Лежит на высоте Партения[142], не самой малой из гор пастушеской Аркадии, приятная равнина, не весьма пространная – ибо тому не благоволит положение места – но столь изобилующая нежной и сочной травой, что, если бы неразумные овцы не общипывали ее своими алчными челюстями, то во всякое время года здесь обреталась бы свежая зелень. На равнине стоят, если не ошибаюсь, двенадцать или пятнадцать деревьев такой удивительной и своеобразной красоты, что любой, увидев их, сказал бы, что искусница Природа, создавая их, трудилась с наивысшим вдохновением. Расставленные в нерукотворном порядке, чуть поодаль друг от друга, они несказанно облагораживают природную красоту места своей необычностью.

Вот прямая ель, с древесиной без единого узла[143], рожденная выдерживать морские бури, вот раскинул ветви мощный дуб, а вот – высокий ясень с живописным платаном бросают свою тень на немалую часть прекрасного густого луга. А вот другое, не столь широкое ветвями дерево, листвой которого венчался Геркулес[144], – то самое, в корни которого были обращены злополучные дочери Климены[145]. По одну сторону виднеются узловатый каштан, густолиственный самшит и, со своими колкими иглами, высоко возносящаяся сосна, нагруженная крепкими шишками; по другую – тенистый бук, неприкосновенная липа[146], ломкий тамариск[147] с восточной пальмой, желанной и достославной наградой победителей. Посреди же, над прозрачным источником, вытянулся в небо прямоствольный кипарис, лучший подражатель высоких колонн, такой, что в него не только сын Телефа[148], но, да будет позволено сказать, и сам Феб не устыдился бы преобразиться. И не столь негостеприимны эти деревья, чтобы своими тенями преграждать солнечным лучам путь в прохладную рощу; но то здесь, то там принимают их столь учтиво, что едва ли найдешь травинку, что не получала бы от его света щедрую отраду. И хоть пребывание здесь приятно в любое время года, в дни цветущей весны оно приятнее всего.

В это, таким образом устроенное, место по обычаю сходятся, приводя свои стада, пастухи с окрестных гор, чтобы предаваться многообразным и нелегким подвигам: метать тяжелую жердь, поражать цели из луков, упражняться то в легких прыжках, то в тяжкой борьбе, полной дикарских уловок, а особенно часто – соревноваться друг с другом в пении под свирель, с непременными наградами и похвалами для победителей. И вот однажды, когда почти все окрестные пастухи, как бывало, со стадами собрались сюда потешиться разными способами и совершалось чудесное празднество, – один только Эргаст[149] безмолвно и недвижимо лежал в тени, забыв о себе и о своем стаде, подобный камню или срубленному дереву, хотя обычно он больше всех пастухов бывал общителен и приветлив. Тогда Сельвагий[150], сострадая его печали, чтобы как-то утешить, дружески обратился к нему, возвысив голос в пении: