ввел, замыкателю двери,

Столько, рожая его, претерпела я болей жестоких.

Ныне же сын мой ушел, чтобы новый опять на чужбине

Подвиг свершить; я не знаю, увижу ль, несчастная, снова

90 Я возвращенье его иль уже никогда не увижу.

Страшное, кроме того, испугало меня сновиденье,

Сладкий прервавшее сон. И охвачена страхом жестоким

Я после этого сна — недоброе близится к чадам.

Сын предо мной появился, руками обеими заступ,

Слаженный крепко, держа, — мой Геракл с его силой могучей;

Рыл он огромнейший ров, как батрак, что нанят за плату.

С краю цветущего поля. Трудился совсем обнаженным,

Был без плаща, без хитона, обвитого поясом крепким.

После, когда он свой труд совершил и привел к окончанью.

100 Крепкий плетень он построил вокруг виноградного сада;

Только свой заступ хотел он воткнуть возле края канавы,

Снова одежды надеть, что его до работ облекали, —

Вдруг, из глубокого рва вырываясь, безумное пламя

Разом сверкнуло, и страшным огнем был отвсюду он схвачен.

Стал он назад отступать, полагаясь на быстрые ноги,

Думал Гефестовых стрел[436] избежать он, несущих погибель.

Словно как щит поднимая, для тела защиты махал он

Заступом влево и вправо; глазами ж кругом озирался,

Места ища, где б его не спалило ужасное пламя.

110 Помощь ему принести устремился вперед, — мне казалось, —

Храбрый Ификл, но, еще не дойдя до него, поскользнулся,

Рухнул на землю, и, на ноги снова не в силах подняться,

Там он лежал без движенья, как будто бы старец бессильный;

Против желанья его принуждает унылая старость

Возле дороги упасть; на земле он лежать остается

Долго, пока не возьмет его за руку кто из прохожих,

К старца седой бороде уважение в сердце почуяв.

Так же на землю свалился Ификл, щитоносец могучий

Я же, обоих увидев детей моих, силы лишенных,

120 Плакала долго об этом, пока не покинул глубокий

Глаз моих сон, — и сейчас же заря предо мной засияла.

Вот что за сны, дорогая, пугали всю ночь мое сердце.

Если б все это могло, отвратившись от нашего дома,

Быть Эврисфею во вред, и когда б для него оказался

Дух мой пророком! Пусть бог это б так совершил, не иначе!»