Пока длилось пение двух пастухов, рощи сладостнейше отзывались[273], а затем притихли, будто довольные и умиротворенные изречением Монтано; и тогда оба состязавшихся воздали почести богу Аполлону, как утончителю людского ума и находчивости, посвятив ему победный венок, ибо каждый остался при своем закладе. Мы же дружной компанией оставили травянистый берег и весело стали подниматься по склону горы, смеясь и обсуждая услышанное. Не успели мы пройти и двух отрезков пути, как мало-помалу издалека открылся нашим взорам священный и почитаемый лес, куда никто из смертных не дерзал войти с ножом или топором[274] и который набожные поселяне с великим трепетом многие годы сохраняли нетронутым из страха перед мстительными богами. Если в это можно поверить, то во времена, когда еще мир не был таким порочным, как теперь, все сосны, растущие там, умели разговаривать и на высоких нотах отвечали любовным канцонам пастухов. Следуя за почтенным жрецом, шли мы медленно, и когда перед нами предстал небольшой источник, проводник обернулся к нам, повелев войти в него, дабы омыть живою влагой руки, ибо грешным входить в такое святое место не дозволялось верой. Прежде почтив святого Пана, а затем неведомых богов[275], которые если и существовали, то не показывались, прячась от наших глаз под густою сенью леса, мы сделали шаг вперед с правой ноги, что было счастливым предзнаменованием; каждый молча помолился про себя, ибо место это равно благоприятствовало совершению как нынешних пожеланий, так и тех, что по надобности возникнут в грядущем.

Мы вступили в священную сосновую рощу, где под нависшею скалой среди обломков камней обнаружили вход в древнюю просторную пещеру, не знаю, созданную искусством природы или рук человеческих; она расширялась, полостью уходя вглубь горы; внутри пещеры, в самой скале был высечен грубыми руками пастухов алтарь. Над алтарем возвышалось громадное деревянное изваяние лесного бога[276], опиравшегося на длинный посох из цельного ствола маслины, на голове у него красовались два рога отменной прямизны, обращенные к небу; лицо было красным, как спелая клубника, руки и ноги шерстистые, не иначе как те, что свойственны козлиной породе; плащом ему служила необыкновенных размеров шкура, вся в белых пятнах словно в звездах. По ту и другую сторону древнего алтаря были вывешены две буковые доски, испещренные сельскими писаниями, на них многие века в строгой последовательности наносились летописи жизни поселян, древние законы и наставления в пастушеской жизни, служащие исходным образцом для тех правил, которым подчиняется здешняя лесная жизнь. На одной доске было начертано всё о днях и годах, различных изменениях времен года, разнице дня и ночи, как и о наблюдении часов (немаловажном для всякого живущего), неложные пророчества о грядущих бурях; когда восход солнца предвещает ясную погоду, когда дождливую, а когда ураганы и град; какие дни луны благоприятны, а какие неблагоприятны для людских начинаний; чему ежечасно нужно следовать, а чего избегать человеку, дабы не нарушать бдящую волю всевышних богов. На другой можно было прочесть о том, каков должен быть облик у коровы и быка и какой возраст самый подходящий для зачатия и отёла; в какое время и пору года холостить телят, чтобы после они были пригодны для ярма и тяжких пахотных работ. Равно же и о свирепости баранов, которую можно унять, просверлив им рога возле уха; то, что при связанном правом яичке производят они на свет агниц, а левом — агнцев; в каком случае ягнята выходят белые, а в каком — другого цвета; какое средство поможет одинокой овечке не дать выкидыш, если она испугается гремящего грома. Помимо того, как должно управляться с бородатыми козами и какого вида и формы должны они быть, в какое время года и в какой местности находиться, чтобы приносить больше потомства; как по определенным приметам на их витых рогах можно узнать, сколько им лет. Ниже, под этим были описаны все лекарственные снадобья против болезней не только для стад, но и для собак и самих пастухов.

У входа в пещеру бросала тень высокая и развесистая сосна, а на самой большой и красивой ее ветви висела свирель с семью стволами, скрепленными с обоих концов белым воском; вероятно, подобной никогда не видел ни один пастух в этих рощах. Тогда мы спросили, кто ее смастерил, ибо, по нашему мнению, она не могла быть ничем иным, как творением божественных рук, и премудрый жрец ответил нам так:

«Это те тростинки, что обнаружил в своей руке великий бог, нынче виденный вами, когда, шпоримый любовной страстью, в этих рощах преследовал он красавицу Сирингу. После того, как насмехавшаяся над ним нимфа внезапно обратилась тростником, здесь он часто вздыхал, вспоминая давний свой пламень, и вздохи его порождали сладостную мелодию. Так, уединившись в сем одиноком гроте, воссел он однажды среди пасущихся коз и начал скреплять тростинки свежим воском одну за другой таким образом, чтобы они постепенно укорачивались и пальцам было бы удобно их касаться, в чем, разумеется, вы можете убедиться и сейчас. Много дней проводил он в этих горах, наигрывая на цевнице и оплакивая свои несчастья. После неведомо как перешла она в руки одного пастуха из Сиракуз[277], который прежде чем кто-либо иной, не боясь ни Пана, ни иных богов, осмелился играть на ней над чистыми водами Аретузы, своей соотечественницы. По преданию, когда он пел, все окрестные сосны отвечали ему, покачивая в такт своими верхушками; лесные дубы, забыв о своей дикости, покидали родные горы, чтобы послушать его и простирали частенько свою приятную тень на внимавших певцу овечек; не было такой нимфы либо фавна в наших лесах, чтобы не утрудились бы они сплесть венки, дабы украсить свежими цветами кудри юноше. Но когда сей пастух был взят завистливой смертью, перешла она как последний дар к мантуан-скому Титиру[278] и, передавая ему ее, Пан с тяжелым сердцем вымолвил: «Ты будешь вторым владельцем, силою цевницы сей сможешь примирять враждующих быков, услаждая приятным ее звучанием лесных богов». Титир был рад оказанной ему великой чести и первым долгом, играя на этих тростинках, принялся оглашать леса именем прославленной им Амариллис[279], а затем поведал о пылкой страсти деревенщины Коридона к Алексису и о состязании соперничавших Дамона и Алфесибея. Его искусство подчас вгоняло телиц в такое изумление, что забывали они о своих пастбищах и, ошеломленные, застывали на месте перед пастухами; стремительные реки останавливали течение, уже мало заботясь о том, чтобы воздать морю привычную дань. Еще поведал на ней Титир о смерти Дафниса и что пел старик Силен, и о неистовой любви Галла, как и о прочем другом, что, сдается мне, незабвенно в наших лесах и будет помниться, пока на свете существуют пастухи. Но так как природа его наделила куда более высокими замыслами, не удовольствовался он скромными напевами и заменил тростниковую свирель, что теперь перед вами, на более крупную и более новую, дабы лучше воспеть предметы возвышенные и преклонить к этим лесам слух величайших консулов Рима[280]. После того, как оставил своих коз, взялся он обучать селянина искусству земледелия и уже тогда лелеял мечту воспеть более звучной трубой брани троянца Энея; цевницу же повесил здесь, где вы ее видите, в честь нашего бога, как благодарность за возданную милость в пении. После него в этот лес не приходил ни единый пастух, что мог бы играть на ней столь же достойно, хотя многие, подстрекаемые жгучей охотой, пробовали себя на ней и не раз[281]. Но дабы за этими разговорами не канул бесполезно день, пора обратиться нам к тому, ради чего пришли мы сюда; я говорил, что знания мои и умение всем вам будут полезны не меньше, чем ему одному, и я не меньше, чем ему готов помочь всем вам. И хотя сейчас из-за убыли рогатой луны время не подходящее для заклинаний, всё же послушайте, что я скажу о месте и способе, где и как можно достичь желаемого. И перво-наперво ты, влюбленный пастух, внимательно склоняй слух к моим наставлениям, ибо они тебя больше других касаются.

Не слишком далеко отсюда, в пустынных горах расположена одна теснина[282], окруженная со всех сторон лесными зарослями и наполненная таким гулом, которого вы еще не слыхали; такой прекрасный, удивительный и чудный звук там раздается, что поначалу у вошедших туда души проникнутся великим ужасом от необъяснимого; когда же, наконец, придут в себя и наберутся отваги, уже не в силах будут они пресытиться созерцанием сего места. Туда, в эту глубокую и узкую теснину, вам надлежит отправиться, и чем ниже вы спуститесь, тем шире будет становиться дорога и тем тусклее станет солнечный свет, ибо от верха вплоть до самого низа вся впадина покрыта сплошною тенью от молодых деревьев. А затем, когда вы достигнете дна, черная, как ночь, огромная расщелина разверзнется у ваших ног; вы подойдете к ее краю и услышите невообразимо ужасный грохот, производимый в ней невидимыми духами, словно бы тысяча тысяч литавр там гремит одновременно. А в глубине темной расщелины бежит страшная адская река, что лишь на этом узком участке противостоит великой бездне, которая ее поглощает; не в силах она выйти из ее границ и показывается миру только здесь; таким тайным путем, скрытая от взоров, течет она к морю; больше о ней на земле ничего неизвестно. Место поистине священное, достойное быть вечным обиталищем бессмертных богов, каковым оно по сути и является. Нет ничего столь же досточтимого и святого, что своим величием внушало бы большее благоговение всем, кто на него взирает. Туда я приведу тебя, когда полный лик матовой луны взойдет над грешною землей, чтобы ты, если хватит тебе смелости войти в ту реку, очистился; погрузишься в ее воды девять раз; из трав и комьев земли воздвигну я новый алтарь, обовью его тремя разноцветными покровами и возжгу на нем непорочную вербену, мужские благовония вместе с другими травами, не вырванными с корнем, а аккуратно срезанными острым серпом при свете молодой луны[283]. Затем окроплю я это место водою из трех источников[284], и ты, распоясанный и босой на одну ногу[285], семикратно пройдешь вокруг алтаря, над которым я левой рукой буду держать за рога черную овцу, а в правой руке отточенный нож, выкликая громким гласом триста имен неизвестных богов, а с ними досточтимую Ночь, сопровождаемую своими мрака-ми, Звезды, молчаливо хранящие секреты таинств, многоликую Луну, владычицу неба и черных бездн, светозарный лик Солнца в короне пылающих лучей, который непрестанно пробегает вокруг земли, смотря без всяких затруднений на все деяния смертных[286]. После призову всех богов, живущих в высоких небесах, на просторах земли и в волнах морских; Океана, великого праотца всего сущего, девственных нимф, порожденных им: сто придет из лесов дремучих, сто выйдет из рек прозрачных; а помимо них еще фавны, лары, сильваны и сатиры со всею косматой братией полубогов соберутся, с высот Эфира, твердокаменных пород Земли, озер стоячих, рек бегущих и ручьев журчащих. Не обойду вниманием и темное царство подземных богов, призову трехликую Гекату, потревожу глубинный Хаос, могущественный Эреб и эвменид адовых, обитательниц вод стигийских и прочих богов преисподней, заслуженной карой воздающих за нечестивые деяния смертным; все они предстанут при моем жертвоприношении. Так возгласив, возьму сосуд с благородным вином и пролью на лоб овцы, обреченной на заклание, вырву клок черной шерсти у нее между рогов[287], и брошу его в огонь как первину жертвы; затем, взрезав ей горло обрядовым ножом, наполню потир теплой кровью, коснусь чаши только краем уст и вылью кровь вместе с маслом и молоком в яму, вырытую подле алтаря, дабы возрадовалась мать-земля. И когда всё будет приготовлено таким образом, ты помажешься кровью нетопыря, омочишь ею глаза и всё лицо, дабы мрак ночной не был преградою твоему зрению и всё мог бы ты различать во тьме словно ясным днем. А чтобы не пугали тебя различные причудливые образы призванных мной богов, возложу на тебя язык, глаз и чешую ливийской змеи вместе с правой долей львиного сердца, выдержанного и высушенного исключительно в тени от полной луны. Одновременно с этим повелю рыбам, змеям, диким зверям и птицам (тем, что, когда мне угодно, понимают сокровенные таинства ночных богов)[288] сойтись ко мне без всякого промедления. Затем из их числа я изберу того, кто более пригоден для таинства, а остальных распущу по их жилищам. Открою свою суму и извлеку из нее самые могучие зелья, с помощью которых я обычно оборачиваюсь волком[289] и, развесив пред тем на дубе снятые с себя одежды, замешиваюсь в их стаю среди пустынных лесов не для того, чтобы хватать добычу, а чтобы выведать их тайные хитрости, замышляемые против пастухов; это всё вдобавок сможет послужить подспорьем в твоей надобе.

Если захочешь полностью избавиться от любви, окроплю я всё твое тело святой очищающей водой, окурю девственной серой, иссопом и непорочною рутой. Затем развею над головою прах сожженного мула[290] или другого незапятнанного грехом животного, развяжу один за другим все узлы, которые носишь на себе; ты же возьмешь с алтаря пепел двумя руками и бросишь его горсть через голову за спину в бегущий поток, не оборачиваясь назад. И в тот же миг любовь твоя вместе с той водой утечет в дальнее море, доставшись дельфинам и плавающим кашалотам. Но если тебе более по душе, чтоб твоя врагиня полюбила тебя, пойду я тогда собирать травы по всей Аркадии, выдавлю сок из черного аконита, срежу тайно у новорожденного жеребенка отросток со лба, который его мать проглотить намеревалась. А ты пока, по моим наставлениям, обвяжешь восковую фигурку тремя узлами в три петли[291], в три цвета; три раза с ней в руке обернешься вкруг алтаря и столько же раз пронзишь ей сердце острием смертоносного меча, приговаривая про себя так:

Затем, взяв лоскуток с подола ее платья, будешь постепенно загибать его и закопаешь свернутый клочок в землю[292], приговаривая:

Дальше запалишь ветвь зеленого лавра[293] и примолвишь:

После возьмешь голубку с белым оперением и, выдергивая у нее по перышку, бросишь их горстью в пламя, приговаривая:

Напоследок, когда уже ощиплешь всю птицу, пустишь ее, одинокую, лететь восвояси и прошепчешь последнее заклинание:

Всякий раз, как будешь произносить сие, плюй три раза[295], ибо нечет всегда волховским богам угоден. Не подвергай сомнениям действенность речений, благодаря которым, как увидишь, придет она к тебе без прежнего гнушания, не иначе как взъяренная кобылица, на дальних восточных побережьях ожидающая себе плодотворящих братьев Зефира[296]. И так убедишься ты в божественности рощи сей и могуществе того бога[297], чье присутствие ощущаем мы здесь, внимай моим увещеваниям».

Промолвив так, кончил он речь; не передать словами, какую радость при этом испытал каждый из нас. Но наконец рассудилось нам вернуться к оставленным стадам, несмотря что солнце стояло еще довольно высоко, после всевозможных благодарений и учтивых слов отпросились мы у него и стали спускаться с горы по узкой тропке, по пути с немалым удивлением обсуждая слышанное от пастыря, так что могло показаться, будто спускались мы по плоской равнине; жара стояла несносная, но впереди заметили мы прохладный лесок, где захотелось нам послушать кого-нибудь из певчего пастушьего сообщества. И посему Опико озадачил Сельваджо, назначив тому тему восхваление благого века, когда многие и многие пастухи благоденствовали, и можно было еще видеть и слышать их, поющих средь стад своих; века, возвращения которого в эти леса остается ждать только через тысячу лет. И он уж было собирался начинать, устремив взор к невысокому холму по правую руку от нас, служившему великим могильным курганом, под которым обрели вечный покой досточтимые останки Массилии, матери Эргасто. Меж пастухами прослыла она при жизни божественной Сивиллой[298]. Зовя нас отправиться к ней, сказал он: «Пойдем, друзья, ибо после похорон сей блаженной души мы заботились только о мирском, а Массилия возрадуется на небесах при нашем пении; помнится, как она столь приятно унимала все разногласия, возникавшие между нами, кротко утешая побежденных и награждая удивительной похвалою победителя».

Сочтя предложение Сельваджо разумным, мы непринужденным шагом друг за дружкой двинулись в путь, многословно утешая плачущего Эргасто. Когда пришли, стали мы так созерцать и пасти свои взоры, как вряд ли когда-либо делали пастухи в каком-то из лесов. Послушайте, почему. На маленькой лужайке, у подножья невысокого холма, посередине между двумя прозрачными и сладостными источниками была дивной красоты пирамида, вершина которой воздымалась к небу наподобие пика стройного и густого кипариса; на каждой из четырех ее граней можно было видеть множество превосходных фигур, которые сама Массилия, будучи еще среди живых, смогла здесь изобразить в честь своих пращуров, всех пастухов из ее рода, бывших некогда знаменитыми и славными в лесах окрестных, со всеми стадами, коими они владели. Вокруг обелиска простирали тень от своих ветвей деревья молодые и свежие, еще не доросшие до его белой вершины, ибо были только недавно посажены скорбящим Эргасто. Из сострадания к нему пастухи окружили это место высокой изгородью, не из терна и чертополоха[299], а из можжевельника, роз и жасмина; своими мотыгами соорудили там пастуший трон и воздвигли целые башни из мирта и розмарина, переплетенных меж собой с удивительным искусством. Напротив нее возвышался корабль с поднятыми парусами, построенный исключительно из ивовых прутьев и листьев живого плюща, и настолько правдоподобный, что скажешь: «бороздить бы ему спокойную гладь морей»; на его реях, частью на штурвале, частью на высоких марсах, расположились приятно поющие птицы наподобие испытанных и проворных мореходов. Также еще между деревьями и оградой показался дикий зверь, благообразный с виду, он весело скакал и резвился во всевозможных играх, купаясь в ключевой воде; верится, тем самым он доставлял удовольствие прекрасным нимфам, охранительницам сего места и погребенного в нем праха. К этим достопримечательностям присоединялась еще одна, не менее достойная похвалы, нежели какая-либо иная, а заключалась она в том, что вся земля здесь была устлана цветами[300], лучше сказать, земными звездами, и раскрашена в столько оттенков, сколько можно их видеть в роскошном хвосте гордого павлина или в небесной радуге, возвещающей смертным о дожде разноцветным переливом. Здесь лилии, там бирючина, там фиалки, окрашенные бледностью, свойственной любви[301], при великом изобилии сонных маков со склоненными долу головками и ярко-красных метёлок бессмертных амарантов, из которых в пору лютой зимы сплетают изящнейшие венки. Наконец, все юноши и державные цари, сколько их ни было оплакано пастухами в давние времена, все пребывали здесь, обращенные в цветы и сохранившие свои прежние имена: Адонис, Гиацинт, Аякс и юный Крокус[302] с его прекрасной возлюбленной; средь них был и непутевый Нарцисс, еще способный осознавать, что созерцание своей гибельной красоты над этими водами стало причиной его ухода из мира живых. После того, как всё это одно за другим предстало нашим изумленным очам, прочел я на великолепной гробнице подобающую эпитафию, и над приношениями из многочисленных венков расположились мы вместе с Эргасто на ложе из высоких лентисков, лежащих вповалку на земле. Множество вязов, множество дубов и множество лавров шелестело над нами[303] дрожащей листвой, которой они помавали у нас над головой; к тому еще примешивалось журчание струй ручья, стремительно бегущего среди трав, чтобы затеряться где-то в долине; и всё это ласкало наш слух приятнейшим звучанием. В тенистых ветвях во время сильной жары силились пронзительно стрекотать цикады; печальная Филомела жаловалась среди густого терновника; пели дрозды, удоды и жаворонки; стенала одинокая горлица на высоком берегу; усердные пчелы с приятным гудением кружились над ручьями. Словом, всё дышало плодоносным летом: дышали яблоки, разбросанные кругом, которыми со всех сторон земля под ногами была в обилии усыпана; нерослые деревья так низко склоняли над ними свои отяжелевшие ветви, что, словно побежденные грузом созревших плодов, казалось, собирались разломиться. Тогда Сельваджо, с которого причиталось пение на заданную тему, глазами подав знак Фронимо отвечать, нарушил, наконец, тишину такими словами: