Куда один, растрепанный и бледный,

На буром ослике ты держишь путь,

Подавленный, измученный и бедный?

Ведь попадись тебе хоть кто-нибудь,

Тебя увидев, скажет, без сомненья:

«Не Клоник это, не похож ничуть».

Не лучше ли бежать уединенья,

Раз чуткий Купидон на оселке

Натачивает стрелы для раненья?

Пахать на хляби, сеять на песке,[202]

Довериться ветрам и то вернее,

Чем верить женщине, томясь в силке.[203]

Евгений, если б я, собой владея,

Ослабил путы — горький свой полон

И снял ярем, носимый мной на шее,

Моих бы песен не был слышан звон

В полях и рощах; фавны и дриады

Не мнили бы, что ожил Коридон;[204]

Напей резвые, гама дриады,

Сатиры и сильваны, пробудясь

От долгих снов, и с ними феспиады,[205]

За руки взявшись, не ходили б в пляс

На этих травах, босы, откровенны,

И сотен песен не звучал бы глас.

Венера и проказник дерзновенный[206]

Скорбь побеждают и меня корят,

Ведь их не услаждает прах мой бренный.

И я всечасно мыслю невпопад,

Придет ли день, когда скажу, свободный:

«О благость неба, я покинул ад»?

Скорей иссохнет дол наш плодородный,

Скорей зимой распустятся цветы,[207]

Чем ты поймешь, что муки те бесплодны.

Коль слеп Амор, то как же можешь ты

Поводырю слепому доверяться?[208]

Коль наг — что ждешь от этой наготы?

Земную жизнь сравнил бы я, признаться,

С единым днем, который пред концом

Стыдом заката должен обагряться.[209]

Как Старость обратится к нам лицом,

И годы пролетят в дурной растрате,

Стыд запылает в сердце багрецом.

И утешаться стоит ли некстати,

Мол, все заботы обратятся в дым,

Коль годы — тати нашей благодати?[210]

Итак, перед пределом роковым,

Когда поймешь, что в землю ляжешь вскоре,

Проникнешься раскаяньем святым.

А если сам с собою ты в раздоре,

То где же обретешь себе покой?

Коль страждет сердце, то рассудку горе.

Смеялись над твоею слепотой

Потоки, горы; милостью не взманен,

Награды не обрящешь никакой.

Сколь счастлив тот, кто в страсти постоянен,

Кто в жизни, в смерти любит, как любил,

Ни ревностью, ни завистью не ранен![211]

Двух горлиц вид вчера меня пленил,

Я зрел, как те гнездо на вязе вили,

И только я был небесам не мил.

Когда подруги мимо проходили

И стали рядом, помутнел мой взор,

Едва я на ногах стоять был в силе.

Молчать иль молвить? Боль язвит в упор,

Повеситься я жаждал на платане,

Мне Ифиса представил вдруг Амор.[212]

Царит безумье во влюбленных стане,

До срока жизнь окончить норовят

И рады безрассудству, как в дурмане.

Скорее, чем изменят свой уклад,

Хоть кожу сменят. В самом деле,[213]

И стадо отдадут за смех, за взгляд.

Так Парками ведомые кудели[214]

Вмиг оборвет презрение иль гнев,

Любовь виновна в их души разделе.

Вернуться жаждут, вспять не посмотрев,

Не в пламени горят, дрожат не в стуже

Во здравье страждут, радости презрев.

Амора ищут, только всё им хуже;

То жизнь иль смерть, никак не разберу,

Зовут свободу, а узлы всё туже.

Амендолу я встретил поутру,[215]

То мне Филлида грустная предстала,

Одежды развивались на ветру.

Коль состраданья в мире есть хоть мало,[216]

То пусть душа свободу обретет,

Мне б смерть от горя избавленьем стала.

Земля! Пусть утешенье снизойдет

На скорбный прах мой, что в твоем укрытьи,

Бесследно канув, забытье найдет.

О, светочи трещащие, молить я

Не устаю: придите сей же час,

Чтоб мог ее навеки разлюбить я!

Сбегайтесь, звери, вас зовет мой глас,

И вы, о пастухи, оплачьте тело

Того, кто смертью опозорит вас.

Долг милосердью справьте, други, смело,

Меня под кипарисом схоронив,

И будет ясно: смерть свершила дело.

О рифмы, ваш безрадостен мотив,

С моею перстью вы развейтесь в поле,

Могильный холм гирляндами увив.

Пусть песня помнит о плачевной доле,

Пусть над моей могилой возвестит:

«Любил, а днесь лишь тень и прах — не боле».[217]

И, может быть, тогда меня почтит

Жестокая, зажегшая то пламя,

Но камень будет глух, ей не простит.

Медведь и лев мне душу рвут когтями

При жалобах твоих, о Клоник мой,

И стынет кровь пред этими скорбями.

Коль господина чтишь ты всей душой,

Послушай друга верного, Евгения:

Скинь этот груз и сердце успокой.

Чти Аполлона, чти святого Гения,[218]

Жестокое унынье ненавидь

И старость удостаивай презрения.

Помогут Пан и Палее, может быть,

И житницы твои не будут впусте,

И разум ясным сможешь сохранить.

Мотыгу на плече носи без грусти,

Сажай на грядках репу и ревень,

Заботься об укропе и капусте.

Коль будет по часам расписан день,

Тогда, поверь, совсем не до печали,

Несчастья, слезы канут, словно тень.

Ты землю граблями взрыхли в начале,

Расчисть ее и вырви сорняки,

И сей затем, чтоб всходы труд венчали.

Расставлю я капканы и силки,

Глядишь, лиса в ловушку попадется,

Пусть у нее уловки велики.

Так и любовь пройдет, и так уймется

Дух зависти в ленивых пастухах,

Так зло в подлунном мире изведется,

И вместе с ним развеются как прах

Любовная горячка и томленье,

Что в слабых обретаются умах.

О тучных козах прояви раденье,

Чтоб волки не набросились на них,

Бегущих, словно робкие олени.

Пестрят поля, смотри, в цветах каких

Они мерцают! с дудкой и тимпаном

Танцуют пастухи у вод речных.

Любуйся, Клоник, Фриксовым бараном,[219]

Чтоб скука над тобой верх не взяла,

А солнце уж на западе багряном.

Гони же думу, коя тяжела,

Ты с нею бродишь день и ночь, угрюмый,

Но в мире есть лекарство против зла.

Ты всё, что я сказал, как след обдумай.