Эй ты, дружище Букай, что с тобой приключилось, злосчастный?

Полосу прямо вести ты, как вел ее прежде, не можешь,[152]

Вровень с соседом идти разучился и сзади плетешься,

Словно за стадом овца, уколовшая ногу о кактус.

Что же ты думаешь делать, бедняжка, и в полдень и к ночи,

Если уже по началу не режешь ты колос под корень?

Жнец неустанный Милон, упорный, как камня обломок;

Ты никогда не томился о ком-нибудь, кто недоступен?

Очень они мне нужны! И на что это людям рабочим?

10 Ночи без сна проводить никогда от любви не случалось?

Пусть не случится вовек! Пусть собака не пробует мяса![153]

Я же, Милон, ты подумай, одиннадцать дней, как влюбился!

Хлещешь вино[154] ты из бочки, а мне и на уксус не хватит.

Но уж зато от работы на поле отбился я вовсе.

Что ж за девчонка тебя так замучила?

Дочь Полибота:

Гиппокиона жнецам о«а песни на флейте играет.

Бог наказал дурака! Вот нашел-то, так долго искавши!

Будет об тело тебе саранча эта ночью тереться.[155]

Вот уже начал смеяться! Но слеп не только ведь Плутос,[156]

20 Также и Эрос безумец; поэтому зря не болтай ты.

Я не стану болтать. Но вяжи-ка ты сноп поживее,

Спой нам любовный напев о красотке, и тотчас работа

Станет спориться у нас; ты прежде ведь в пении смыслил.

Стройную девушку вместе со мною вы, Музы, воспойте;

Если за что вы беретесь, богини, то все удается.

Ах, моя прелесть, Бомбика! Тебя сириянкой прозвали,[157]

Солнцем сожженной, сухой, и я лишь один — медоцветной.[158]

Темен цветочек фиалки и цвет расписной гиацинта,[159]

Первой красою венков их, однако же, каждый признает,

30 Козочка ищет травы, и гоняется волк за козою,

Плуг провожает журавль, а я — на тебе помешался!

Эх, кабы мог обладать я неслыханным Креза богатством![160]

Я Афродите бы в дар нас обоих из золота отлил.[161]

Яблоко дал бы тебе или розу и флейту я в руки,[162]

Мне самому новый плащ с амиклейскою парой сандалий.[163]

Ах, моя прелесть, Бомбика! Точеная кость — твои ножки.

Голос — пьянящий, как трихн[164]; описать тебя всю я не в силах.

Вот уж не знал никогда, что Букай-то наш этакий мастер![165]

Здорово как подогнал, рассчитавши, он слово к напеву!

40 Жаль мне себя! Бородою оброс я, а проку в ней мало.

Ты же послушай теперь Литиерса[166] блаженного песню:

«Многоколосная ты, многоплодная матерь Деметра,

Пусть будет жатва легка, урожай наш пусть будет побольше!

Крепче вяжите снопы вы, жнецы, чтобы кто проходящий

Нам не сказал: «Эх, чурбаны[167]! Задаром вам платятся деньги».

После к Борею лицом положите вы срезанный колос

Иль на Зефир поверните — скорее так зерна дозреют.[168]

Вы, что молотите хлеб, пусть глаза ваши днем не сомкнутся!

В эти часы от зерна отпадет всего легче мякина.

50 Жавронок только проснется, жнецы, принимайтесь за дело.

Только уснет он — конец. Да немного лишь в зной подремлите.

Что, не завидная ль жизнь у лягушки, неправда ль, ребята?

Нет о питье ей заботы, кру г ом его всюду обилье.

Ну-ка, надсмотрщик-жадюга, ты лучше б варил чечевицу;

Надвое тмин не расколешь[169], лишь зря себе руки порежешь».

Вот что нам надобно петь, нам, люду рабочему, в поле.

Ну, а тебе бы, Букай, свой напев про любовь с голодухи

Матушке спеть на заре, как станет будить на работу.