Хоть, Опик мой, года твои почтенные,

И в лике светит мудрости величие,

Оплачем вместе огорченья бренные!

Не стало дружбы, в мире лишь двуличие,

Погибла верность, в зависти и ревности

Дурные возрождаются обычаи.

Царит разврат, не стало задушевности,

Зло души обуяет, застит очи нам,

Не чтят сыны отцов, как было в древности.[138]

Смеются все над благом опороченным

И плачут над несчастьем, что вонзается

Из-за спины напильником отточенным.

Сама собою зависть угрызается,[139]

Что твой ягненок, гадиной укушенный —

Под дубом мучится, под елью мается.

Богами беды на меня обрушены:

Еще и пахарь не посеет семени,

Погибну, жаждой мщения иссушенный!

Чтоб сердце от греха избавить бремени,

Я утешаюсь жалостью целительной,

Как вяз увижу, сваленный до времени.

Тропа размокла, ибо дождь был длительный;

Там прятался, пока все шли мы до дому,

Тот, кто живет сей скверною губительной!

Никто его не видел — пели оды мы,

Но к ужину вошел под сени хижины

Пастух и, сев, поведал про невзгоды мне.

Он рек: «Серран, я чай, что ты обиженный,

Все ль козы у тебя?» Метнулся сразу я,

Но пал и локоть свез в грязи разжиженной.

Ах, справедливость, ты одна фантазия!

И кто бы мог познать тебя, столь шаткую?

Лишь бог, что восстановит здесь согласие.

Двух коз и двух козлят моих украдкою

Похитил вор, что обобрал стада мои;[140]

Так алчность сжала мир железной хваткою!

Кто хитрый тать, тебе сказал бы прямо я,

Да кто открыл, с меня обет молчания

Тот взял; молчать и знать — вот мука самая!

А этот вор, свершивший злодеяние,

Три раза плюнул и с очей как свеялся,

Он мудро поступил, исчез заранее.

А то б едва ли он и понадеялся

Уйти от псов кусающих и лающих;

Никто мне даже свистнуть не затеялся.

Знать, был при травах, при камнях сверкающих,

С ним были кости мертвых, персть могильная,

Твердил стихи заклятий он пугающих,

Чтоб ветром стать или землею пыльною,

Водой, травой, рожком иль гибкой лозою;

Так вводит мир в обман волшба всесильная!

Да то Протей, что может елью, лозою,

Змеею, тигром обратиться, семенем,

Быком, козой ли, камнем иль березою.[141]

Как видишь, Опико, пороков бременем

Мир отягчен; не береди же раны ты,

Пора теперь благое вспомнить время нам.

Когда до веток я рукой протянутой

Не доставал и на осляте к мельнику[142]

Возил зерно, тогда отец мой занятый,

Меня любивший крепко, к можжевельнику

Иль к дубу подзывал прямой дорогою,

Преподавал ремесла мне, бездельнику.[143]

Когда подрос и возмужал немного я,

Учил меня он выпасу, доению,

Острижки преподал науку строгую

И говорил мне по обыкновению

О старине, когда волы вещали нам,[144]

Когда был урожай на заглядение.

И горние цари тогда прощали нам,[145]

Что в их урочища овец водили, и

Певали с нами песни по прогалинам.

Не помышляли люди о насилии,

Их общая земля, не обмежёвана,[146]

Плодов им даровала в изобилии.

И не было тогда оружье ковано,

Что пресекает ныне жизнь нам милую,

И завистью все не были мы скованны,

Не лютовали с яростною силою,

Не знали войн с их дикостью, коварствами,

Что ныне губят мир, людей не милуя.

И умирали старцы не с мытарствами,[147]

Когда уж не могли ходить дубровами,

Иль молодились травами-лекарствами.

Не хладными дни были, не суровыми,[148]

А теплыми, и птички сладкозвонные

Повсюду пели, не сипухи с совами.

Земля рождала травы благовонные,

Не аконит с цикутой ядовитою,[149]

А лишь целебной силой наделенные;

Бальзамы источала знаменитые,

Бензои, нарды, — мы таких не видели, —

И мирру дорогую, духовитую.

Под сенью древ, как в сладостной обители,

Вкушали млеко, желуди с малиною[150]

В тот век благой счастливейшие жители.

Лишь вспомнятся они, так не премину я

Их почитать хвалою всё исправнее;

Я бью поклон вам, о лета старинные.

Где слава древняя и доблесть давняя?[151]

Что, как не прах безжизненный теперь они,

Что вопиет истории — не прав ли я?

Юнцы и девушки, любови вверены,[152]

На радостных лужайках забавлялися,

Познавши стрелы, огнь сынка Венерина.

Без ревности все счастьем упивалися,

Пускались в пояс под переборы струнные

И вроде нежных голубков лобзалися.

О верность древняя, народы юные!

Чем старше мир, тем злей он и бесчиннее,[153]

То понимаю, глядя на подлунную.

Так мысля, всякий раз, мой друг, в уныние

Я прихожу, и сердце разрывается

От язвы, что не излечу доныне я.

Не говори, и так уж сердце мается;

Коль извлеку на свет души терзания,

Горам и рощам взвыть бы полагается.

Снимает боль с меня обет молчания,

И я спрошу, не знаешь ли Лачинио?[154]

Вот имя нечестивого создания.

Он бдит всю ночь, а с песней петушиною

Сон видит первый; всеми прозван Какусом,

Живущий грабежом, татьбой бесчинною.[155]

Ох, эти Какусы, я съел собаку сам

В их узнаванье; мудрые поведали:

Сто праведных одним чернятся пакостным!

Питают их не наша ль кровь, не беды ли!

Кто испытал, придет в негодование;

Напрасно бдели псы и сна не ведали.

Я, сын мой, приобрел уж это знание,[156]

Поскольку стар, согбен, томим недугами,

То не продам, что куплено мной ранее.

О, сколько пастухов здесь меж округами,

Что, с виду добрые, так и охотятся

За граблями, мотыгами и плугами.

От воровства они не отворотятся,

Коль жизнь темна, то души камнем деются,

Ни карой, ни стыдом не озаботятся,

Чужим добром разжиться лишь надеются.