Что тебе, негру-слону напарница, женщина, нужно?

Шлешь ты зачем мне записки, подарки —

я не мальчишка крутой[301], не хрен тугоносый как будто?

Метче я чую полипа[302] в подмышках

вонь волосатых — козла, погано смердящего словно, —

пес чем сечет где кабан затаился...

Дряхлое вонью какой и слякотью гадкой польется

тело, мой член оседлает едва лишь

вянущий, в диком свою экстазе, в сраженье свирепом

10 похоть стремясь утолить — протекает

белая глина[303] со щек крокодиловым калом[304], кончает —

все покрывала дерет на постели...

Раной терзают мою брезгливость свирепые речи:

«Сделать Инахию[305] ты не устанешь,

трижды сумеешь за ночь, со мной же разок повозился —

тут же упал у тебя! Чтоб ты сдохла,

Лесбия! Думала — будет быком, приводит кастрата!

Был у меня как-то косец[306] Аминтас[307]:

член нерушимо такой растет в необузданном чреве —

20 крепче, чем свежее дерево в скалах!

Вот тонкорунная шерсть, покрашена в тирийский пурпур

дважды[308]! Тебе ведь везли-торопились —

ни про кого за столом не думалось чтобы подруге,

будто избранник тебя превосходней[309]...

Горе мне, горе! Бежишь в ужасном ты страхе, как волка

агнец боится и льва бежит серна!»