Когда вице-адмирала Павла Степановича Нахимова поздравляли с синопской победой, он говорил, отклоняя от себя честь:

— Что же такое я-то тут сделал, помилуйте-с? Решительно ничего-с!.. Это все команды — матросы и офицеры, — а совсем не я-с.

— Однако кем же обучены все эти команды, как не вами же, Павел Степанович? — возражали ему.

Но Нахимов энергично отрицал и это:

— Нет-с, тут уж решительно во всем покойного адмирала Лазарева заслуга-с! Это все он, Михаил Петрович Лазарев, сделал, да-с, все он! А вот вы-то этого и не знали-с… Срам-с!

Когда другой герой Черноморского флота, организатор защиты Севастополя адмирал Корнилов, умирал, сраженный на Малаховом кургане английским ядром, он просил окружающих похоронить его рядом с Лазаревым, в одном склепе, а когда пытались убеждать безнадежно раненного, что он еще, может быть, выздоровеет, Корнилов, указывая вверх, говорил:

— Нет уж, я туда… туда… к Михаилу Петровичу…

Через день тело Корнилова схоронили в лазаревском склепе, и там же, около гробницы Лазарева, забронировал за собою место и Нахимов, говоря при этом скромно:

— Я еще, правда, не заслужил пока этой чести, но постараюсь, буду стараться заслужить и, думаю, заслужу все-таки-с… Живой из Севастополя я не выйду-с.

Какой показательный и какой трогательный факт: два наиболее популярных вице-адмирала Черноморского флота оказались так преданы памяти бывшего начальника, что ему готовы были приписать свои победы, а думая о смерти, непременно желали быть похороненными в его склепе, с ним рядом!

Пожалуй даже, это был совершенно исключительный факт в истории русского флота, и человек, который оказался способен возбудить к себе такую любовь в двух наиболее выдающихся из своих подчиненных — не говоря о массе других, — вполне достоин того, чтобы по возможности полнее осветить и представить его деятельность.

Уроженец Владимирской губернии (род. в 1788 г.), Михаил Петрович Лазарев был отдан отцом в Морской корпус, где учился и старший его брат, Иван, дослужившийся впоследствии до вице-адмиральского чипа и написавший две книги о своих плаваниях к Новой Земле и вокруг света.

Выпущенный в пятнадцать лет из корпуса гардемарин Михаил Лазарев вместе с тремя десятками других своих товарищей отправлен был для практики в морском деле в Англию и зачислен там волонтером в действующий флот.

Это было время чрезвычайно знаменательное как для России, так и для Англии. В России начал свою деятельность ставший на место своего убитого отца молодой император Александр I. Как известно, он реформировал различные отрасли управления государством, ввел министерства и в новом «министерстве военных морских сил» сосредоточил все дела военного флота. Однако ведать преобразованиями в этом ведомстве назначен был им так называемый Особенный комитет, которому предписано было заботиться «о мерах, каковые токмо нужным почтено будет принять ко извлечению флота из настоящего мнимого его существования и ко приведению оного в подлинное бытие».

Таким образом, русский флот с высоты престола объявлен был «мнимо существующим» — иллюзия, мираж, а не флот! — и это несмотря на все недавние его победы под начальством Ушакова и Сенявина, когда один за другим вырывались из рук французов Ионические острова. А «привести оный в подлинное бытие» должен был Особенный комитет, главной особенностью которого было не то, что он состоял из старых адмиралов, как Мордвинов, Макаров и другие, а то, что председателем его был граф Воронцов, действительный тайный советник, не только не моряк, но еще и глубоко убежденный в очень вредной мысли, что сильный флот для России — излишняя роскошь, поскольку Россия — государство континентальное, а не морское, как Англия.

Англия же в 1803 году, когда туда прибыли русские гардемарины, переживала самое тревожное время за всю свою историю. И было отчего ей тревожиться: на французском берегу пролива Па-де-Кале, в городе Булонь, Наполеон Бонапарт энергично готовил тогда галерный флот для десантной армии в полтораста тысяч пехоты и конницы, которую муштровал он в целях высадки на южный берег Британии.

Наполеон не был еще тогда императором: он носил звание первого (из трех) консула Франции и провозгласить себя императором думал только тогда, когда замысел его — победа над Англией — будет воплощен. Однако он обладал уже всей полнотой власти и во Франции, и в покоренных им странах Европы, а признанная гениальность его как стратега служила ручательством, что задуманный им удар вполне серьезен, как бы насмешливо ни пытался относиться к нему кое-кто и в Англии, и на континенте.

Полторы тысячи канонерок Наполеона должны были нести 3000 орудий большого калибра, то есть по вооружению равняться самой сильной эскадре. Кроме того, на каждой из них помещалось по сто человек пехоты, или упряжные лошади для орудий, или провиант, необходимый на первые две недели после высадки. Наполеон сам вместе со своим морским министром Декре жил в булонском лагере, наблюдая за постройкой лодок, занимаясь подготовкой войск к наибыстрейшей посадке на суда и выгрузке на берег.

Крепостью Англии являлся ее огромнейший военный флот, насчитывавший в то время до восьмисот вымпелов, причем было почти полтораста больших линейных кораблей, поэтому предприятие Наполеона могло удаться только при стечении целого ряда счастливых обстоятельств, а из этих последних наиболее желательными были: полный штиль, густой туман, под покровом которого можно бы было лодкам преодолеть ширину пролива, и разъединение английских морских сил, собранных у южных берегов Британии. Разъединить же и отвлечь эти силы в сторону Испании могли бы только французские эскадры, если бы они сами не были в то время разъединены и частью блокированы эскадрами англичан.

Любопытно, что как раз в этом, 1803 году знаменитый Фултон предложил переправить французскую армию через пролив на пароходах, и показной маленький пароходик его действовал уже перед глазами парижан на Сене, но Наполеон отказался от этого плана; Фултон перекочевал со своим изобретением из Парижа в Нью-Йорк, однако идея его — двигать эскадру без парусов во время штиля — очень волновала тогда всех в Англии.

Громадный военный флот англичан имел стотысячный экипаж, однако чересчур расчетливые лорды держали в черном теле не только матросов, даже и офицеров флота, а служба на судах, которую приходилось нести, при обилии и разбросанности колоний под всеми широтами и долготами была чрезвычайно трудной, а местами, в зависимости от климата, и весьма опасной для жизни.

Поэтому вербовка матросов на добровольных началах дополнялась средневековыми приемами: ночью хватали в питейных домах или просто на улицах гуляк, отправляли их на суда и там записывали в матросы; так свободные до того граждане государства, кичившегося своими свободами, становились рабами.

Впрочем, не раз случалось, что подобные рабы бунтовали в открытом море и в портах колониальных земель, швыряли своих офицеров за борт и пытались, овладев судном, добраться на нем до родины. Удавалось им это или нет, но, когда они попадали в руки правительства, их обыкновенно приговаривали к повешению на мачтах в острастку другим подобным.

Такова, в общих чертах, была обстановка, в какую попал Лазарев со своими товарищами по Морскому корпусу. Нужно добавить еще, что ему пришлось в первый же год служить под командой величайшего флотоводца Англии адмирала Нельсона, чтобы вполне оценить ту практическую школу, которую удалось пройти русскому гардемарину в чужой земле.

С одной стороны, он видел напряжение всех сил Англии перед лицом самой большой опасности, какая только грозила ей за последние несколько сот лет; с другой — он служил на адмиральском корабле самого Нельсона, который был в те времена идеалом моряка, как Наполеон — идеалом сухопутного генерала, который проявлял тогда неутомимую энергию в деле защиты своей родины, разгадал планы Наполеона, клонившиеся к тому, чтобы собрать в Ла-Манше разбросанные эскадры французов, долго гонялся за одной из них, самой сильной, находившейся под командой адмирала Вильнева, наконец принудил ее принять сражение при Трафальгаре, где победил и был смертельно ранен.

Так случилось, что юность Лазарева прошла не только в непрерывной почти боевой службе в английском флоте, но еще и в ореоле славы этого одноглазого, однорукого, страдавшего морской болезнью, но тем не менее великого адмирала, тело которого пять недель везли в Англию в бочке с водкой, чтобы похоронить торжественно в родной земле, в гробу, сделанном из мачты его флагманского корабля «Виктория».