Вот в чем желания были мои: необширное поле,

Садик, от дома вблизи непрерывно текущий источник,

К этому лес небольшой! И лучше и больше послали

Боги бессмертные мне; не тревожу их просьбою боле,

Кроме того, чтобы эти дары мне оставил Меркурий.

Если достаток мой я не умножил постыдной корыстью;

Если его не умалил небрежностью иль беспорядком;

Если я дерзкой мольбы не взношу к небесам, как другие:

«О, хоть бы этот еще уголок мне прибавить к владенью!

10 Хоть бы мне урну найти с серебром, как наемник, который,

Взыскан Алкидом[435], купил и себе обрабатывать начал

Поле, которое прежде он сам пахал на другого»;

Если доволен я тем, что имею, — прошу, о Меркурий:

Будь покровителем мне, пусть толще становится скот мой,

Как и иное добро, а тонким лишь ум остается!

Скрывшись от шумного города в горы мои, как в твердыню,

Чуждый забот честолюбья, от ветров осенних укрытый,

Страшную жатву всегда приносящих тебе, Либитина[436],

Что мне воспеть в сатирах моих, с моей скромною Музой?

20 Раннего утра отец! Или (если приятней другое

Имя тебе), о бог Янус, которым все человеки

Жизни труды начинают, как боги им повелели!

Будь ты началом и этих стихов! Не ты ль меня в Риме

Гонишь с постели: «Вставай! Торопись поручиться за друга!»

Северный ветер ли землю грызет, зима ль выгоняет

Солнце сквозь снег на низкое небо, — нет нужды, иду я

Голосом ясным ручательство дать, — себе в разоренье! —

Чтобы потом, продираясь назад чрез толпу, вдруг услышать

Голос обидный: «Куда ты несешься? Чего тебе надо?

30 Или затем лишь толкаешься ты как шальной с кем попало

Чтобы скорее опять прибежать к твоему Меценату?»

Этот упрек, признаюся, мне сладок, как мед! Но лишь только

До Эсквилинской дойдешь высоты, как вспомнишь, что сотня

Дел на плечах. Там Росций просил побывать у Колодца[437]

Завтра поутру; а тут есть общее новое дело —

Скрибы[438] велели напомнить: «Квинт, не забудь, приходи же!»

Тут кто-нибудь подойдет: «Постарайся, чтоб к этой бумаге

Твой Меценат печать приложил». Говорю: «Постараюсь?»

Слышу в ответ: «Тебе не откажет! Захочешь — так сможешь!»

40 Да! Скоро будет осьмой уже год[439], как я к Меценату.

Стал приближен, как я стал в его доме своим человеком.

Близость же эта вся в том, что однажды с собою в коляске

Брал он в дорогу меня, а доверенность — в самых безделках!

Спросит: «Который час дня?», иль: «Какой гладиатор искусней?»

Или заметит, что холодно утро и надо беречься;

Или другое, что можно доверить и всякому уху!

Но невзирая на это, завистников больше и больше

С часу на час у меня. Покажусь с Меценатом в театре

Или на Марсовом поле, — все в голос: «Любимец Фортуны!»

50 Чуть разнесутся в народе какие тревожные слухи,

Всякий, кого я ни встречу, ко мне приступает с вопросом:

«Ну, расскажи нам (тебе, без сомнения, все уж известно,

Ты ведь близок к богам!) — не слыхал ли чего ты о даках?»

«Я? Ничего!» — «Да полно шутить!» — «Клянусь, что ни слова!»

«Ну, а те земли, которые воинам дать обещали,

Где их, в Сицилии или в Италии Цезарь назначил?»

Ежели я поклянусь, что не знаю, — дивятся, и всякий

Скрытным меня человеком с этой минуты считает!

Так я теряю мой день и нередко потом восклицаю:

60 — О когда ж я увижу поля! И когда же смогу я

То над писаньями древних, то в сладкой дремоте и в лени

Вновь наслаждаться блаженным забвением жизни тревожной!

О, когда ж на столе у меня появятся снова

Боб, Пифагору родной[440], и с приправою жирною зелень!

О пир, достойный богов, когда вечеряю с друзьями

Я под кровом домашним моим и трапезы остатки

Весело сносят рабы и потом меж собою пируют.

Каждому гостю закон — лишь собственный вкус и охота,

Каждый по-своему пьет: иной выбирает покрепче,

70 Ну, а иному милей разбавленным тешиться Вакхом.

Нашей беседы предмет — не дома и не земли чужие;

Наш разговор не о том, хорошо ли и ловко ли пляшет

Лепос, но то, что нужнее, что вредно не знать человеку,

Судим: богатство ли делает иль добродетель счастливым;

Выгоды или достоинства к дружбе вернее приводят;

В чем существо добра и в чем высочайшее благо?

Цервий меж тем, наш сосед, побасенку расскажет нам кстати.

Если богатство Ареллия кто, например, превозносит,

Не слыхав о заботах его, он так начинает:

80 «Мышь деревенская раз городскую к себе пригласила

В бедную нору — они старинными были друзьями.

Скудно хозяйка жила, но для гостьи всю душу открыла:

Чем богата, тем рада; что было — ей все предложила:

Кучку сухого гороха, овса; притащила в зубах ей

Даже изюму и сала обглоданный прежде кусочек,

Думая в гостье хоть разностью яств победить отвращенье.

Гостья брезгливо глядит, чуть касается кушаний зубом,

Между тем как хозяйка, все лучшее ей уступивши,

Лежа сама на соломе, лишь куколь с мякиной жевала.

90 Вот наконец горожанка так речь начала: «Что за радость

Жить, как живешь ты, подруга, в лесу, на горе, средь лишений!

Разве не лучше дремучих лесов многолюдный наш город?

Хочешь — пойдем со мною туда! Все, что жизнию дышит,

Смерти подвластно на нашей земле: и великий и малый,

Смерти никто не уйдет: для того-то, моя дорогая,

Если ты можешь, живи, наслаждаясь, и пользуйся жизнью,

Помня, что краток наш век». Деревенская мышь, убежденья

Дружбы послушавшись, прыг — и тотчас из норы побежала.

Обе направили к городу путь, чтобы затемно тайно

100 В стену пролезть. И уж ночь, совершая свой путь поднебесный,

За половину прошла, когда наконец две подруги

Прибыли к пышным палатам; вошли: там пурпур блестящий

Ложам роскошным из кости слоновой служил драгоценным

Мягким покровом; а там в корзинах, наваленных грудой,

Были на блюдах остатки вчерашнего пышного пира.

Вот, уложив деревенскую гостью на пурпурном ложе,

Стала хозяйка ее угощать, хлопоча деловито:

Яства за яствами ей подает, как привычный служитель,

Не забывая лизнуть и сама от каждого блюда.

110 Та же, разлегшись спокойно, так рада судьбы перемене,

Так весела на пиру! Но вдруг громыхнули запоры,

С треском скрипнула тяжкая дверь — и хозяйка и гостья

С ложа скорее долой и дрожа заметались по зале.

Дальше — больше: совсем еле живы, услышали мышки

Зычное лаянье псов. «Ну нет! — говорит поселянка. —

Эта жизнь не по мне. Наслаждайся одна, а я снова

На гору, в лес мой уйду — преспокойно глодать чечевицу!»