Никто – ни мужчина, ни женщина, ни дитя – не был близок с моим отцом. Чувство, несколько напоминающее дружбу, он испытывал лишь к графу Хасимиру Фенрингу, своему товарищу по детским играм. О степени обратной симпатии графа Фенринга можно судить хотя бы по тому, что он-то и сумел замять подозрения Ландсраада, возникшие при рассмотрении арракийского дела. Это обошлось нам более чем в миллион соляриев специей – так говорила моя мать. Были и другие подарки: рабыни, ордена, титулы… Впрочем, есть и негативное свидетельство его дружеских чувств. Граф отказался убить человека… отказался, хотя мог сделать это, и отец мой отдал ему приказ. Но об этом потом.

Барон Владимир Харконнен в ярости вылетел из своих личных апартаментов и понесся по коридору. Пятна вечернего света, прорывавшегося через высокие окна, плясали на его раскачивавшемся и трясшемся жирном теле.

Он промчался мимо личной кухни, библиотеки, маленькой приемной – прямо в переднюю, где находились слуги… В ней уже наступал вечерний покой.

Капитан охраны Нефуд развалился на диване, плоское лицо его оцепенело под действием семуты, в комнате раздавались странные взвизгивания семутических напевов. Его окружали собственные, готовые к услугам приближенные.

– Нефуд! – заревел барон.

Люди отшатнулись.

Нефуд поднялся, наркотик не выпускал его из своей хватки, на посеревшем лице читался испуг. Музыка семуты умолкла.

– Господин мой, барон! – произнес Нефуд голосом, не дрогнувшим лишь из-за действия наркотика.

Барон огляделся вокруг, замечая на лицах подобное же оцепенение. Вновь обратившись к Нефуду, он сказал шелковым голосом:

– И сколько же лет ты, Нефуд, капитан моей личной охраны?

Судорожно сглотнув, Нефуд отвечал:

– После Арракиса, милорд, уже почти два года.

– И ты всегда предвидел опасности и устранял их с моего пути?

– Таково было мое единственное желание, милорд.

– Тогда скажи, где Фейд-Раута?

Нефуд сжался:

– Милорд?

– Так, значит, ты не считаешь, что Фейд-Раута опасен для моей персоны? – вновь шелковым тоном спросил барон.

Нефуд облизнул сухие губы. В мутных от семуты глазах появился блеск:

– Фейд-Раута в квартале рабов, милорд!

– Снова с бабами, а? – Барон затрясся от еле сдерживаемого гнева.

– Сир, может быть, он…

– Молчать!

Барон сделал вперед еще один шаг, заметил, как люди отступили от Нефуда, чтобы гнев хозяина не обрушился и на них.

– Разве я не приказывал тебе во всякий момент в точности знать, где находится на-барон… и с кем? – Он сделал еще шаг. – Разве я не приказывал тебе ставить меня в известность всякий раз, когда он отправляется к рабыням?

Нефуд сглотнул, на лбу его выступила испарина.

Барон добавил ровным, почти лишенным выражения тоном:

– Разве я не отдавал тебе этих приказов?

Нефуд кивнул.

– Разве я не приказывал тебе проверять всех рабов, которых присылают ко мне… лично?

Нефуд снова кивнул.

– И, значит, ты случайно не заметил пятнышка на бедре того юнца, которого прислал сегодня ко мне? – спросил барон. – А если я…

– Дядя.

Барон резко повернулся и оказался лицом к лицу со стоявшим на пороге Фейд-Раутой. Появление здесь племянника… поспешность, читавшаяся на лице молодого человека (он не мог ее полностью спрятать)… все это говорило о многом. Значит, Фейд-Раута завел собственную систему слежки за ним, бароном.

– Там, в моей спальне, мертвое тело, его надо убрать, – сказал барон, положив ладонь на укрытый под одеянием станнер, вновь мысленно похвалив свой щит.

Фейд-Раута глянул на двоих стражников, вытянувшихся у правой стены, кивнул им. Оба торопливо направились к двери, по коридору к апартаментам барона.

«Значит, эти двое? – подумал барон. – Увы… юному безобразнику еще учиться и учиться… нельзя злоумышлять так примитивно».

– Полагаю, в квартале рабов было все спокойно, Фейд, когда ты его оставил? – сказал барон.

– Я играл в хеопс с главным надсмотрщиком, – сказал Фейд-Раута, подумав: «Что же произошло? Дядя, конечно, убил мальчишку, которого мы к нему подослали. Но он же был подготовлен просто великолепно. Сам Хават не смог бы сделать этого лучше. Мальчишка был совершенен!»

– В шахматы играл… пирамидальные, – отозвался барон. – Великолепно. И ты выиграл?

– Я… ах, да, дядя. – Фейд-Раута постарался не выказать растущее беспокойство.

Барон щелкнул пальцами:

– Нефуд, ты желаешь, чтобы я возвратил тебе мое благоволение?

– Сир, ну что я сделал? – заныл Нефуд.

– Теперь это несущественно, – ответил барон. – Фейд обыграл главного надсмотрщика в хеопс. Ты слышал?

– Да… сир.

– И я хочу, чтобы ты взял сейчас троих и отправился прямо к главному надсмотрщику, – сказал барон. – Прихвати с собой для него гарроту. А тело потом представь мне, чтобы я убедился, правильно ли ты выполнил мои указания. Мы не можем позволить себе держать на службе таких шахматистов.

Фейд-Раута побледнел, шагнул вперед:

– Но, дядя, я…

– Потом, Фейд, – отмахнулся барон, – потом.

Двое отправившихся в апартаменты барона за телом раба вернулись, волоча юное тело за ноги, руки трупа скользили по полу. Барон следил за ними, пока они не вышли.

Нефуд встал рядом с Харконненом:

– Вам угодно, чтобы я прямо сейчас отправился убивать главного надсмотрщика, милорд?

– Совершенно верно, – ответил барон, – а когда ты с ним покончишь, добавь к своему перечню и этих двоих, что сейчас вынесли тело. Мне не нравится, как они несли мертвеца. Такие вещи все-таки следует делать культурно. Их трупы я тоже хочу видеть собственными глазами.

Нефуд произнес:

– Милорд, разве я что-нибудь делал не…

– Выполняй, что приказал твой господин, – сказал Фейд-Раута, подумав: «Теперь можно надеяться лишь спасти собственную шкуру».

«Хорошо! – размышлял барон. – Он умеет считаться с потерями. – И внутренне улыбнулся. – Мальчишка знает, чем доставить мне удовольствие, и будет изворачиваться, избегая тяжести моего гнева. Он знает, что я оставлю его в живых. На кого еще я могу оставить поводья… когда-нибудь? У остальных просто нет нужных способностей. Но его следует проучить. И на время обучения мне придется позаботиться о себе».

Нефуд жестом подозвал людей, они вышли следом за ним из комнаты.

– Ты проводишь меня в мои комнаты, Фейд? – спросил барон.

– Как вам угодно, – склонившись в поклоне, отвечал Фейд-Раута, думая: «Попался».

– После тебя, – барон показал ему на дверь.

Страх свой Фейд-Раута выдал лишь мгновенной нерешительностью. «Неужели я полностью провалился? – размышлял он. – И он сейчас вонзит мне в бок отравленный клинок… медленно пронзая щит. Может быть, он подобрал другого наследника?»

«Пускай теперь попереживает… узнает, что такое страх, – думал барон, шагая следом за племянником. – Он будет наследовать мне, но лишь в назначенное мной время. Я не позволю ему растоптать то, что построил с таким трудом».

Фейд-Раута пытался не убыстрять шаг. По спине его бегал мерзкий холодок… само тело сжалось, не зная, куда будет нанесен удар. Мускулы его то напрягались, то расслаблялись.

– Ты слышал последние вести с Арракиса? – спросил барон.

– Нет, дядя.

Заставив себя не оглядываться, Фейд-Раута направился к выходу из помещений для слуг.

– Среди фрименов объявился новый пророк, или просто религиозный лидер. Они зовут его Муад'Диб. Забавное имя. Этим словом они называют мышь. Я приказал Раббану не мешать им, пусть занимаются своей религией, это отвлечет их от иных дел.

– Весьма интересно, дядя, – отвечал Фейд-Раута. Они повернули в коридор к апартаментам барона. «Зачем он завел речь о религии? – думал наследник. – Или это какой-нибудь тонкий намек?»

– Безусловно, – согласился барон.

Они вошли в комнаты барона, миновали приемную, добрались до спальни. Повсюду были видны следы борьбы: сдвинутая плавучая лампа, одеяло на полу… настежь распахнутый шкаф-массажер у кровати.

– Задумано было неглупо, – начал барон. Он перевел силовое поле щита на максимум и остановился, поглядев на племянника, – но и не слишком умно. Объясни мне, Фейд, почему ты до сих пор не попытался убить меня собственной рукой, хотя возможностей у тебя было достаточно.

Фейд-Раута нащупал за собой гравикресло и уселся, внутренне поежившись оттого, что сделал это без приглашения.

«Надо быть смелым», – подумал он.

– Вы же сами учили меня не пачкать собственные руки, – ответил он.

– Ах да, – сказал барон. – Ты хочешь иметь возможность перед лицом Императора искренно ответить, что ни в чем не виноват. Так, чтобы ведьма, сидящая рядом с ним, услышала правду в твоих словах и сказала об этом. Да. Так я и учил тебя.

– А почему вы никогда не покупали гессериток, дядя? – спросил Фейд-Раута. – Если рядом с вами была бы ясновидящая…

– Ты знаешь мои вкусы! – отрезал барон.

Фейд-Раута поглядел на дядю и произнес:

– И все же они представляют определенную ценность…

– Я им не доверяю, – огрызнулся барон, в голосе его слышался гнев. – Не пытайся переменить тему!

Фейд-Раута кратко отвечал:

– Как вам угодно, дядя.

– Помнится, несколько лет назад на арене, в одном из поединков, – начал барон, – могло показаться, что твоего соперника – гладиатора, подготовили к покушению на твою жизнь. Так ли это было на самом деле?

– Все это было настолько давно, дядя. И я, в конце концов…

– Не уклоняйся, – ответил барон более спокойным тоном.

Фейд-Раута поглядел на дядю, подумал: «Он все знает, иначе бы не спрашивал».

– Моя интрига, дядя. Я затеял ее, чтобы скомпрометировать вашего главного надсмотрщика.

– Умно, – сказал барон, – вдобавок требовало храбрости, ведь гладиатор чуть не сразил тебя, не так ли?

– Да.

– И если изящество и тонкость твоих замыслов окажутся под стать твоей храбрости, ты станешь грозным для любого властителя. – Барон поводил головой из стороны в сторону. И в который уже раз после того ужасного дня на Арракисе пожалел о гибели Питеpa, своего ментата. Тот был тонок, дьявольски тонок. Барон вновь качнул головой. Судьба, случалось, бывала к нему беспощадной.

Фейд-Раута оглядел спальню, следы борьбы в ней, недоумевая, как мог его дядя справиться со столь тщательно подготовленным рабом.

– Как я одолел его? – спросил барон. – Ах-х, Фейд, позволь мне, старику, сохранить кое-что в тайне. И лучше, если мы сейчас заключим с тобой сделку.

Фейд-Раута, не веря своим ушам, глядел на него. «Сделку! Значит, он и впрямь считает меня наследником. Иначе зачем ему сделка? На сделки идут только с равным… или почти!»

– Какую же сделку, дядя? – Фейд-Раута невольно почувствовал гордость, ощутив, насколько спокойно и рассудительно звучит его голос, не выдавая наполнявшего душу восторга.

Барон тоже отметил этот самоконтроль. Он кивнул:

– Пока что ты – всего лишь хороший материал, Фейд. И я не бросаюсь своим добром. Но ты пока основательно заблуждаешься – не хочешь понять, насколько я нужен тебе. Ты упрям. Ты не понимаешь, что должен охранять меня как величайшую для себя ценность. Это вот… – он показал на следы борьбы, – это было глупостью. Глупость не вознаграждается.

«Ну, скорее к делу, старый дурак!» – подумал Фейд-Раута.

– Сейчас ты наверняка назвал меня про себя старым дураком, – сказал барон, – придется переубедить тебя в этом.

– Вы говорили о сделке.

– Ах, это нетерпение юности, – произнес барон. – Ну, тогда буду краток: приказываю прекратить эти глупые покушения на мою жизнь. А я обещаю тебе, когда почувствую, что ты созрел для этого, – сам отступлю в сторону, отрекусь в твою пользу. Буду советником, а ты станешь править.

– Отречетесь ли, дядя?

– Вижу, ты все считаешь меня дураком, – ответил барон, – и этот разговор только усиливает твою самоуверенность, а? Или ты думаешь, что я тебя прощу? Осторожнее, Фейд. Этот старый дурень прекрасно разглядел иглу в бедре мальчика. Легкий нажим… и готово! Иголка с ядом прямо в руке старого дурака! Ах-х, Фейд!

Барон покачал головой, подумал: «Если бы не Хават… у него все получилось бы. Ну пусть мальчишка думает, что это я сам и уличил их. В какой-то мере это справедливо. Именно я спас Хавата от сардаукаров на Арракисе. А мальчишке следует с бо́льшим уважением относиться к моим способностям».

Фейд-Раута молчал, невольно сомневаясь: «Можно ли ему верить? Неужели и впрямь отречется? А почему бы и нет? Однажды, уверен, я добьюсь своего, если только буду осторожен. Вечно жить он не будет. И, может быть, торопить его на тот свет глупо».

– Вы говорите о сделке, – сказал Фейд-Раута. – И какие гарантии мы можем дать друг другу?

– Иначе говоря, с какой стати мы станем доверять друг другу, да? – спросил барон. – Ну Фейд, что касается тебя, я приставлю Сафира Хавата следить за тобой. В таких вопросах я доверяю его способностям ментата. Ты меня понял? Что касается меня самого, придется тебе поверить на слово. Но я ведь не буду жить вечно, Фейд, не так ли? И тебе уже давно должно было прийти в голову, что мне известно кое-что, о чем ты и не подозреваешь.

– Я-то дам клятву, но чем же ответите мне вы? – спросил Фейд-Раута.

– Я оставлю тебя в живых, – коротко ответил барон.

Фейд-Раута вновь поглядел на дядю: «Хават будет следить за мной! Интересно, что старик сказал бы, узнав, что именно Хават и подготовил интригу с гладиатором, стоившую ему жизни надсмотрщика? Быть может, решил бы, что я лгу, пытаюсь скомпрометировать Хавата. Нет, Хават – отличный ментат, он предвидел и этот момент».

– Ну, и что ты скажешь? – спросил барон.

– Что я скажу? Конечно же, я согласен.

Про себя Фейд-Раута подумал: «Хават! Он ведет двойную игру… против нас… не так ли? Или он уже переметнулся в лагерь дяди, раз я не посоветовался с ним… в сегодняшней попытке покушения с помощью этого юнца».

– Ты не сказал еще, что думаешь о моем решении относительно Хавата, – произнес барон.

У Фейд-Рауты от негодования расширились ноздри. Имя Хавата столько лет сулило опасности всей семье Харконненов… Пусть он теперь в новом качестве, но опасен от того ничуть не менее.

– Опасная игрушка – этот Хават, – сказал Фейд-Раута.

– Игрушка! Не будь глупцом. Я знаю, что такое Хават и как управлять им. Он человек глубинных эмоций, Фейд. Бояться следует человека без эмоций. А глубокая эмоциональность… ах, ею прекрасно можно воспользоваться в собственных целях.

– Дядя! Я вас не понимаю.

– Зря. По-моему, все вполне ясно.

Лишь легкий взмах ресниц выдал негодование Фейд-Рауты.

– Ты не понимаешь Хавата, – произнес барон.

«И ты тоже», – подумал Фейд-Раута.

– Кто, по мнению Хавата, виноват в его бедах? – спросил барон. – Я! А кто же еще? Он помнит, что в руках Атрейдесов был грозным оружием и год за годом одолевал меня, пока не вмешалась Империя. Так он смотрит на ситуацию. Он привык ненавидеть меня. И верит, что в любой момент сумеет обвести меня вокруг пальца. И пока он в этом убежден, проигрывает. Ведь теперь я использую его там, где считаю нужным – против Империи.

Глубокие морщины прорезали лоб нахмурившегося Фейд-Рауты, выдавая внезапное понимание, рот его плотно сжался.

– Против Императора?

«Попробуй-ка, племянничек, это на вкус, – подумал барон. – Произнеси-ка про себя: «Император Фейд-Раута Харконнен!» Спроси-ка себя, чего это стоит. Можно будет потом и поберечь жизнь старого дяди, который один только и может воплотить этот сон в реальность».

Фейд-Раута медленно облизнулся: «Неужели старый дурак говорит правду? Значит, здесь кроется больше, чем можно было бы заподозрить».

– А какое отношение имеет ко всему этому Хават? – спросил Фейд-Раута.

– Он думает, что нашими руками сумеет отомстить Императору.

– А потом?

– Дальше мести его мысли не простираются. Хават из тех людей, что служат другим и многого не знают о себе.

– Я многому от него научился, – согласился Фейд-Раута, почувствовав истинность этих слов. – Но чем больше я узнаю от него, тем сильнее мне кажется, что от него надо отделаться, и поскорее.

– Тебе не нравится, что он будет следить за тобою?

– Хават и так следит за всеми.

– Но он может посадить тебя на трон. Хават тонок. Он изобретателен и опасен. И пока я не склонен отменять противоядие. Меч тоже опасен, Фейд. Но для этого клинка у нас, по крайней мере, есть ножны – яд, пропитавший его тело. Стоит не дать ему противоядие – все: смерть сразу делает его безопасным.

– Это чем-то похоже на поединок, – сказал Фейд-Раута, – финт, в нем финт и снова финт. Приходится следить за тем, как нагибается гладиатор, как глядит, как держит нож.

Он кивнул, ощутив, что слова его порадовали дядю, и подумал: «Да, как на арене, а лезвие – разум!»

– Теперь ты понял, насколько я тебе необходим, – сказал барон, – я еще могу быть полезен тебе, Фейд.

«Меч используют, пока он не слишком затупился», – подумал Фейд-Раута.

– Да, дядя, – вслух согласился он.

– А теперь, – сказал барон, – мы с тобой отправимся в квартал рабов, вдвоем. И я своими глазами прослежу, как ты прирежешь всех женщин на улице удовольствий.

– Дядя!

– Купим новых женщин, Фейд. Я уже говорил тебе – не заблуждайся относительно меня.

Лицо Фейд-Рауты потемнело:

– Дядя, но…

– Ты будешь наказан и получишь урок, – сказал барон.

Фейд-Раута встретил насмешливый взгляд упоенных его бессилием глаз. «Итак, я должен запомнить эту ночь, – подумал он. – Запомнить через память иных ночей».

– Ты не можешь отказаться, – сказал барон.

«А что ты будешь делать, старик, если я откажусь?» – подумал Фейд-Раута. И понял: найдется и другое наказание, быть может, более тонкий способ поставить его на колени.

– Я тебя знаю, Фейд, – произнес барон. – Ты не откажешься.

«Верно, – подумал Фейд-Раута. – Теперь я нуждаюсь в тебе. Я понял это. Сделка наша заключена, но и ты будешь нужен мне не всегда. И… когда-нибудь…»

В подсознании людей глубоко укоренилась мысль о том, что Вселенная должна быть логичной. Но реальность всегда хоть на шаг уводит нас за пределы логики.

«Случалось мне сидеть перед многими правителями из Великих Домов, но борова толще и опаснее этого я не видел», – проговорил про себя Сафир Хават.

– Можешь быть откровенным со мною, Хават, – громыхнул барон. Он откинулся назад в гравикресле, утонувшие в жирных складках глаза буравили лицо ментата.

Старик уставился на полированную крышку стола, отделявшего его от барона, изучая узор. Даже такие мелочи следовало учитывать, имея дело с бароном, даже красные стены личного кабинета и слабый запах трав, скрывавший легкую вонь.

– Не думаешь же ты, что я считаю твой совет предупредить Раббана простой прихотью, – сказал барон.

Ничто не шевельнулось на морщинистом лице Хавата, выдавая его внутреннее негодование.

– Мне приходится многое подозревать, милорд.

– Да. Ну, я хочу знать, какую роль играет Арракис в твоих подозрениях относительно Салузы Секундус. Разве тебе недостаточно знать, что Императора раздражает любая параллель между Арракисом и его таинственной тюремной планетой? Я поторопился с предупреждением Раббану лишь потому, что курьеру надо было отбыть именно с этим лайнером. Ты же сказал, что задержки не должно быть. Ну и хорошо. Но теперь мне нужны объяснения.

«Сколько же он болтает! – подумал Хават. – Это не герцог Лето, умевший говорить со мной мановением руки, движением брови. Какая туша! Да уничтожить его – значит облагодетельствовать человечество».

– Ты не выйдешь отсюда, пока я не получу полных и исчерпывающих объяснений, – продолжал барон.

– Вы слишком уж непринужденно называете Салузу Секундус, – произнес Хават.

– Это же исправительная колония, место ссылки, – сказал барон. – Наихудшее отребье ссылается на эту планету. Что еще нам нужно знать о ней?

– Условия жизни там хуже, чем где бы то ни было, – продолжил Хават. – Нам говорят, что смертность среди новичков превышает там шестьдесят процентов. Нам говорят, Император угнетает их, как только умеет. Вы слышите все это, и вам не хочется задаться вопросом?

– Император не позволяет Великим Домам инспектировать свои тюрьмы, – проворчал барон. – В мои темницы он тоже не лезет.

– А проявления любопытства относительно Салузы Секундус, ах… – Хават прикоснулся костистым пальцем к губам, – не поощряются.

– Едва ли можно гордиться тем, что творится там!

Хават позволил незаметнейшей из улыбок тронуть его тонкие губы. Поблескивая глазами, он глядел на барона.

– А вы не задумывались, откуда берутся его сардаукары?

Барон поджал пухлые губы, словно младенец, и возмущенным голосом проговорил:

– Ну… он набирает рекрутов… говорят, есть вспомогательные части и из их числа…

– Фэ-э! – протянул Хават. – Эти россказни о происхождении сардаукаров… слухи, не более. А что говорят те немногие, кто уцелел в схватках с ними?

– Сардаукары – великолепные воины, в этом нечего сомневаться, – сказал барон. – Но я думаю, мои легионы…

– Праздношатающийся сброд по сравнению с ними! – оскалился Хават. – Вы не задумывались, почему Император выступил против Дома Атрейдесов?

– Тебе не следует копаться в этих вопросах, – предупредил барон.

«Неужели даже он не представляет себе подлинных причин решения Императора?» – спросил себя Хават.

– Мне следует копаться в любых вопросах, если мои усилия служат вашим интересам, – сказал Хават. – Я – ментат. А от ментата нельзя скрывать информацию или ограничивать направления вычислений.

Барон долго и пристально смотрел на него и наконец промолвил:

– Говори, что считаешь нужным, ментат.

– Падишах-Император обрушился на Дом Атрейдесов потому, что полководцы герцога, Гарни Холлик и Дункан Айдахо, вымуштровали настоящее войско, пусть небольшое, но лишь чуточку уступавшее сардаукарам. Были там солдаты и получше императорских. Герцог намеревался укрепить свои силы, сделать свою армию не слабее императорской.

Барон взвесил услышанное и произнес:

– И какое же отношение ко всему этому имеет Арракис?

– Он мог бы поставить ему рекрутов, прошедших жесточайший отбор на выживание.

Барон покачал головой:

– Но разве можно считать таковыми фрименов?

– Именно о них и речь.

– Ха! Зачем тогда предупреждать Раббана? После устроенного сардаукарами погрома и притеснений Раббана могла уцелеть лишь горстка фрименов.

Хават молча глядел на барона.

– Горстка, не более! – повторил барон. – Только в прошлом году Раббан уложил шесть тысяч.

Хават по-прежнему молча глядел на него.

– И в предыдущем году девять тысяч, – продолжил барон, – и сардаукары до отлета – не менее двадцати тысяч.

– Каковы потери Раббана за последние два года? – спросил Хават.

Барон потер пухлые щеки.

– Ну, рекрутов он нахватал, конечно. Его агенты зазывали такими посулами и…

– Можно считать тысяч тридцать для круглого счета? – спросил Хават.

– Пожалуй, многовато, – сказал барон.

– Напротив, – ответил Хават, – я, как и вы, умею читать между строк в отчетах Раббана. А вы, безусловно, не могли ошибиться в оценке моих отчетов от наших агентов.

– Арракис – свирепая планета, – отвечал барон, – и потери в бурях…

– Мы оба знаем цифры этих потерь, – сказал Хават.

– Так, значит, он потерял тридцать тысяч? – возмущенным тоном переспросил барон, побагровев от негодования.

– По вашим собственным подсчетам, – сказал Хават, – его солдаты перебили четырнадцать тысяч человек, потеряв за два года вдвое больше. Вы сказали, что сардаукары сообщали о двадцати тысячах человек. Может быть, немногим больше. И я видел ведомости их отправки с Арракиса. Если они перебили двадцать тысяч, их потери составили пять за одного фримена. Ну, барон, вам эти цифры что-нибудь говорят?

Холодным тоном барон отметил:

– Это – твоя работа, ментат. Что же они значат?

– Я передал вам результаты подсчета, произведенного Дунканом Айдахо в том ситче, что они посетили, – сказал Хават. – Все сходится. Если таких селений-ситчей у них всего двести пятьдесят, тогда на планете живет около пяти миллионов фрименов. А я считаю, что их, по крайней мере, в два раза больше. На подобной планете приходится расселяться подальше друг от друга.

– Десять миллионов?

Щеки барона задергались от изумления.

– По меньшей мере.

Барон поджал пухлые губы. Глаза-бусинки пристально глядели на Хавата. «Неужели это результаты расчета? – удивлялся он. – Как могло случиться, что мы не заметили столько народа?»

– Мы даже не сократили хоть на сколько-то прирост населения, – продолжил Хават, – просто отсеяли горстку менее удачливых, оставив сильных набирать новую мощь… Как на Салузе Секундус.

– Салуза Секундус! – рявкнул барон. – Какое отношение все это имеет к планете-тюрьме Императора?

– Человек, переживший Салузу Секундус, оказывается выносливее остальных, – ответил Хават, – и если как следует обучить его владеть оружием…

– Чепуха! Из твоих слов следует, что мне нужно заняться набором войска из фрименов, после того как мой племянник хорошенько их придушит.

Хават едко проговорил:

– А свои собственные войска вы не прижимаете?

– Ну… я… но…

– Угнетение – вещь относительная. К вам в солдаты идут люди получше прочих, тех, кто их окружает, а? У них есть довольно неприятная альтернатива службе в войсках барона, а?

Барон умолк, рассеянно глядя перед собой. Возможно… или же Раббан и впрямь невольно дал Дому Харконненов мощнейшее оружие?

Наконец он сказал:

– А как увериться в преданности таких рекрутов?

– Я бы формировал из них небольшие части, не более взвода, – сказал Хават. – И перестал бы их притеснять, и изолировал – но так, чтобы обучающий персонал понимал их. Лучше всего брать инструкторами тех, кто прошел уже этой дорогой. Я бы внушал им как мистическую идею сознание того, что их планета – тайный тренировочный центр для воспитания сверхвоинов. И чтобы все время они могли видеть то, что доступно высшему существу. Обеспеченная жизнь, красивые женщины, прекрасные дома… словом, что ни пожелают.

Барон начал кивать:

– Так живут на родине сардаукары.

– Рекруты рано или поздно начинают убеждаться, что существование подобной планеты оправданно, раз она воспитала их, элиту. Простой солдат-сардаукар ведет образ жизни во многом возвышенный, как и члены Великих Домов.

– Это мысль! – прошептал барон.

– Значит, вы начинаете разделять мои подозрения? – поинтересовался Хават.

– И когда все это началось? – спросил барон.

– Ах да, вот еще – откуда происходит сам Дом Коррино? Жили на Салузе Секундус люди до того, как Император послал туда первых каторжников? Даже герцог Лето, кузен императорского Дома по женской линии, не был в этом уверен. Такие вопросы нежелательны.

Глаза барона оживленно блеснули.

– Да, секрет оберегали весьма тщательно. Использовали все мыслимые способы…

– Кстати, а что здесь скрывать? – перебил его Хават. – Что у Падишах-Императора есть планета-тюрьма? Все это знают. Что у него есть…

– Граф Фенринг! – вдруг выпалил барон.

Хават, нахмурясь, удивленно поглядел на барона:

– Что – граф Фенринг?

– Несколько лет назад, в день рождения моего племянника, – пояснил барон, – этот императорский щеголь, граф Фенринг, заявился сюда в качестве официального наблюдателя, чтобы… ах, заключить деловое соглашение между Императором и мной.

– Так?

– И я… э-э-э… в одном из разговоров, кажется, сказал ему, что хотел бы сделать из Арракиса собственную тюремную планету. Фенринг…

– Что именно вы ему сказали, вспомните, – строго сказал Хават.

– Вспомнить? Это было уже давно и…

– Милорд барон, если вы хотите использовать меня наилучшим образом, не скрывайте от меня информацию. Разве этот разговор не был записан?

Лицо барона потемнело от гнева:

– Ты столь же скверный человек, как и Питер! Мне не нравятся эти…

– Питера уже нет с вами, милорд, – сказал Хават. – Кстати, что именно произошло с Питером?

– Он стал чересчур фамильярен, тоже решил требовать от меня слишком многого, – огрызнулся барон.

– Вы заверяете меня, что попусту не расходуете полезных людей, – сказал Хават. – Зачем тратить мое время на угрозы и болтовню? Что вы хотели рассказать мне о вашей беседе с графом Фенрингом?

Барон медленно подавил гнев. «Ну, – подумал он, – когда придет твое время, я напомню тебе эту манеру разговаривать со мной. Да, я припомню ее тебе».

– Минутку, – сказал барон, вспоминая разговор в большом зале, в конусе тишины. – Я сказал ему примерно так: «Император знает, что кровопролитие в определенной степени всегда помогает делу». Разговор шел о наших потерях среди рабочих. А потом я сказал, что есть еще один способ решения проблем Арракиса и что меня вдохновляет своим примером императорская планета-тюрьма.

– Ведьмина кровь! – чертыхнулся Хават. – И как же ответил Фенринг?

– Тогда-то он и принялся расспрашивать о тебе.

Хават откинулся назад, задумчиво закрыл глаза.

– Так вот почему они заинтересовались Арракисом, – сказал он. – Ну что же, раз так случилось. – Он открыл глаза. – Теперь Император, должно быть, нашпиговал Арракис шпионами. Два года!

– Но ведь не мое же невинное предложение…

– В глазах Императора ни одно предложение не является невинным. Какие инструкции получил от вас Раббан?

– Ему было велено заставить Арракис трепетать перед нами.

Хават качнул головой:

– Теперь, барон, остается две возможности. Или вы перебьете туземцев, вырежете их совсем, или…

– Полностью перебить всю рабочую силу?

– Или вы считаете, будет лучше, если Император и те из Великих Домов, что поддерживают его, явятся сюда и для профилактики выскоблят Гайеди Прим, как пустой горшок?

Барон внимательно поглядел на своего ментата и произнес:

– Он не посмеет.

– Разве?

– Что ты мне предлагаешь? – Губы барона дрогнули.

– Отрекитесь от собственного племянника, драгоценнейшего Раббана.

– Отре… – Барон умолк на полуслове, недоуменно поглядел на Хавата.

– Не посылайте ему впредь ни подкреплений, ни помощи. На все его сообщения отвечайте лишь, что уже прослышали о его художествах на Арракисе и как можно скорее собираетесь лично поправить положение дел. Я устрою, чтобы некоторые из ваших депеш попали в руки императорских шпионов.

– Но специя, налоги…

– Требуйте свою баронскую долю – но не свыше того, будьте теперь осторожны. С Раббана взыскивайте лишь конкретные суммы, мы можем…

Барон повернул руки ладонями вверх:

– Но как мне увериться в том, что этот хорек-племянник не…

– На Арракисе у нас остаются собственные шпионы. Нужно сообщить Раббану, что, если он не обеспечит нужные поставки специи, вы сместите его.

– Я знаю своего племянника, – ответил барон, – тогда он круче навалится на население.

– Конечно же! – отрезал Хават. – Вы же и не хотите иного. Просто не нужно пачкать собственные руки. Пусть Раббан подготавливает для вас вторую Салузу Секундус. Нет нужды даже посылать туда осужденных. У него и так есть все необходимое в виде местных. Если Раббан будет усердствовать, чтобы выполнить ваши нормы поставок, у Императора не будет оснований для подозрений. Вот вам достаточная причина еще сильнее прижать эту планету. И вы, барон, ни словом, ни делом не дадите оснований заподозрить иные мотивы.

Не удержавшись, барон добавил нотку лукавого восхищения в собственный голос:

– Ах, Хават, сколь же ты изобретателен! А теперь, как поступать с Арракисом и воспользоваться результатами работы Раббана?

– Проще всего, барон. Если вы просто будете каждый год чуть повышать норму поставок специи, все произойдет само собой. Объем добычи снизится. И вы сможете сместить Раббана и взять власть на себя… чтобы поправить дело.

– Получается, – сказал барон. – Но я уже начинаю уставать от этих дел. Для Арракиса я готовлю другого правителя.

Хават посмотрел на жирное круглое лицо. Помедлив, старый солдат и шпион качнул головой:

– Фейд-Раута, ну что же, теперь есть причина для притеснений. Вы и сами весьма изобретательны, барон. Возможно, мы сумеем объединить обе схемы. Ваш Фейд-Раута явится на Арракис спасителем. Да. Он может привлечь симпатии населения.

Барон улыбнулся и подумал: «Интересно, а как все это согласуется с тайными планами самого Хавата?»

Видя, что барон более не нуждается в нем, Хават поднялся и вышел из комнаты с красными стенами. Он шел и думал, что во все расчеты, касающиеся Арракиса, впутывалась возмутительная неопределенность. Их религиозный вождь, о котором дал ему знать Гарни Холлик из своего укрытия у контрабандистов, этот самый Муад'Диб.

Быть может, не следовало советовать барону оставить эту религию в покое, даже если ею увлечется народ впадин и грабенов. Но ведь все знают, что притеснения служат религии на пользу.

И он вспомнил, что Холлик сообщил ему о тактике фрименских отрядов. Она отдавала Холликом… И Айдахо… даже самим Хаватом.

«Возможно ли, что Айдахо все-таки уцелел?» – подумал он.

Впрочем, интересовало его не это. Но он боялся задать себе другой вопрос, куда более важный: мог ли выжить Пол? Он знал: сам барон был уверен, что все Атрейдесы погибли. Он признался, что ведьма-гессеритка была его оружием. А это значило – смерть… всем, включая ее собственного сына.

«Откуда у нее эта ядовитая ненависть к Атрейдесам, – подумал он. – Словно моя – к драгоценнейшему барону? Смогу ли я нанести своему врагу столь же смертельный окончательный удар?»

Во всем, что окружает нас в этой Вселенной, скрыта некая схема. Она обладает симметрией, изяществом, элегантностью… всеми характерными чертами шедевра. Приглядитесь к смене времен года, к струйке песка, текущей по склону, к ветке креозотового куста… наконец, поглядите на узор его листьев. Мы пытаемся воспроизвести эту схему в наших жизнях, обществе, пробуем отыскать ритмы, танцы, любые утешающие нас формы. Но в стремлении к высшему совершенству можно заметить опасность. Ясно, что предельное совершенство неизменно. И путь к нему ведет все живущее к смерти.

Пол-Муад'Диб вспомнил, как ел. Пища его была перенасыщена специей. За это воспоминание он держался, словно за якорь, и отсюда, из данной точки отсчета, мог понять, что видит сон.

«Я – театр, в котором разыгрывается будущее, – думал он. – А еще – жертва точных пророчеств, сознания расы и собственного ужасного предназначения».

И все же он чувствовал, что переусердствовал, потерялся во времени. Прошлое, настоящее и будущее слились для него в нечто единое. Своего рода переутомление зрения – иногда оно овладевало им от постоянной необходимости запоминать видения о грядущем, каждое из которых по-разному было связано с прошлым.

«Пищу мне готовила Чани», – напомнил он себе.

Но Чани была далеко на юге, в прохладных краях, под ярким солнцем, в безопасности, вместе с их сыном Лето Вторым.

Или это еще только должно случиться?

Нет, напомнил он себе, ведь Алия Странная, его сестра, вместе с матерью отправилась в южные пределы на двадцать колотушек пути в паланкине Преподобной Матери на спине дикого червя.

Сама мысль, что на гигантских червях можно ездить, повергла его в смятение. «Или же Алия еще не родилась?»

«Я был в раззии, – припоминал Пол. – Мы отправились в Арракин, чтобы вернуть воду убитых соплеменников. И я нашел останки отца в пепле погребального костра. Череп его я укрыл в соответствии с фрименским обычаем – в кургане над перевалом Харг».

Или это еще должно свершиться?

«Но мои раны реальны, – сказал себе Пол, – и мои шрамы реальны. И гробница моего отца существует».

Еще в полудремоте Пол припомнил, что Хара, вдова Джемиса, однажды ворвалась к нему и объявила, что в коридоре ситча идет поединок. Это было там, на временной стоянке, когда детей и женщин еще не отослали поглубже в пустыню. Хара остановилась у входа, черные крылья волос были перевязаны сзади цепочкой с водными кольцами. Она отодвинула в сторону тяжелые занавеси и сказала, что Чани только что зарезала кого-то.

«Это было, – думал Пол, – это было на самом деле и не изменится более».

Он вспомнил, как выбежал и обнаружил под желтыми светошарами Чани в ослепительно-голубом халате с откинутым назад капюшоном, на личике эльфа была заметна печать утомления. Вдаль по коридору от них спешила толпа, уносящая тяжелый сверток.

Он подумал тогда: «Всегда понятно, когда они уносят труп».

Водные кольца Чани (в ситчах их носили открыто) звякнули, когда она повернулась.

– Что случилось, Чани? – спросил он.

– Пришлось прикончить одного. Он заявился сюда, чтобы вызвать тебя на поединок, Усул!

– И ты убила его?

– Да, но этого можно было оставить и для Хары.

(Теперь Пол припомнил, как оживились вокруг лица при этих словах. Расхохоталась и сама Хара.)

– Но он же собирался вызвать меня?

– Ты ведь учил меня своему волшебному бою…

– Конечно, но не следовало бы тебе…

– Я родилась в пустыне, Усул, и умею держать в руке крис.

Подавив гнев, он попытался убедить ее:

– Все это так, Чани, но…

– Я уже не ребенок, которому поручают ловить в ситче скорпионов на свет ручного шара, и я не играю.

Пол яростно посмотрел на нее, завороженный странной свирепостью за этим внешним спокойствием.

– Он не был достоин тебя, Усул, – сказала Чани, – и я не стану прерывать твои размышления ради подобных ему. – Она пододвинулась к нему поближе, искоса глянула и прошептала так, чтобы слышал ее слова лишь один он: – Любимый, раз всем будет известно, что бросивший вызов предстанет предо мной и примет позорную смерть от руки женщины Муад'Диба, охотников станет поменьше.

«Да, – подумал Пол, – это уже было, это истинное прошлое. И число желающих опробовать новое лезвие Муад'Диба быстро сошло почти на нет».

Где-то в мире истинном, настоящем, послышался крик ночной птицы, что-то шевельнулось.

«Я сплю, – подбодрил себя Пол. – Всему виной вечная специя в пище».

И все же чувство заброшенности не оставляло его. Он подумал, что рух, часть его личности, каким-то образом ускользнула в тот мир, где, по верованиям фрименов, она и вела свое истинное существование, – в алам-аль-миталь, мир подобий, метафизические края, в которых не существует физических ограничений. И он со страхом подумал, что ведь там, где нет ограничений, нет и точки опоры. В измерении мифов он не видел места, в котором мог бы остановиться и произнести: «Я есть, потому что я есть в этом месте».

Мать его сказала однажды: «Отношение людей к тебе двойственно».

«Надо проснуться, – подумал Пол. – Это уже было». Эти слова она уже говорила ему, его мать, леди Джессика, ныне Преподобная Мать фрименов, слова которой проницали реальность.

Пол знал, что Джессика опасается религиозной связи между ним и фрименами. Ей не нравилось уже то, что люди и грабенов, и ситчей именовали его очень просто – Он. И она изучала племена, рассылала шпионок-сайидин, собирала их сообщения и размышляла над ними…

Она процитировала ему кусочек мудрости Бинэ Гессерит: «Если религия и политика путешествуют совместно в одном экипаже, кучер может решить, что ничто уже не преградит ему путь. И он гонит вперед… все быстрей, и быстрей, и быстрей, забывает о препятствиях, о том, что, торопясь, не заметишь ямы… и конец».

Пол вспомнил, как они сидели вдвоем во внутреннем помещении, занавешенном темными гобеленами с вышитыми сценами из мифологии фрименов. Он сидел и слушал ее, подмечая, как она наблюдает за ним, даже опустив взор. На ее овальном лице появились морщинки – в уголках глаз, но волосы по-прежнему отливали полированной бронзой. Зелень широко расставленных глаз уже затягивалась синей дымкой.

– Религия фрименов проста и практична, – произнес он.

– Религия, любой аспект ее всегда далек от простоты.

Но контуры будущего тонули во мгле, и Пол сердито возразил:

– Религия объединяет наши силы. Таков смысл нашей мистики.

– Ты сознательно поддерживаешь этот дух, эту браваду, – обвиняющим тоном сказала она, – вечно доктринерствуешь.

– Этому ты меня сама научила.

Разговор их тогда почти полностью сложился из споров и противоречий. Это был как раз день обрезания маленького Лето. Некоторые из причин ее расстройства Пол понимал. Она так и не признала его союз с Чани, эту женитьбу по молодости, как считала она. Но Чани родила сына, нового Атрейдеса, и Джессика обнаружила, что не в силах отвергнуть ни дитя, ни мать.

Наконец Джессика шелохнулась под его пристальным взглядом и сказала:

– Ты считаешь меня плохой матерью?

– Конечно же, нет.

– Я вижу, как ты смотришь на нас с твоей сестрой, когда мы вместе. Ты так и не понял свою сестру.

– Я знаю, почему Алия другая, – сказал он, – она была еще частичкой тебя, когда ты преобразила Воду Жизни. Она…

– Пол, ты ничего не понимаешь!

Почувствовав вдруг, что не в силах выразить почерпнутое в грядущем знании, Пол сумел только произнести:

– Да не считаю я тебя плохой.

Джессика увидела, что он расстроен, и сказала:

– Вот еще что, сын.

– Да?

– Я люблю твою Чани. И принимаю ее.

«Это было, – сказал себе Пол. – Это было наяву, не в тусклом видении, колеблемом рукою времени».

Мыль приободрила его, позволила вновь ухватиться за мир. Кусочки реальности, вдруг пронзив сон, выступили в его восприятии. И он понял, где находится – в йереге, лагере среди пустыни. Чани разбила палатку на песке, чтобы было помягче. А значит, Чани рядом, Чани – его душа, Чани – его сихайя, прохладная пустынная весна. Чани, вернувшаяся из пальмовых рощ юга.

Он вспомнил, как перед сном она напевала:

А потом она пела песню, что поют любовники, ступая по дюнам, и ритм ее был словно осыпающийся под ногами песок.

В палатке неподалеку кто-то затренькал на бализете. И он подумал тогда о Холлике. Звуки инструмента вдруг напомнили о Гарни, лицо которого он увидел среди контрабандистов… Тот не заметил его, не должен был и заподозрить, чтобы случайно не навести Харконненов на сына убитого ими герцога.

Но манера игравшего, постановка пальцев подсказали имя музыканта внутреннему взору Пола. Это был Чатт Прыгун, капитан фидайинов, предводитель смертников, охранявших Муад'Диба.

«Мы в пустыне, – вспомнил Пол. – Мы в самой середине эрга, куда не залетают патрули Харконненов. И я должен пройти по песку, вызвать делателя, первым взобраться на него и доказать, что я настоящий фримен».

Он ощупал пояс – пистолет-маула, крис. Его окружало молчание. Обычная рассветная тишина, когда ночные птицы уже умолкли, а дневные создания еще не обнаружили себя перед лицом всемогущего врага – солнца.

– Ты должен ехать верхом в свете дня, чтобы Шай-Хулуд видел, что ты не боишься, – сказал Стилгар, – поэтому перевернем наши обычаи и выспимся этой ночью.

Пол спокойно сел в полумраке палатки, почувствовав, как болтается вокруг тела расстегнутый конденскостюм. Он двигался очень тихо, но Чани услыхала его.

Она отозвалась из темноты – тень, затерявшаяся в другой тени:

– Любимый, еще только светает.

– Сихайя, – ответил он смеющимся голосом.

– Ты зовешь меня твоей пустынной весной, – сказала она, – но учти, сегодня я – твое стрекало. Я – сайидина, и должна проследить, чтобы все обычаи были выполнены.

Он подтянул конденскостюм.

– Однажды ты привела мне изречение из «Китаб аль-Ибар», – произнес он, – и сказала: «Женщина – твое поле, иди же и возделывай его».

– Я родила тебе твоего первенца, – согласилась она.

В сером полумраке он видел, как движения ее повторяют его собственные, – она тоже готовилась выйти в пустыню.

– Тебе нужно передохнуть, – добавила она.

Услыхав в ее словах голос любви, он слегка поддразнил ее:

– Сайидина-наблюдающая не должна предостерегать или предупреждать испытуемого.

Чани приблизилась к нему вплотную и провела по щеке ладонью:

– Сегодня я и наблюдатель, и твоя женщина.

– Тебе следовало бы передать другой эту обязанность.

– Ждать известий тяжелее, – сказала она, – лучше уж я буду рядом.

Он поцеловал ее ладонь, потом прикрыл лицо маской, повернулся и разгерметизировал клапан. В воздухе снаружи угадывалась та зябкая сырость, которая позволяла надеяться на росу утром. Ветер нес и запах предспециевой массы, которую обнаружили на северо-востоке, значит, делатель был неподалеку.

Пол выполз через сфинктерный клапан, встал на песок и потянулся, чтобы разогнать сон. На востоке отсвечивала перламутром зеленая полоска зари. Палатки его отряда крошечными дюнами окружали их. Слева кто-то шевельнулся – охрана – он понял, что его заметили.

Они знали, что ожидает его сегодня. Каждый из фрименов уже проходил через нечто подобное. И теперь ему давали время побыть одному, чтобы внутренне подготовиться.

«Это нужно сделать сегодня», – сказал он себе.

Он подумал о той силе, что он получил, когда фримены стали преграждать путь погрому. Старики посылали к нему сыновей поучиться небывалому боевому искусству… Старики прислушивались к нему на советах, выполняли его планы… Мужчины, которых он посылал с поручениями, возвращались к нему с высочайшей похвалой у фрименов: «Твой план сработал, о Муад'Диб».

И все-таки самый плюгавый и захудалый воин фрименских племен мог сделать такое, чего он еще не делал. И Пол знал, что пока он не может еще быть истинным предводителем для них.

Он еще не ездил верхом на делателе.

Ох, конечно, он ездил вместе с другими в набеги, набираясь опыта, но сам в путешествие еще не пускался. И, значит, пределы его мира зависели от других. А такого не может допустить ни один настоящий фримен. Пока он еще не решился на это, громадные южные земли, что в двадцати колотушках к югу от эрга, оставались для него недоступными. Приходилось заказывать паланкин и ехать, словно Преподобная Мать или больные и раненые.

Стали возвращаться воспоминания о внутренней борьбе, пережитой ночью. Он подметил странную параллель: если он овладеет искусством езды на делателе – его власть укрепится; если овладеет внутренним оком – то же самое. Но там, впереди, все тонуло в тумане… Великая Смута, кипением своим словно охватившая всю Вселенную.

Несходство путей, которыми он познавал Вселенную, не давало ему покоя – странное переплетение точности и ошибки. Он видел Вселенную, какая она есть. Да, все, что перерождала реальность, немедленно обретало собственную жизнь и развивалось дальше… с учетом новых тонких отличий. Но ужасное предназначение оставалось. И сознание расы. И мутной волной надо всем вздымался джихад, кровавый и дикий.

Чани присоединилась к нему. Обхватив себя руками, она поглядела на него искоса вверх, как всегда, когда пыталась определить его настроение.

– Расскажи мне еще раз о водах твоего родного мира, Усул, – попросила она.

Он понимал, что она пытается отвлечь его, развеять нелегкие думы перед опасным испытанием. Светлело, он заметил, что некоторые из его фидайинов уже сворачивали палатки.

– Лучше бы ты рассказала мне о ситче и нашем сыне, – ответил он. – Так, значит, наш Лето уже взял в кулак мою мать?

– И Алию тоже, – сказала она. – Он быстро растет. Вырастет высоким.

– И как там, на юге? – спросил он.

– Вот оседлаешь делателя, сам увидишь, – произнесла она.

– Но сперва хотелось бы увидеть твоими глазами.

– Там очень одиноко, – ответила она.

Он прикоснулся к косынке-нежони на ее лбу, выступавшей из-под шапочки конденскостюма:

– Почему ты не хочешь говорить о ситче?

– Я уже рассказала. В ситче без мужчин очень одиноко. Там работают. На фабриках и в горшечных мастерских. Делают оружие, шесты для определения погоды, собирают специю для подкупов. Вокруг дюны, которые нужно засадить растениями и закрепить. Еще там делают ткани, ковры, заряжают батареи. И воспитывают детей, чтобы сила племени никогда не ослабла.

– Так, значит, в ситче приятного мало? – спросил он.

– А дети? Приходится соблюдать обычаи. Еды хватает. Иногда одна из нас может ненадолго отлучиться на север, чтобы лечь со своим мужчиной. Жизнь продолжается.

– А моя сестра, Алия… как к ней относятся?

Стало светлее, Чани обернулась и пристально поглядела на него:

– Давай обсудим это в другое время, любимый.

– Выкладывай-ка лучше сейчас.

– Тебе нужно сберечь силы для испытания, – ответила она.

По ее тону он понял, что коснулся больного места.

– Неизвестность сулит неприятности, – сказал он.

Кивнув, она сказала:

– Люди явно… не понимают странности Алии. Женщины боятся ее – девочка, почти младенец, разговаривает о таких вещах, что известны лишь взрослым. Они не понимают причин… сущности тех изменений, что сделали Алию… взрослой еще в материнском теле.

– Значит, шумят? – переспросил он, вспомнив, что в некоторых его видениях Алия вызывает волнения среди фрименов.

Чани поглядела в сторону ширящейся рассветной полоски:

– Женщины уже жаловались Преподобной Матери. Они потребовали, чтобы она изгнала демона из собственной дочери. Даже процитировали писание: «Ворожеи не оставляй в живых».

– И что же ответила моя мать?

– Она обратилась к закону и отослала женщин в смущении. Она сказала: «Увы, Алия вызывает беспокойство, но причиной тому несчастный случай, непредвиденная ситуация, которой не удалось избежать». Она попыталась объяснить им, как это случилось с Алией тогда в ее матке. Но женщины рассердились на нее, потому что она поставила их в затруднительное положение. И все разошлись, недовольно бормоча.

«С Алией все будет непросто», – подумал он. Ветер принес запах предспециевой массы, колючие песчинки жалили кожу.

– Эль-саяль – дождь из песка, который приносит утро, – проговорил он.

Перед ними в серой мгле исчезла пустыня, не знающая жалости: пески, что тонули в песках.

На юге было темнее, вдруг молния прорезала мглу, значит, буря там уже электризировала песок. С большим опозданием донесся гром.

– Голос его украшает землю, – проговорила Чани.

Люди выползали из палаток, стража от краев лагеря двинулась к центру. Вокруг все шевелилось, каждый знал свое место в издревле заведенной повседневной рутине и не нуждался в указаниях.

«Ты не должен отдавать много приказов, – говорил ему отец… когда-то… давным-давно. – Если один раз ты прикажешь что-то, потом всегда придется отдавать распоряжения о том же самом».

Фримены инстинктивно придерживались этого правила.

Хранитель воды отряда затянул заунывный утренний напев, вплетая в него призыв к посвящению в наездники пустыни.

– Мир – это труп, – нараспев голосил он; голос его раздавался над дюнами. – Кто сумеет избежать Ангела Смерти? По велению Шай-Хулуда да исполнится.

Пол вслушался… этими словами начиналась и смертная песнь его фидайинов: его смертники распевали эти слова, бросаясь в битву.

«Или сегодня поблизости появится каменный курган, возле места, где отлетела душа человека, – подумал Пол. – Остановится ли здесь прохожий фримен, бросит ли свой камень на эту гробницу, подумает ли о Муад'Дибе, что умер здесь?»

Он знал – возможен и этот исход, и такому событию находилось местечко на линиях судьбы, расходившихся из точки временного пространства, где он находился. Неопределенность видений мешала ему. Чем больше сопротивлялся он, чем сильнее старался избежать грядущего исхода, тем большее смятение возникало в пространстве предвидения. И будущее его все больше становилось похожим на бурлящую реку, несущуюся к обрыву под пологом тумана…

– К нам подходит Стилгар, – сказала Чани, – теперь я должна отойти, любимый. Наступает время… и как сайидина я должна проследить за соблюдением обрядов, чтобы все можно было точно занести в хроники. – Она поглядела на него снизу вверх, на секунду самообладание отказало ей, но, моментально справившись с собой, она произнесла: – А потом я сама приготовлю тебе завтрак. – И отвернулась.

Стилгар был уже рядом, следы его быстро заполнялись пудрой мелкого мучнистого песка. Из темных ниш глазниц на Пола взирали по-прежнему неукротимые глаза. Край бороды чуть выступал над маской, обветренные скулы казались высеченными из камня.

В руке его было знамя Пола – черно-зеленое, с водной трубкой на древке, уже ставшее здесь легендарным. Не без гордости Пол подумал: «И шага не ступишь, чтобы не сделаться тут же легендой. Они запомнят все: и как мы расставались с Чани, и как я приветствовал Стилгара, все… что случится сегодня. Живой или мертвый, я останусь легендой. Но мне нельзя умереть. Тогда останется только легенда и некому будет преградить путь джихаду».

Воткнув древко в песок рядом с Полом, Стилгар уронил руки по бокам. Синие в синем глаза глядели ровно и собранно. Пол подумал: «И мои глаза теперь начинает затягивать синяя дымка».

– Они отказали нам в праве на хадж, – с ритуальной торжественностью провозгласил, обращаясь к нему, Стилгар.

Пол отвечал, как учила его Чани:

– Кто может отказать фримену в праве идти и ехать, куда он пожелает?

– Я – наиб, – сказал Стилгар, – врагам не взять меня живьем. Я – стержень треножника смерти, что погубит наших врагов.

Их окружило молчание.

Пол поглядел на прочих фрименов, рассыпавшихся по песку за Стилгаром, они застыли в этот миг всеобщей молитвы. И он подумал, как жил бы Вольный народ с его кровавыми наклонностями – в ярости и гневе, даже не представляя, что можно жить иначе… если бы не мечта, которой заразил их Лайет-Кайнс перед гибелью.

– «Где Господь, Который вел нас по пустыне, по земле пустой и необитаемой, по земле сухой, по земле тени смертной..?» – спросил Стилгар.

– Он всегда с нами, – отозвались фримены. Стилгар расправил плечи, подошел поближе к Полу и негромко сказал: – Не забудь, что я говорил. Действуй целенаправленно и точно – никаких фантазий. Наши мальчишки учатся седлать делателя в двенадцать лет. Тебе на шесть больше, но ты не рожден в песках. И не следует выказывать храбрость. Мы и так о ней знаем. Все, что ты должен сделать, – вызвать делателя и оседлать его.

– Не забуду, – ответил Пол.

– Смотри же, не посрами учителя.

Стилгар извлек из-под одеяния пластиковый шест длиной в метр, с заводной трещоткой на конце.

– Я сам изготовил эту колотушку. Бери же. Не подведет.

Гладкий пластик стержня был теплым на ощупь.

– Твои крюки у Шишакли, – сказал Стилгар. – Он их отдаст тебе, когда ты выйдешь вон за ту дюну. – Он показал направо. – Вызови крупного червя, Усул, покажи нам путь.

В обрядной фразе Пол услышал волнение друга.

И в этот момент солнце словно выпрыгнуло из-за горизонта. Синее небо сразу же озарилось тем серебристо-серым светом, что предвещал сегодня сушь и жару даже по арракийским понятиям.

– Наступает палящий день, – провозгласил Стилгар теперь уж совершенно ритуальным тоном, – возглавь странствие, как подобает вождю.

Пол отсалютовал знамени, заметил, как обвисло черно-зеленое полотнище, – утренний ветерок утих. Он повернулся к дюне, на которую указывал ему Стилгар, – бурый склон с изогнутым гребнем. Остальные теперь направились в противоположную сторону, на укрывавший лагерь склон дюны.

На пути Пола высилась облаченная в одеяние фигура. Шишакли, командир отряда фидайинов. В узком просвете между капюшоном и маской виднелись только глаза.

Когда Пол подошел, Шишакли вручил ему два тонких прута. Стержни были около полутора метров длиной, на одном конце поблескивали крюки из пластали, на другом – шероховатая надежная рукоять. Как и требовал того обычай, Пол принял их левой рукой.

– Это мои собственные крюки, – густым басом произнес Шишакли, – они не отказали ни разу.

Пол кивнул, соблюдая приличествующее молчание, оставил того позади и принялся взбираться по склону дюны. С вершины ее, оглянувшись, он увидел остальных – они разбегались, словно насекомые, одеяния развевались от быстрых движений. Теперь он был один на песчаном гребне, откуда пустыня просматривалась до горизонта, плоского и неподвижного. Стилгар выбрал хорошую дюну, обзор с нее был получше, чем с соседних.

Нагнувшись, Пол глубоко вонзил колотушку с подветренной стороны гребня, где пески были плотнее, а звук от колотушки – громче. И в нерешительности замер, припоминая уроки, представляя все те действия на грани жизни и смерти, что предстояло совершить.

Едва он отпустит курок, колотушка начнет стучать. И где-то в песках гигантский червь, делатель, услышит зов и явится полюбопытствовать. С помощью хлыстов-крючьев надо было успеть вскарабкаться вверх по крутому боку червя. И если сдвинуть крюком назад передний край какого-нибудь сегмента, открыв его для песка и пыли, громадная тварь не уйдет вниз, на дно пустыни. Напротив, чудовище вылезет на поверхность, по возможности удаляя от песка открытый участок.

«В видениях я все это делал уже не раз», – подумал Пол.

Он глянул на крюки в левой руке, представил, как нужно просто перебирать ими вдоль громадного бока делателя, чтобы тварь поворачивалась в нужную сторону. Он видел, как это делается. Ему помогали взобраться на червя для коротких тренировочных путешествий. На черве ехали долго, пока он не выдыхался и не замирал, обессиленный, на песке… Тогда вызывали нового делателя.

«А если пройду испытание, – напомнил себе Пол, – мне будет по силам и путешествие на двадцать колотушек к югу, где среди заповедных пальмовых рощ укрыты от погрома дети и женщины».

Подняв голову, он глянул на юг, напоминая себе, что дикий делатель из эрга всегда был чем-то неизвестным… об этом не следовало забывать.

«Внимательно следи за приближающимся червем, – пояснял Стилгар, – ты должен стоять вблизи, чтобы успеть взобраться, и поодаль, чтобы он не поглотил тебя».

Внезапно решившись, Пол спустил курок, кулачок завертелся, и пески огласило громкое «тук… тук… тук…».

Он выпрямился, оглядел горизонт, вспоминая слова Стилгара: «Внимательно следи за направлением его движения. Помни, иногда червь движется к колотушке в глубинах, невидимо. Поэтому слушай. Нередко его можно услышать раньше, чем увидеть».

Припомнились слова Чани, наставления, которые шептала она ночью: «На пути делателя стой тихо. Совсем тихо. Ты должен казаться себе песчинкой. Укройся под одеянием и всем существом стань маленькой дюной».

Он медленно огляделся, прислушался, готовый увидеть и услышать признаки приближения червя.

Оно донеслось с юго-востока – дальнее шипение, шепот песка. Наконец на фоне зари он увидел контур громоздящейся над исполином горы и понял, что делателя такой величины он еще не видел. Даже слышать о подобных ему не приходилось. Он был, пожалуй, в пол-лиги длиной, и вокруг его передней оконечности вздымалась гора песка.

«Такого я не видел ни в видениях, ни в реальности», – напомнил себе Пол. И поспешил навстречу, думая лишь о том, что должно совершиться.

«Следите за чеканкой монет и судами, пусть все остальное достанется сброду», – так советует вам Падишах-Император. Он говорит вам: «Хотите иметь доход – правьте». В его словах есть правда, но я спрашиваю себя: «Кто есть сброд? И кем правят?»

Непрошенная мысль шевельнулась в голове Джессики: «В любой момент может оказаться, что Пол проходит испытание наездника именно сейчас. Они хотят, чтобы я не знала об этом, но все и так очевидно».

И еще: «Чани отправилась по какому-то неизвестному делу».

Джессика отдыхала в своей гостиной в перерыве между вечерними занятиями. Комната была уютной, но все же поменьше, чем в ситче Табр, откуда они бежали, опасаясь погрома. Однако и здесь были толстые ковры на полу, мягкие подушки, низкий кофейный столик, пестрые гобелены на стенах и неяркие желтые светошары над головой. Комната была насквозь пропитана кисловатым кожевенным запахом фрименского ситча, означавшим теперь для нее безопасность.

Но селения фрименов никогда не станут родными для нее, она знала это. И ковры, и гобелены лишь скрывали от глаз острые углы.

Из коридоров донеслось далекое звяканье, хлопки, барабанный бой; Джессика поняла – праздновали роды. Вероятно, это Субиэй, ее время близилось. Она знала – теперь ей вот-вот принесут ребенка для благословения – синеглазого херувимчика. Знала она и что дочь ее, Алия, будет на празднестве и все ей расскажет.

Время для ночной молитвы прощания еще не настало. Праздник рождения нужно было начинать до времени ежедневного обряда, когда оплакивали увезенных в рабство с Поритрина, Бела Тегейзе, Россака и Хармонтепа.

Джессика вздохнула. Она прекрасно понимала, что гонит от себя все мысли о сыне и грозящих ему опасностях: ловчих ямах с отравленными копьями в них и набегах Харконненов. Впрочем, набеги становились все реже, фримены заметно поубавили число налетчиков – да и топтеров тоже – новым оружием, которое дал им Пол, но оставались и обычные опасности пустыни: жажда, пыль и делатели.

Она было уже решила попросить подать ей кофе, но вдруг вновь задумалась над этим привычным парадоксом: насколько же лучше живут фримены в своих пещерах-ситчах, чем пеоны грабенов… хотя неизмеримо больше скитаются они в своей вечной хаджре по открытой пустыне. Прислужники барона не способны на это.

Рядом с ней раздвинула занавески темная рука; оставив на столике чашку кофе, она исчезла. От чашки поднимался аромат кофе со специей.

«Гостинец с праздника», – подумала Джессика.

Она взяла чашку, пригубила и улыбнулась собственным мыслям. «Где еще, на какой планете, в каких краях нашей Вселенной, – подумала она, – я, человек высокого положения, могу принять чашку кофе неизвестно от кого и выпить, не опасаясь за жизнь? Конечно, теперь я и сама могу изменить в себе любой яд, прежде чем он успеет причинить мне вред, но об этом не знает никто, кроме меня».

Она осушила чашку, ощутив прилив сил от ее горячего и вкусного содержимого.

И вновь подумала, где еще умеют столь непринужденно уважать уединение и покой, не навязывая свое общество. В даре этом чувствовалось почтение и любовь… и капелька страха.

«Еще одна мнимая случайность, – пришло ей в голову. – Только подумала о кофе – и пожалуйста!» Она прекрасно знала: ни о какой телепатии не могло быть и речи. Обычное «тау» – единство всех людей ситча, компенсация за постоянное употребление слабого яда, специи. Почти никто из них не мог даже надеяться, что зерно специи просветит их так, как когда-то ее… Их не учили и не готовили для этого. Разумом своим они отвергали все, чего не могли и не умели понять. Но иногда вели себя словно единый организм.

И мысль о каких-то там совпадениях даже не приходила им в головы.

«Удалось ли Полу пройти испытание в песках? – вновь подумала Джессика. – Он способен справиться с деятелем, но несчастный случай подстерегает и самых способных».

Ах, это ожидание!

«Скука, – подумала она, – можно ждать и ждать, но всегда скука ожидания одолевает».

В жизни своей ей пришлось уже изведать все виды ожидания.

«Мы здесь уже больше двух лет, – подумала она, – и не следует надеяться, что попытка вырвать Арракис из рук губернатора Харконненов, мудир-нахья Твари Раббана, может принести успех раньше, чем еще через дважды столько же лет».

– Преподобная Мать!

За тяжелым покрывалом входа раздался голос Хары, по-прежнему остававшейся в доме Пола.

– Да, Хара.

Покрывала раздвинулись, и Хара скользнула внутрь. На ней были ситченские сандалии, красно-желтый халат, оставлявший руки открытыми до плеч. Расчесанные надвое черные волосы охватывали голову надкрыльями жука. Остроносое, хищное лицо хмурилось.

За Харой следовала Алия, дитя примерно двух лет от роду.

Завидев дочь, Джессика, как всегда, невольно отметила ее сходство с Полом в этом возрасте: тот же серьезный вопрошающий взгляд, те же темные волосы, твердый рот. Были и кое-какие отличия… в том числе и то, что делало Алию несносной, с точки зрения взрослых. Дитя, чуть побольше младенца, держалось со спокойствием и самообладанием, не соответствующими возрасту. Взрослых шокировало, когда она улыбалась тонкой игре слов, касающихся взаимоотношений между полами. Или когда в нетвердом еще лепете ее неокрепшей гортани вдруг улавливали лукавые замечания, которые ну никак не могли принадлежать двухлетнему ребенку.

С преувеличенным вздохом Хара осела на подушки, хмурясь Алие.

Девочка подошла к матери, уселась на подушки и обхватила ее руку. Контакт плоти вновь восстановил ту душевную связь, которая была между ними с самого дня зарождения Алии. Здесь речь была не о мыслях, хотя и мгновения телепатии иногда случались, когда Джессика преобразовывала яд для церемоний, а дочь прикасалась к ней. Это было нечто куда более существенное – мгновенное ощущение единения с другой живой искрой, острое, дурманящее чувство нервного сближения, эмоционально связывавшего их в единое целое.

Джессика приветствовала Хару словами, подобающими в обращении с домочадцами сына:

– Субах уль-кахар, Хара. Хорошо ли провела ночь?

С той же привычной вежливостью та ровным голосом ответила:

– Субах ун-нар. Мне хорошо.

А потом вздохнула.

Джессика чувствовала оживление Алии.

– Гханима моего брата сердится на меня, – отвечала та полумладенческим голосом.

Джессика отметила слово, которым Алия назвала Хару, – гханима. У фрименов слово это означало боевой трофей, используемый отныне не по своему прямому назначению. Например, наконечник копья, который подвесили к шторе в качестве гирьки.

Хара нахмурилась вновь:

– Не пытайся одернуть меня, дитя, я знаю свое место.

– Что ты наделала теперь, Алия? – спросила Джессика.

За девочку ответила Хара:

– Не только отказалась играть с другими, но и отправилась куда не следовало бы.

– Я спряталась за занавесками и следила за родами Субиэй, – сказала Алия. – У нее мальчик, он все кричал, кричал! Такие легкие! И когда он уже накричался…

– Она подошла, тронула его, – перебила Хара, – и он замолчал. Каждый знает, что фрименский младенец должен откричать свое дома, в ситче, чтобы не выдать всех криком во время хаджры.

– Он уже накричался, – отозвалась Алия. – Я просто хотела прикоснуться к искорке его жизни. И все. А когда он почувствовал меня, то не захотел больше кричать.

– Люди опять будут говорить, – сказала Хара.

– А мальчик у Субиэй здоров? – спросила Джессика. Она видела, как обеспокоилась Хара, и недоумевала, в чем причины ее беспокойства.

– Здоровый, лучше не пожелаешь, – ответила Хара. – Все знают, что Алия не причинила ему вреда. И они беспокоились не о том, что она к нему прикасалась. Он сразу обрадовался и затих. Их опять смутила… – Хара передернула плечами.

– Странность моей дочери, – закончила за нее Джессика. – Ведь она говорит о том, чего ей ни помнить, ни знать не положено?

– Ну откуда ей знать, какими были дети на Бела Тегейзе? – взорвалась Хара.

– Но он же просто похож! – отвечала Алия. – Мальчик Субиэй как две капли воды похож на сына Миты перед расставанием…

– Алия! – сказала Джессика. – Я же предупреждала тебя.

– Но, мама, я же видела… это же правда…

Джессика покачала головой, заметив признаки возбуждения на лице Хары. «Кого я родила? – подумала Джессика. – Дочь моя от рождения знала не просто все то, что и я сама… Она знала больше – все, что знали Преподобные Матери в том уходящем в глубь времен коридоре внутри меня».

– И не только ее речи, – сказала Хара, – и эти ее упражнения: сядет, уставится в камень и шевелит одним только мускулом… у носа или на спине… на пальце или…

– Упражнения Дочерей Гессера, – сказала Джессика. – Тебе известно о них, Хара. Разве у моей дочери не может быть подобной наследственности?

– Преподобная Мать, ты знаешь, что для меня все это ничто, – отвечала Хара, – но люди есть люди, и они бормочут… Это опасно. Они говорят, что твоя дочь – демон, что дети отказываются с ней играть, что…

– У нее так мало общего с другими детьми, – отвечала Джессика. – Она не демон! Просто…

– Конечно, она не демон!

Джессика сама удивилась яду в тоне Хары, поглядела на Алию. Та, казалось, углубилась в раздумья… словно чего-то ждала. Джессика вновь обратилась к Харе.

– Я уважаю домочадцев моего сына, – сказала Джессика, почувствовав, как шелохнулась рядом с ней Алия. – Говори прямо, что тебя беспокоит.

– Я не долго еще пробуду в его доме, – отвечала Хара, – я ждала все это время ради своих сыновей… той школы, которую они смогут пройти как сыновья Усула. Это немногое, что я могу им дать, раз всем известно, что я не разделяю ложе с твоим сыном.

И вновь Алия шевельнулась рядом с нею, теплая, полусонная.

– Ты была бы хорошей подругой моему сыну, – сказала Джессика и подумала про себя (эти думы не оставляли ее): «Подругой… не женою». Мысли Джессики устремились прямо к сердцевине событий, вечной теме для разговоров в ситче, начавшихся, когда союз сына с Чани стал очевидным и постоянным, как настоящая женитьба.

«Я люблю Чани», – подумала Джессика и напомнила себе, что долг короля требует, чтобы даже любовь уступала место необходимости.

– Думаешь, я не знаю, что ты наметила для своего сына?

– Что ты имеешь в виду? – требовательным тоном спросила Джессика.

– Ты хочешь, чтобы все племена объединились под рукой Его, – сказала Хара.

– Разве это плохо?

– Это опасно… для него… и Алия – часть этой опасности.

Алия завозилась, усаживаясь поближе к матери, глаза ее теперь внимательно изучали Хару.

– Я следила за вами обеими, – сказала Хара, – когда вы рядом. Алия для меня родная плоть, ведь она сестра тому, кто мне словно брат. И я следила за ней и охраняла ее от самого младенчества, со времени раззии, когда мы укрылись здесь. Разве хоть один ребенок усвоил водную дисциплину раньше ее? И какой еще ребенок впервые заговорил такими словами: «Я люблю тебя, Хара»?

Хара поглядела на Алию:

– Почему, ты думаешь, я терплю ее уколы? Я знаю, что они не со зла.

Алия подняла глаза на мать.

– Да, у меня достаточно разума, Преподобная, – сказала Хара. – И я могла стать сайидиной. И я понимаю, что видят мои глаза.

– Хара. – Джессика передернула плечами. – Не знаю, что сказать тебе. – И удивилась себе самой: слова эти были истиной.

Алия распрямилась, расправила плечи. Джессика почувствовала, что ее ожидание кончилось, ею владела теперь смесь решимости и печали.

– Мы допустили ошибку, – сказала Алия. – Теперь Хара просто необходима нам.

– Все случилось во время обряда семени, – сказала Хара, – когда ты преобразовала Воду Жизни, Преподобная Мать, Алия была уже в твоем чреве.

«Нам необходима Хара», – отметила Джессика.

– Кто еще может успокоить людей, объяснить им, кто я? – спросила Алия.

– И что ты хочешь, чтобы она сделала? – сказала Джессика.

– Она все знает сама, – ответила Алия.

– Я скажу им всю правду, – проговорила Хара. Лицо ее вдруг постарело, оливковую кожу избороздили грустные морщины – ведьма, да и только! – Я скажу им, что Алия – девочка лишь по виду, что она никогда не была маленькой.

Алия покачала головой. Слезы показались на ее щеках. Волну печали, исходящую от девочки, Джессика ощутила, как собственную грусть.

– Я знаю: я просто урод! – прошептала Алия. Горечь взрослой интонации, исходящей из почти младенческого рта, делала эти слова невыносимыми.

– Ты не урод! – отрезала Хара. – Кто осмелился сказать, что ты урод?

И снова Джессика удивилась про себя ярости в тоне Хары и симпатии к девочке. Она понимала – Алия не ошиблась, Хара действительно нужна им. Племя поймет Хару, ее слова и эмоции, ведь было ясно – она любит Алию как собственную дочь.

– Ну, кто это говорил? – повторила Хара. Уголком абы Джессики Алия вытерла слезы.

А потом разгладила смявшуюся ткань и промокшее пятно.

– Значит, и тебе незачем говорить такие слова! – потребовала Хара.

– Да, Хара.

– А теперь, – сказала Хара, – можешь рассказать мне, что с тобой было, и я передам остальным. Рассказывай все.

Алия сглотнула, посмотрела на мать. Джессика кивнула.

– Однажды я проснулась, – начала Алия, – все было, как пробуждение ото сна, только перед этим я не засыпала, я это помнила. Было тепло и темно. И мне было страшно.

Слушая лепечущий детский голосок, Джессика вспоминала тот день, сумрак в громадной пещере.

– И когда я испугалась, – сказала Алия, – то решила бежать, но бежать было некуда. А потом я увидела искорку… ну не совсем увидела, если точно. Просто она была рядом со мной, и я ощущала ее чувства… Она утешала меня, приговаривала, что все будет в порядке. Это была моя мать.

Хара потерла глаза, ободряюще улыбнулась Алие. Глаза фрименки по-дикарски поблескивали, она изо всех сил вслушивалась в слова.

А Джессика подумала: «Как можно знать мысли моей дочери… при ее невероятном опыте и воспитании?»

– И когда я почувствовала себя в безопасности и приободрилась, – рассказывала Алия, – рядом с нами оказалась еще одна искорка… тут все и случилось. Другая искра – это была старая Преподобная Мать. Она… передавала жизни моей матери… все-все… И я была вместе с ними и видела все… полностью. А когда все закончилось и я оказалась там среди остальных… мне потребовалось много времени, чтобы отыскать себя. Их было так много.

– Как жестоко все вышло, – сказала Джессика, – разве можно, чтобы живое существо обретало сознание именно так? Но самое удивительное, что ты смогла воспринять случившееся.

– Ничего другого мне и не оставалось! – сказала Алия. – Я не умела отвергнуть собственное сознание… или спрятать его, или отключить… Все просто шло само собой… все…

– Мы не знали, – пробормотала Хара. – Когда мы дали твоей матери Воду, чтобы преобразовать, мы не знали, что ты уже существуешь в ее недрах.

– Не печалься об этом, Хара, – сказала Алия. – И мне тоже не следует грустить. В конце концов, у нас есть и повод для радости: я – тоже Преподобная Мать, значит, у племени две Препо…

Она умолкла, прислушиваясь.

Откинувшись спиной на подушку, Хара поглядела на Алию, потом на Джессику.

– Разве ты не догадывалась? – спросила Джессика.

– Тише, – шепнула Алия.

Вдалеке, за отделявшими их от коридора занавесками, послышались громкие, протяжные крики. Певучие крики становились все громче, теперь можно было различить и слова: «Йа! Йа! Йом! Йа! Йа! Йом! My зейн, уаллах! Йа! Йа! Йом! My зейн, уаллах!»

Распевавшие вошли в ситч снаружи, их крики постепенно удалялись.

Когда стало достаточно тихо, Джессика начала обряд, и печаль слышалась в ее голосе:

– Это было в апреле на Бела Тегейзе, был Рамадан.

– Моя семья сидела в дворике, у бассейна, – продолжила Хара, – а воздух был влажен от капель фонтана. Дерево портигалс было рядом, с круглой кроной, темно-зеленое. А в корзине был миш-миш, и баклава, и кувшинчики с ливаном – добрая снедь и питье. И был мир и в наших домах, и в садах. Мир во всей земле.

– И жизнь была исполнена счастья, но явились налетчики, – сказала Алия.

– От криков друзей кровь застывала в жилах, – сказала Джессика. Воспоминания о тех днях, что были унаследованы ею, ожили в ее душе.

– «Ла-ла-ла», – рыдали женщины, – продолжила Хара.

– Налетчики ворвались через муштамаль. Они ринулись к нам; с ножей, что забрали жизни наших мужчин, капала кровь.

Все трое приумолкли. Как все в ситче в этот момент, они вспоминали, не давая улечься горю.

Наконец Хара произнесла ритуальную фразу, завершавшую обряд, придав словам жестокость, непривычную еще для Джессики.

– Никогда не простим, никогда не забудем, – сказала Хара.

В задумчивой тишине, наступившей после этих слов, они услышали бормотание, шорох многих одеяний. Джессика почувствовала, что кто-то остановился возле входа в ее покои.

– Преподобная Мать?

Раздался женский голос, Джессика узнала ее – Тартар, одна из женщин Стилгара.

– Что случилось, Тартар?

– Неприятности, Преподобная Мать!

Со внезапно замеревшим от страха сердцем Джессика выдохнула:

– Пол…

Тартар отодвинула занавески, вступила в комнату. Джессика успела заметить, что передняя уже забита людьми, потом занавеси упали. Она поглядела на Тартар – невысокую женщину в черном платье с красной вышивкой – та не отводила своих синих глаз от Джессики, на ноздрях изящного носа виднелись мозоли от фильтров.

– В чем дело? – волновалась Джессика.

– Из песка пришло слово, – сказала Тартар. – Делатель проверяет Усула… это случится сегодня. Молодежь уверяет, что неудачи не может быть и к ночи твой сын станет наездником. Молодежь собирается для раззии. Они отправятся на север, навстречу Усулу. И собираются поднять там шум. Они хотят заставить его вызвать Стилгара и возглавить все племена.

«Собирать воду, засаживать дюны, медленно, но верно преобразовывать собственный мир… Теперь им мало, – думала Джессика, – легких набегов, результат которых известен заранее… теперь им этого мало… Мы вышколили их. Они ощутили собственную силу и рвутся в бой».

Переминаясь с ноги на ногу, Тартар кашлянула.

«Осторожность и ожидание необходимы, – думала Джессика, – но они разочаровывают. Слишком долгое ожидание – не в нашу пользу. Если оно затянется, мы потеряем чувство цели».

– Молодежь говорит, если Усул не вызовет Стилгара, значит, он боится его, – сказала Тартар, потупив взгляд.

– Да, это так, – пробормотала Джессика, подумав: «Я предвидела этот день, и Стилгар тоже».

Тартар вновь откашлялась.

– Так говорит даже Шоаб – брат мой. Они не позволят Усулу уклониться.

«Значит, пришло время, – подумала Джессика. – Полу придется улаживать все самому, Преподобная Мать не смеет вмешиваться в вопросы преемственности власти».

Отпустив руку матери, Алия сказала:

– Я пойду вместе с Тартар, послушаю молодых. Быть может, найдется способ избежать поединка.

Не отводя глаз от Тартар, Джессика ответила Алие:

– Ступай, дай мне знать сразу же, как только что-нибудь разузнаешь сама.

– Преподобная Мать, мы не хотим этого, – сказала Тартар.

– И мы, – согласилась Джессика, – племени нужны все его силы. – Она поглядела на Хару. – Ты пойдешь с ними?

Хара ответила на невысказанный вопрос:

– Тартар не позволит, чтобы Алию обидели. Скоро мы с ней будем женами одного мужчины. Мы говорили уже, Тартар и я. – Хара поглядела на Тартар, потом на Джессику. – Мы понимаем друг друга.

Тартар протянула руку Алие и сказала:

– Придется поторопиться, молодежь уже собралась.

Они протиснулись через тяжелые занавеси, рука девочки была в руке невысокой женщины, но предводительствовала малышка.

– Если Пол-Муад'Диб зарежет Стилгара, это будет во вред племени, – сказала Хара. – Раньше власть всегда передавалась таким путем, но времена изменились.

– И для тебя тоже, – заметила Джессика.

– Не думай, что я сомневаюсь в исходе поединка, – произнесла Хара. – Усул не может проиграть его.

– Именно об этом я и хотела сказать, – проговорила Джессика.

– Ты думаешь, мною движет собственный интерес, – сказала Хара. Она качнула головой, водные кольца на шее звякнули. – Как ты ошибаешься… Может быть, ты считаешь еще, что я до сих пор не примирилась с тем, что не меня выбрал Усул, и я ревную к Чани?

– Ты выбрала сама свою долю, – ответила Джессика.

– Мне жаль Чани, – сказала Хара.

Джессика насторожилась:

– Что ты имеешь в виду?

– Я знаю: ты считаешь, – продолжала Хара, – что Чани не подходит в жены твоему сыну.

Успокоившись, Джессика откинулась на подушки, пожала плечами:

– Хорошо, пусть и так…

– Возможно, ты и права, – сказала Хара, – и в этом у тебя есть неожиданная союзница – сама Чани. Она хочет для себя лишь того, что нужно Ему.

Джессика проглотила внезапно вставший в горле комок:

– Чани очень дорога мне. Она может не…

– Что-то у тебя ковры запылились, – сказала Хара, пряча глаза от Джессики. – Здесь все время толкутся люди. Надо бы чистить их почаще.

В рамках ортодоксальной религии невозможно избежать влияния политики. Борьба группировок пронизывает в ортодоксальном обществе все: обучение, воспитание, дисциплину. И настает момент, когда давление этих факторов ставит лидеров такого общества перед выбором: предаться ли оппортунизму, но сохранить за собой власть, или рисковать собственной жизнью ради ортодоксальной этики.

Пол ожидал на гребне, чуть в стороне от линии движения гиганта. «С нетерпением, не с ужасом, простительным для контрабандиста, буду я ждать, – напоминал он себе. – Я стану частью пустыни».

Колоссальный червь был уже рядом, в нескольких минутах, наполняя воздух шипением раздвигаемого песка. Громадные зубы в округлой зияющей пасти поблескивали лепестками гигантского цветка. Запах специи наполнял все вокруг.

Конденскостюм, казалось, стал второй кожей на теле Пола, а нософильтров, дыхательной маски он уже почти и не ощущал. Сказывалась школа Стилгара, долгие утомительные тренировки в песках.

«На сколько следует отступать от приближающегося делателя, если стоишь на гравийном песке?» – спрашивал его Стилгар.

Ответ Пола был точен: «Отступлю на полметра на каждый метр диаметра».

«А зачем?»

«Чтобы не затянуло внутрь при его приближении и можно было успеть добежать и взобраться на него».

«Ты ездил на маленьких, которых разводят, чтобы получать семя и Воду Жизни, – говорил Стилгар. – Но из пустыни на твой зов придет дикий делатель, состарившийся в песках. Такого следует уважать».

Глубокое уханье колотушки утонуло в шипении… червь приближался. Пол глубоко дышал, запах горных пород проникал и сквозь фильтры. Дикий делатель, состарившийся в пустыне, надвигался почти прямо на него. Передние сегменты отбрасывали вперед песчаную волну, что вот-вот должна поглотить его по колено.

«Ну, ближе, ближе, чудная тварь, – думал он. – Ближе. Я зову тебя. Ты слышишь. Ты слышишь!»

Волна песка приподняла его ноги. Пыль окутала с головой. Покачнувшись, он устоял, не замечая теперь ничего, кроме движущейся мимо в пылевых вихрях округлой стены, сегментированного утеса. На шкуре чудовища отчетливо проступали границы сегментов.

Пол поднял крюки. Оглядел их, рванулся к скользящему боку. Прыгнул вперед. Зацепился. Крюки держали. Ухватившись руками, он ступил на крутой бок. Именно сейчас проверялась его выучка. Если он поставил крюки правильно, у переднего края сегмента, и приоткрыл его, червь не повалится набок, затягивая его в песок.

Движение червя замедлялось. Он проутюжил место, где только что была колотушка, ритмичный стук умолк. Червь стал медленно поворачиваться набок… вверх… вверх, унося докучливые колючки и Пола вместе с открывшейся нежной кожей между сегментами подальше от песка.

Пол обнаружил, что оказался теперь прямо сверху, на черве. Его охватило радостное возбуждение, он оглядывал пустыню, словно повелитель. Вдруг ему захотелось прыгать, продемонстрировать свою власть над чудовищем, развернуть его в обратную сторону.

И в этот момент он сразу же понял, почему Стилгар столько рассказывал ему об опрометчивых молодых людях, пускавшихся в пляс на спинах гигантов, встававших на руки, отрывая сразу оба крюка и вставляя их обратно, прежде чем червь успевал среагировать.

Оставив один крюк на месте, Пол отцепил другой и перенес его ниже. Опробовав его и убедившись, что все в порядке, он отцепил первый и перенес его еще ниже. Делатель повернул и послушно покатил в сторону, вздымая мучнистый песок, туда, где ждали остальные.

Пол видел, как они карабкались вверх, помогая себе крючьями, тщательно избегая чувствительных краев сегмента. Потом все выстроились за его спиной в три ряда, держась за крючья. Стилгар перешел к нему, проверил, как зацеплены его крюки, поглядел на улыбающееся лицо Пола.

– Сумел, значит, – зычно гаркнул Стилгар, перекрывая шипение песка. – Так считаешь? Сумел и все? – Он выпрямился. – Так я тебе скажу, что ты сделал все очень посредственно. С этим и двенадцатилетний мальчишка справился бы лучше тебя. Слева от тебя были барабанные пески. Куда бы ты девался, если бы червь повернул в эту сторону?

Улыбка соскользнула с лица Пола.

– Я видел барабанные пески.

– Тогда почему же не просигналил, чтобы кто-нибудь из нас подстраховал тебя? Такие вещи делаются даже на испытаниях.

Пол молча сглотнул слюну, подставил лицо ветру.

– Думаешь, я напрасно говорю это тебе именно сейчас? – сказал Стилгар. – Это моя обязанность. Я думаю о твоей ценности для племени. Ступи ты на барабанные пески – и все… Делатель повернул бы прямо на тебя.

Невзирая на гнев, Пол понимал, что Стилгар прав. Но потребовалась вся его тренировка и, быть может, целая минута, чтобы он восстановил спокойствие.

– Я виноват, – произнес он. – Это более не повторится.

– В сложном положении тебя всегда должен кто-нибудь подстраховать, если ты вдруг не справишься с червем, – продолжил Стилгар. – Помни, мы всегда работаем вместе. И тогда мы спокойны. Ну как? Работаем вместе?

Он хлопнул Пола по плечу.

– Вместе, – согласился Пол.

– А теперь, – отрывисто сказал Стилгар, – покажи мне, как ты умеешь управляться с делателем. На какой мы стороне?

Пол пригляделся к виду и размеру чешуй. Справа они были крупнее, слева становились помельче. Он знал, что каждый червь предпочитает ползать какой-то стороной вверх. С возрастом они уже иначе и не ползали, и нижние чешуи становились крупнее и глаже. Так что, где верх, а где низ, легко было определить просто по размеру чешуй. Перемещая крюки, Пол шагнул налево, дал знак стоящим сбоку открыть сегменты и повернуть. Потом подозвал из цепочки двоих рулевых, велел им стать спереди.

– Аш! Хай-й-й-йох! – выкрикнул он традиционный клич. Левый рулевой раскрыл ближайший сегмент.

Делатель описал величественную дугу, чтобы защитить открытый сегмент. Когда он полностью развернулся и голова его обратилась к югу, Пол громко крикнул:

– Гейрат!

Рулевой выпустил сегмент. Делатель направился прямо.

Стилгар сказал:

– Недурно, Пол-Муад'Диб! Если хорошенько потренироваться, из тебя еще может получиться наездник.

Пол нахмурился и подумал: «Разве не я первым оседлал гиганта?»

Но позади вдруг рассмеялись, а потом несколько раз дружно выкрикнули:

– Муад'Диб! Муад'Диб! Муад'Диб! Муад'Диб!

Где-то вдали послышались глухие удары – это погонщики заколотили стрекалами по хвостовым сегментам. Червь набирал скорость. Одеяния фрименов полоскались на ветру. Скрежет, сопровождавший их передвижение, усилился.

Пол оглянулся назад, увидел лицо Чани.

Не отводя от нее глаз, он спросил Стилгара:

– Ну, Стил, значит, я наездник?

– Хал йом! Сегодня ты наездник!

– Значит, я могу выбирать, куда ехать?

– Таков наш обычай.

– Да, и еще: я – фримен, что родился сегодня в эрге Хаббанья. Я не жил до этого дня. Я был доселе младенцем.

– Ну не совсем так, – отозвался Стилгар, затягивая капюшон потуже, ветер оттопыривал его.

– Но мир был отгорожен от меня пробкой, и сегодня этой пробки не стало.

– Ее не стало.

– Тогда, Стилгар, я отправлюсь на юг… на двадцать колотушек. Я хочу увидеть землю, которую мы создаем, – до сих пор я видел ее только чужими глазами.

«А еще я увижу сына и всю свою семью, – думал он. – Теперь мне нужно время, чтобы осмыслить будущее, которое представляется мне прошлым. Приближается смерть, и, если я не смогу предотвратить ее, Вселенная потеряет разум».

Ровным, испытующим взглядом Стилгар поглядел на него. Но Пол уже отвернулся от Чани, ее лицо оживилось, позади в отряде чувствовалось возбуждение.

– Люди хотят, чтобы ты возглавил набег в харконненские низины, – сказал Стилгар, – до них не более одной колотушки.

– Фидайины не раз бывали со мною в набегах, – сказал Пол, – много набегов предстоит нам еще, пока хотя бы один из людей Харконнена дышит воздухом Арракиса.

Стилгар все глядел на него, и Пол почувствовал, что происходящее тот видит совсем по-другому, вспоминая, каким путем стал вожаком в ситче Табр, а после смерти Лайета-Кайнса предводителем совета вожаков.

«Он слышал, что молодые фримены волнуются», – подумал Пол.

– Ты хочешь собрать предводителей? – спросил Стилгар.

У молодежи горели глаза. Покачиваясь на ходу, все внимательно слушали. И Пол видел беспокойство в глазах Чани, тревожно переводившей взгляд от Стилгара, ее дяди, на Муад'Диба, ее мужчину.

– Ты даже не догадываешься, Стил, чего я хочу, – сказал Пол.

Он думал: «Отступать нельзя. Я должен взять власть над этим народом».

– Сегодня ты – мудир наездников, – сказал Стилгар холодным тоном, – как используешь ты свою власть?

«Теперь мне нужно время расслабиться, время поразмыслить с холодной головой», – думал Пол.

– Мы едем на юг, – сказал он.

– Даже если, когда закончится день, я скажу поворачивать на север?

– Едем на юг, – повторил Пол.

С чувством отрешенного достоинства Стилгар оправил одеяние:

– Съезд будет, – объявил он. – Я разошлю вести.

«Он думал, что я вызову его, – размышлял Пол, – и знает, что не сумеет выстоять».

Он понимал: ничто не заставит его свернуть с выбранного пути. Буря приближалась, и нельзя было покидать то место, которое вскоре станет ее центром. Грозу можно было остановить, но лишь оказавшись в самом сердце событий.

«Я не стану вызывать его на поединок, если это возможно, – думал он, – если бы только существовал иной способ предотвратить джихад…»

– Для ужина и молитвы остановимся в Птичьей пещере под хребтом Хаббанья, – сказал Стилгар, удерживаясь за один крюк на колышущейся туше делателя, и махнул рукой в сторону выраставшей из песков низкой скальной гряды.

Пол поглядел на утес, поверхность его была покрыта словно бы окаменевшими волнами. Ни клочка зелени, ни случайного цветка не смягчало его поверхности. А за ним простиралась дорога к южной пустыне по меньшей мере на десять дней и ночей, если торопить делателей.

Двадцать колотушек.

Дорога уводила их из пределов досягаемости харконненских патрулей. Он знал, как это будет. Видел уже. Настанет день, когда на горизонте появится пятнышко, небольшое, словно не на самом деле, а в мечтах… и там будет ситч.

– Такое решение устраивает Муад'Диба? – спросил Стилгар.

Легчайший сарказм позволил он себе в этих словах, но уши фрименов, что безошибочно различают оттенки в птичьих криках и в свистящем голоске сайелаго, сарказм уловили и ждали теперь, как отреагирует Пол.

– Стилгар слышал, как я присягал на верность ему вместе с фидайинами, – ответил Пол, – мои смертники знают: я говорил с уважением. Разве Стилгар сомневается в этом?

В голосе Пола слышалась настоящая боль. Уловив ее, Стилгар потупил глаза.

– Усула, брата моего по ситчу, я знаю и не сомневаюсь в нем, – произнес он, – но ты еще и Пол-Муад'Диб Атрейдес, герцог, и Лисан аль-Гаиб, Голос Извне, а этих людей я даже не знаю.

Следя за вырастающим из песка хребтом Хаббанья, Пол отвернулся. Делатель под ним не ослабевал и охотно двигался вперед. Он увезет их раза в два дальше, чем любой червь, о котором было известно фрименам. Он знал это. И лишь в детских сказках можно было отыскать делателя под пару этому старику-пустынножителю. «Возникает еще одна легенда», – подумал Пол.

На плечо его легла рука.

Пол глянул на нее, перевел глаза выше, на темные глаза Стилгара в щели между нософильтрами и капюшоном конденскостюма.

– Тот, кто был предводителем в ситче Табр до меня, – сказал Стилгар, – был моим другом. Мы разделяли с ним опасности. И он был обязан мне жизнью… не однажды… и я ему.

– Я твой друг, Стилгар, – сказал Пол.

– В этом никто не сомневается, – сказал Стилгар, убирая руку. Он повел плечами. – Таков обычай.

Пол понимал, что Стилгар слишком уж фримен и не видит иной дороги. Здесь было принято, чтобы претендент получал власть или из мертвых рук предшественника, либо после кровавой схватки сильнейших, если тот погибал в пустыне. Так стал наибом и сам Стилгар.

– Этого делателя следует оставить в глубоком песке, – сказал Пол.

– Да, – согласился Стилгар, – отсюда до пещеры можно дойти пешком.

– Мы достаточно долго едем на нем, он должен зарыться вглубь и отдыхать не менее дня.

– Ты сегодня мудир песчаных наездников, – согласился Стилгар. – Скажи, когда же… – Он умолк, вглядываясь в небо на востоке.

Пол обернулся. В голубой дымке, которой специя окрасила его глаза, на темной глубокой лазури неба вдали мельтешила какая-то мошка.

Орнитоптер!

– Небольшой топтер, – согласился Стилгар.

– Не разведчик ли? – сказал Пол. – Как ты думаешь, нас заметили?

– На таком расстоянии мы для них ничто, лишь червь на поверхности, – ответил Стилгар и махнул левой рукой. – Вниз, живо, рассейтесь по песку.

Отряд начал спускаться, укрытые плащами фигуры терялись среди песка. Пол заметил, где скользнула вниз Чани. Наконец на черве остались лишь он и Стилгар.

– Первый вверх, последний вниз, – произнес Пол.

Стилгар кивнул, помогая себе крючьями, сбежал по крутому боку и спрыгнул в песок.

Дождавшись, пока делатель уберется подальше от места, где спрыгнул отряд, Пол отпустил крючья. Если червь еще не полностью выдохся, это был опасный момент.

Избавившись от пассажиров и крючьев, гигантский червь начал зарываться в песок. Пол легко побежал по его широкой спине, тщательно выбрал момент и соскочил. Спрыгнув, он бросился на поверхность дюны, покатился по ней, как его учили, и нырнул под осыпающийся гребень.

А теперь… ждать.

Чуть повернув голову, Пол поглядел через щелочку под капюшоном на небо. Остальные, можно было не сомневаться, сейчас делали то же самое. Шум крыльев он услышал раньше, чем увидел их биение. Шелестя двигателями в гондолах, аппарат промелькнул над пустыней и по широкой дуге отправился дальше, к скалам.

«Без опознавательных знаков», – отметил про себя Пол.

Аппарат канул за хребет Хаббанья.

Птичий крик огласил пустыню. Ему ответил другой.

Стряхнув с себя песок, Пол поднялся на вершину дюны. Позади цепочкой рассыпались остальные. Пол разглядел фигуры Стилгара и Чани.

Стилгар махнул в сторону хребта. Они вновь собрались и направились по песку, ломаным шагом, что не привлечет внимания делателя. Наконец по плотному песку у гребня дюны Стилгар подошел к Полу.

– Контрабандисты, – заметил он.

– Похоже, – согласился Пол, – но слишком уж глубоко они забрались в пустыню.

– И у них есть сложности с патрулями, – сказал Стилгар.

– Если они добрались сюда, что мешает им отправиться дальше? – спросил Пол.

– Именно.

– И если они заберутся поглубже на юг и увидят там то, что не следует видеть чужим, добром это не кончится. Контрабандисты торгуют и информацией.

– По-твоему, они ищут здесь специю, так? – сказал Стилгар.

– Поблизости болтается крыло, и краулер ждет его, – сказал Пол. – У нас есть специя. Надо вылить ее на песок и на эту наживку ловить контрабандистов. Следует дать им понять, что это наша земля, к тому же нашим надо попрактиковаться с новым оружием.

– Вот это – речь Усула, – сказал Стилгар, – это слова фримена.

«Но Усулу-то и принимать эти решения, что откроют дорогу страшному предназначению», – подумал Пол.

Близилась буря.

Если религия связала в единое целое долг и закон, человек никогда не обретет самосознания, не почувствует себя личностью. Он не станет самостоятельным.

Каргон с краулером контрабандистов, окруженный орнитоптерами эскорта, вынырнул из-за вершин дюн словно пчелиная матка со свитой. Маленький рой искусственных насекомых направлялся к одному из хребтов, невысокими гребнями поднимавшемуся со дна пустыни. Песок со склонов был начисто сметен недавней бурей.

В рубке фабрики Гарни Холлик склонился вперед, подрегулировал масляные линзы бинокля и внимательно поглядел вниз. За низким хребтом темнело пятно. Оно могло оказаться выбросом специи, и он передал приказ висевшему над головой орнитоптеру разведать обстановку.

Подтверждая получение приказа, топтер качнул крыльями. Вырвавшись из роя, он заспешил к темному пятну на песке и принялся обследовать его, опустив детекторы почти до уровня грунта.

И тотчас взмахом крыльев и виражом дал понять всем на краулере, что специя обнаружена.

Гарни отложил бинокль, понимая, что сигнал, конечно, заметили. Место ему нравилось. Хребет создавал какую-то видимость безопасности. Они углубились в пустыню, нападение маловероятно… но все же. Гарни просигналил экипажам рассыпаться под хребтом, осмотреть его и занять посты, но пониже, чтобы детекторы не выдали их издалека Харконненам.

«Едва ли, конечно, харконненские солдаты так далеко заберутся на юг, – думал он. – Земля эта все еще принадлежит фрименам».

Гарни проверил оружие, в очередной раз ругнул судьбу, не позволявшую здесь пользоваться силовыми щитами. Приходилось любыми способами отделываться от всего, что могло бы привлечь внимание червя. Оглядев место, он потер шрам от чернильной лозы на челюсти и решил, что безопаснее будет отправить разведывательную партию вдоль хребта. Какая предосторожность покажется излишней, если фримены и сардаукары вцепились друг другу в глотку по всей планете?

Впрочем, сейчас его волновали фримены. Откупаться от них специей было бесполезно, и, если нога твоя случайно попадала в места, где, по их мнению, чужакам бывать не следовало, фримены становились сущими дьяволами. А в последнее время они стали еще хитрее…

Изворотливость и находчивость этих туземцев в бою начинала раздражать Гарни. Военной подготовке их можно было только завидовать, а ведь его самого учили опытнейшие бойцы Вселенной, закаленные в таких битвах, в которых могли уцелеть только сильнейшие и искуснейшие.

И вновь Гарни поглядел вниз, удивляясь своему беспокойству. Быть может, причиной его был червь, которого они видели… пусть и с другой стороны хребта.

В рубку просунулась голова – командир фабрики, одноглазый и бородатый старый пират с белыми зубами, как и у всех, кто принимает специю.

– Похоже, богатое пятно, сир, – сказал он. – Садимся?

– Спуститесь у края хребта, – приказал Гарни, – я высажусь со своими людьми, а вы покатите прямо к специевому пятну. Хочу поглядеть эти скалы.

– Есть.

– В случае неприятностей, – сказал Гарни, – спасайте фабрику, мы поднимемся в топтерах.

Командир краулера отсалютовал:

– Есть, сир, – и нырнул обратно в люк.

Гарни снова оглядел горизонт. Приходилось считаться с возможностью встречи с фрименами, а они, уж несомненно, решат, что он вторгся в их владения. Фримены постоянно беспокоили его – их упорство в бою и непредсказуемость действий. Впрочем, работенка эта в любое время была беспокойной, но выгодной… и весьма. Тревожило его и то, что нельзя поднять споттер выше. А необходимость хранить радиомолчание усугубляла нелегкое чувство.

Каргон с краулером повернул, начал спускаться, скользнул к сухому откосу, трапы коснулись песка.

Гарни открыл колпак рубки, отстегнул ремни.

Фабрика едва замерла, а он уже был снаружи, захлопнул за собой дверцу, переступил поручни страховочной сетки и спрыгнул на песок. Пятеро из его личной охраны выскочили из носового люка следом за ним. Остальные принялись отцеплять фабрику от крыла. Освободившись, каргон взмыл вверх и пошел описывать невысокие круги над краулером.

Он сразу же взревел двигателями, направляясь к темному пятну специи на песке. Рядом опустился топтер, другой, и из них посыпались люди. Высадив взвод, аппараты взмыли и зависли над головой.

Гарни расслабил мышцы под гладкой кожей конденскостюма, потянулся. Маску он не стал застегивать: пусть испаряется влага, но так можно громче кричать, отдавая приказы. Он полез вверх по скалам, оглядывая местность; под ногами похрустывали галька и гравийный песок, вовсю пахло специей.

«Неплохое место для опорной базы, – подумал он, – было бы разумно укрыть здесь кое-какие припасы».

Он оглянулся на растянувшуюся за его спиной цепочку. Хорошие люди, даже те новички, кого еще не приходилось проверять в деле. Им не нужно постоянно объяснять, что делать. Воздух и не дрогнет – щитов нет ни на ком. В его отряде нет трусов, что потащат щиты в пустыню, забывая про червей.

С невысокой вершины Гарни видел пятно специи в полукилометре, краулер как раз подползал к ближнему краю. Он поглядел на воздушный эскорт, проверил высоту… нормально, не слишком высоко. Кивнув самому себе, он вновь направился в гору.

И тут хребет словно взорвался.

Двенадцать огненных полос взмыли в небо к зависшим топтерам и крылу. Со стороны краулера донесся скрежет металла, на скалах вдруг, откуда ни возьмись, появились воины в капюшонах.

Гарни успел только подумать: «Клянусь рогами Великой Матери! Ракеты! Они осмелились применить ракеты!»

А потом перед ним оказалась согнувшаяся в боевой стойке фигура в капюшоне, в руке воина был наготове крис. По бокам еще двое возникли на скалах. Лишь глаза в щели между капюшоном и песочного цвета бурнусом видел Гарни, но и поза, и манера держаться говорили, что перед ним не новичок. И глаза были сплошь синие – глаза фримена глубокой пустыни.

Опуская руку к собственному ножу, Гарни не отводил глаз от ножа противника. Раз они осмеливались пользоваться ракетами, значит, у них было и другое метательное оружие. Следовало быть настороже. По звукам он мог понять, что сбита, по крайней мере, часть его крылатого эскорта. Позади уже тяжело сопели в рукопашной бойне.

Взгляд воина, что был перед ним, проследовал за движением руки Гарни… Твердо взглянув ему прямо в глаза, фримен произнес:

– Оставь нож на месте, Гарни Холлик…

Гарни заколебался, голос показался ему странно знакомым.

– Ты знаешь мое имя? – спросил он.

– Нам с тобой, Гарни, при встрече не нужны ножи, – ответил мужчина. Он выпрямился, убрал нож под одеяние, в ножны. – Прикажи своим людям прекратить бесполезное сопротивление.

Откинув назад капюшон, мужчина отвел от лица фильтр.

Потрясенный Гарни замер. Сперва ему показалось, что перед ним из небытия восстал призрак герцога Лето Атрейдеса. Наконец он понял.

– Пол, – прошептал он и громко сказал: – Пол, это ты?

– Разве ты не веришь собственным глазам? – спросил Пол.

– Но ведь все уверяли, что ты мертв, – выдохнул Гарни, сделав полшага вперед.

– Прикажи своим сдаться, – сказал Пол, махнув вниз, к границе скал и песка. Гарни нерешительно обернулся, боясь отвести взгляд от Пола. Сопротивления почти не было. Со всех сторон их окружили пустынные воины в своих капюшонах. По крыше умолкшей фабрики-краулера разгуливали фримены. Летательных аппаратов над головой не было видно.

– Прекратите сопротивление! – заорал Гарни. Он сложил руки воронкой, чтоб стало слышнее. – Я – Гарни Холлик! Прекратите сопротивление!

Пары бойцов медленно, осторожно расходились. Удивленные лица повернулись к нему.

– Это друзья! – крикнул Гарни.

– Тоже мне, друзья, – громко откликнулся кто-то, – перерезали половину наших!

– Это ошибка, – сказал Гарни, – не добавляйте новых жертв.

Он повернулся к Полу, взглянул в его синие-синие, фрименские глаза.

На губах Пола играла улыбка, но жесткий взгляд напомнил Гарни взгляд старого герцога, деда Пола. Было и кое-что новое для Атрейдеса: иссохшая кожа, расчетливые глаза, за которыми угадывалась привычка «взвешивать» каждый из окружающих его предметов.

– А говорили, что ты умер, – повторил Гарни.

– Так было безопаснее для нас, – ответил Пол.

В этих словах Гарни услышал извинение – другого не будет – за то, что его бросили одного, без поддержки, заставили поверить, что его юный герцог, его друг – мертв. Он подумал: «А осталось ли в этом воине хоть что-то от мальчика, которого я учил бою?»

Пол шагнул вперед, глаза его потемнели:

– Гарни…

Все случилось само собой – они обнимались, хлопали друг друга по спине… Действительно, живое тело!

– Ну, молодец! Ну, молодец! – твердил Холлик.

Пол отзывался:

– Гарни, ай да старина! Старина Гарни!

Наконец они слегка отступили, поглядели друг на друга. Гарни глубоко вздохнул:

– Так вот откуда у фрименов эта боевая мудрость! Мне следовало бы догадаться. Они все время поступают так, как сделал бы я сам. Если бы только знать… – Он покачал головой. – Если бы ты, мальчик, просто переслал мне весть. Ничего бы не остановило меня. Я прибежал бы сразу и…

Взгляд Пола заставил его умолкнуть – твердый взвешивающий взгляд. Гарни вздохнул:

– Конечно же, нашлись бы и такие, кому стало бы любопытно, куда это сломя голову помчался Гарни Холлик, и не все ограничились бы только вопросами. Им потребовались бы и ответы.

Пол кивнул, оглядел обступивших фрименов: на лицах фидайинов читалось любопытство. Он вновь перевел взгляд от собственных смертников на Гарни. В этой встрече он видел добрый знак, она сулила хорошее будущее. Это увеличивало радость.

«Если со мной будет Гарни…»

Пол взглянул вниз, за спины фидайинов, на оставшихся в живых контрабандистов.

– За кого твои люди, Гарни? – спросил он.

– Все они – контрабандисты, – отвечал тот, – они за выгоду – где она есть.

– В нашем деле трудно найти выгоду, – отвечал Пол, уловив еле заметные движения пальцев на правой руке Гарни, старинный кодовый сигнал Атрейдесов, означавший, что среди контрабандистов были люди, которых следовало опасаться.

Прикоснувшись к губе, он дал понять, что заметил сигнал. Оглядел стоявших поодаль на скалах фрименов. Взгляд его упал на Стилгара. Воспоминание о его еще неясной судьбе несколько охладило оживление Пола.

– Стилгар, – сказал он. – Это Гарни Холлик, о котором я тебе говорил. Один из мастеров боя, что служили у отца, мой учитель и старый друг. Ему можно доверять полностью.

– Я слышал, – ответил Стилгар, – ты его герцог.

Пол поглядел на его профиль, темневший на фоне камней, задумался на мгновение. Что заставило Стилгара сказать именно эти слова? Ты его герцог. Что-то в интонации Стилгара, какой-то едва уловимый оттенок намекал, что сказать он хотел иное. И так это не было похоже на Стилгара, предводителя Вольного народа, никогда не скрывавшего мыслей!

«Мой герцог! – подумал Гарни, по-новому оглядев Пола. – Да, Лето мертв, и титул теперь лег на плечи Пола».

И вся эта фрименская война на Арракисе начала приобретать у него в голове совершенно иной облик. Мой герцог! Давно отмерший кусок его души стал оживать. Только частью сознания воспринял он приказ Пола разоружить контрабандистов и допросить.

Полностью смысл приказа дошел до него с опозданием, когда кое-кто из его людей начал протестовать. Он покачал головой, стремительно обернулся.

– Вы что, оглохли? – отрезал он. – Это законный правитель – герцог Арракиса. Повинуйтесь его приказу!

Не скрывая недовольства, контрабандисты подчинились.

Пол подошел к Холлику и негромко произнес:

– Гарни, я не ожидал, что в эту ловушку попадешь именно ты.

– Я полностью одурачен, – сказал Гарни. – Держу пари, это пятно специи не толще песчинки – наживка, и ничего более.

– Считай, что пари ты выиграл, – ответил Пол. Он поглядел вниз, на сдававших оружие контрабандистов. – В твоем экипаже есть еще кто-нибудь из людей моего отца?

– Никого. Все разбежались. Кое-кто зацепился среди вольных торговцев. А большая часть потратила весь заработок, чтобы только убраться отсюда.

– Но ты остался.

– Я остался.

– Из-за Раббана, – констатировал Пол.

– Я было решил, что кроме мести у меня уже ничего нет.

Странный отрывистый крик прозвучал с вершины хребта. Поглядев вверх, Гарни заметил взмахивающего платком фримена.

– Приближается делатель, – сказал Пол. Он поднялся на вершину, Гарни последовал за ним, вдвоем они поглядели на юго-запад. Вздымаемая червем гора была уже неподалеку. Пылящий след прорезал дюны.

– Довольно большой, – кивнул Пол.

Фабрика-краулер внизу лязгнула, медленно развернулась, словно гигантское насекомое, и направилась к скалам.

– Жаль, что не уцелел каргон, – заметил Пол.

Гарни поглядел на него, потом на дымящиеся обломки в пустыне, куда рухнуло крыло и топтеры, сбитые ракетами фрименов. Вдруг ему стало жаль тех людей, что погибли там… его людей, и он сказал:

– А вот отец твой более жалел бы о погибших людях.

Пол сурово поглядел на него, потом, опустив взгляд, произнес:

– Это были твои друзья, Гарни. Понимаю. Но для нас вы – бродяги, которые могли подглядеть, что не следовало бы. Пойми это.

– Прекрасно понимаю, – ответил Гарни, – и с нетерпением хочу увидеть то, о чем мне не следует знать.

Подняв глаза, Пол заметил хорошо знакомую волчью улыбку на лице Гарни, натянувшийся на челюсти шрам.

Гарни кивнул вниз, на пустыню, где рассы́пались занимавшиеся своим делом фримены. Его явно удивляло, что никто и не думает беспокоиться, хотя червь приближался.

В дюнах, за пятном, что-то гулко заухало, звук, казалось, сотрясал почву под ногами стоящих. Гарни видел, как выстроились фримены на пути червя.

Червь вынырнул из песков, словно гигантская рыба, перебирая кольцами. Буквально секунда, и, как прекрасно было видно Гарни с этой высокой точки, на черве прыжком оказался первый фримен и развернул его в обратную сторону. За наездником на чешуйчатый поблескивающий бок последовали остальные.

– Ну хотя бы этого тебе не положено видеть, – произнес Пол.

– Слышал я кое-что, слухи и россказни, – удивился Холлик, – но поверить в такое нелегко, пока не увидишь своими глазами. – Он покачал головой. – Этих чудовищ боится весь Арракис, а для вас они – верховые животные.

– Ты помнишь, отец говорил о пустынной силе, – сказал Пол. – Вот она. Поверхность планеты принадлежит нам. И ни буря, ни чудовища, ни жара и безводье нас не остановят.

«Нас, – подумал Гарни. – Он имеет в виду Вольный народ. Говорит, словно и сам один из них». И вновь Гарни заглянул в синие глаза Пола. Специя. Его собственные глаза лишь слегка отливали синевой – ведь контрабандисты ели и пищу, привезенную с других планет, и степень синевы глаз среди них поэтому была различной. В ходу было выражение «помазали специей» – оно значило, что кто-то становился почти туземцем. В этом выражении всегда крылся оттенок некоего недоверия.

– Было время, когда в этих широтах избегали ездить на делателе днем, – сказал Пол. – Но у Раббана не хватает авиации, теперь он не велит больше следить за каждой точкой в песках. – Он поглядел на Гарни. – Появление твоих аппаратов просто потрясло нас.

«Нас… опять нас…» – Гарни качнул головой, чтобы отогнать подобные мысли:

– Ну потрясением это оказалось не столько для вас, сколько для нас.

– А что говорят о нас в низинах и деревнях? – спросил Пол.

– Утверждают, что укрепляются, ожидая вашего штурма. Уверяют, что станут обороняться, пока вы будете истощать свои силы в бесполезных атаках.

– Слова, – ответил Пол. – Мы сковали их силы.

– Ну вы имеете возможность отправляться куда угодно.

– Этому научил меня ты, – сказал Пол, – они потеряли инициативу, а значит, проигрывают и войну.

Гарни неторопливо, с пониманием улыбнулся.

– Враг находится там, где мне выгодно, – сказал Пол. Он поглядел на Гарни. – Ну, Гарни, хочешь, я возьму тебя к себе на службу, пусть и перед концом войны?

– На службу? – переспросил Гарни. – Милорд, я никогда и не оставлял вашей службы. Только ты у меня и остался… Каково мне было узнать о твоей смерти? Вот я и дрейфовал, по возможности, ожидая, не представится ли случай продать свою жизнь за подходящую цену – за жизнь Твари Раббана.

Пол смущенно умолк.

По скалам к ним поднялась женщина. Глаза ее в щели между капюшоном и маской были обращены то на Пола, то на его собеседника. Она встала перед Полом, держа себя непринужденно, по-хозяйски, как отметил про себя Гарни.

– Чани, – сказал Пол, – это Гарни Холлик. Я говорил тебе о нем.

Она поглядела на Холлика, вновь на Пола:

– Я помню.

– Куда поехали люди на делателе? – спросил Пол.

– Они просто отгоняют его подальше, чтобы дать нам время спасти машины.

– Хорошо, тогда… – Пол умолк, принюхиваясь.

– Близится ветер, – сказала Чани.

С вершины хребта послышался голос:

– Эй, внизу! Близится ветер!

Теперь, видел Гарни, фримены заторопились. Червь не мог заставить их спешить, но ветер… Фабрика-краулер вползла на отлогий скальный откос, словно пляж, выступавший из песка. Перед ним в скалах вдруг открылось отверстие… и машина исчезла за сомкнувшимися вновь скалами, словно ее и не было.

– И сколько у вас таких укрытий? – озадаченно спросил Гарни.

– Многажды много, – отвечал Пол, поглядев на Чани. – Найди Корбу. Передай: Гарни предупредил, что среди его контрабандистов не всем следует доверять.

Она вновь глянула на Гарни, потом на Пола, кивнула и с газельей легкостью заспешила вниз по скалам.

– Твоя женщина, – заметил Гарни.

– Мать моего первенца, – ответил Пол, – среди Атрейдесов вновь появился Лето.

Эту новость Гарни выслушал, широко раскрыв глаза.

Пол внимательно следил за суетой вокруг. Небо на юге уже побурело, порывы ветра то и дело вздымали над головами пыль.

– Затяни костюм, – сказал Пол, накидывая на голову капюшон и надевая маску.

Гарни повиновался, с облегчением вставив фильтры.

Глухо прогудел голос Пола из-под маски:

– Кому из своих людей ты не доверяешь, Гарни?

– Нескольким новичкам, – ответил Гарни, – иномирянам. – И невольно заколебался, удивляясь самому себе. Иномирянам. Это слово так легко слетело с его языка.

– Да? – спросил Пол.

– Они не похожи на обычных искателей удачи, – ответил Гарни. – Жилистей, что ли.

– Шпионы Харконненов? – переспросил Пол.

– Сомневаюсь, милорд, чтобы они были связаны с кем-нибудь из Харконненов. Мне кажется, это люди Императора. От них попахивает Салузой Секундус.

Пол внимательно поглядел на него:

– Сардаукары?

Гарни пожал плечами:

– Не исключено, но умело замаскированные.

Пол кивнул ему, подумал: «Как легко Гарни возвратился на былую стезю – на путь Атрейдесов… Впрочем, он тоже переменился слегка… Арракис изменил и его».

Из груды камней возникли два фримена и полезли в гору. У одного на плече был сверток.

– А где сейчас мои люди? – спросил Гарни.

– В безопасности, под скалами, – сказал Пол, – здесь есть пещера, мы зовем ее Птичьей. После бури решим, как с вами поступить.

Сверху его окликнули:

– Муад'Диб!

Пол обернулся на зов, караульный фримен жестом подозвал его к пещере. Гарни глядел теперь на него по-новому.

– Выходит, это ты – Муад'Диб? – спросил он. – Неуловимый демон песков?

– Так меня называют фримены, – ответил Пол.

Гарни отвернулся с нелегким предчувствием. Половина людей из его отряда остались мертвыми на песке, другая половина оказалась в плену. Новичков, подозрительных, ему не было жалко. Но среди прочих были хорошие люди – друзья, за них он чувствовал ответственность. «После бури решим, как с вами поступить», – так сказал Пол, то есть Муад'Диб. И Гарни припомнил, что говорили о Муад'Дибе, о Лисан аль-Гаибе… Однажды он велел содрать кожу с пленного офицера Харконненов на боевой барабан, а в битвах он всегда окружен смертниками-фидайинами, бросавшимися в бой, распевая гимны.

Его называли Он.

Ловко поднимавшиеся снизу фримены легко вскочили на каменный карниз перед Полом. Один из них, темнолицый, сказал:

– Теперь, Муад'Диб, все в порядке. Можно спускаться вниз.

– Хорошо.

Гарни заметил тон, которым были произнесены эти слова, – полуприказ, полупросьба. Этого мужчину звали Стилгар, еще одно имя, ставшее теперь легендарным.

Пол поглядел на сверток в руках второго и спросил:

– Корба, что это у тебя?

Ответил Стилгар:

– Мы нашли это в краулере, там были инициалы твоего друга, а внутри – бализет. Я много раз слыхал от тебя об искусстве Гарни Холлика.

Гарни поглядел на говорившего, заметил край черной бороды над маской конденскостюма, крючковатый нос, ястребиные глаза.

– У вас мудрые товарищи, милорд, – сказал Гарни, – благодарю вас, Стилгар.

Тот махнул своему спутнику и, пока Корба передавал бализет, сказал:

– Благодари своего господина, герцога, по слову которого ты допущен сюда.

Гарни принял сверток, удивился жесткости тона. Фримен явно держался вызывающе… «Не из ревности ли? – подумал Гарни. – Откуда-то свалился кто-то по имени Гарни Холлик, знавший Пола задолго до Арракиса… друг из былого».

– Я бы хотел, чтобы вы были друзьями, – сказал Пол.

– Имя фримена Стилгара знаменито повсюду, – сказал Гарни. – Буду рад числить среди своих друзей прославленного губителя Харконненов.

– А теперь пожмите руки, – обратился к обоим Пол.

Стилгар медленно протянул руку и стиснул тяжелую ладонь Гарни, всю в мозолях от меча.

– Мало найдется таких, кому не было бы известно имя Гарни Холлика, – сказал он и выпустил руку. Потом обернулся к Полу: – Буря вот-вот начнется.

– Поспешим, – ответил Пол.

Стилгар повернулся, они последовали за ним в темную расщелину, то и дело отклоняясь от прямого пути и огибая скалы. Наконец перед ними оказался невысокий вход в пещеру. Позади них люди принялись торопливо затягивать гермоклапан. В свете шаров впереди открылось обширное помещение с потолком-куполом. С одной стороны внутри был карниз, от которого вбок уходил темный проход.

Пол вспрыгнул на карниз и направился в коридор, Гарни последовал за ним. Они попали сперва в прихожую, потом в помещение, увешанное темными драпировками винного цвета.

– Ну здесь нам не станут мешать, – сказал Пол, – на время они оставят меня в покое.

Снаружи вдруг ударили в гонг. За сигналом тревоги раздался шум и стук оружия. Пол резко обернулся и кинулся обратно в прихожую, потом на приподнятую платформу. Обнажив клинок, Гарни последовал за ним.

Под ними на полу пещеры метались бойцы. На какое-то мгновение Пол замер, вглядываясь в ход сражения, в фигуры одетых в джуббы и бурки фрименов и их противников в одеждах контрабандистов. Одежда одеждой… но тренированный матерью разум сразу подсказал ключ: мнимые контрабандисты сражались тройками и оборонялись сплоченным треугольником.

Такая привычка выдавала сардаукаров.

Фидайины внизу увидели Пола, и в пещере гулко загремел, отдаваясь эхом, их клич:

– Муад'Диб! Муад'Диб! Муад'Диб!

Однако и враги уже успели заметить Пола. Вверх, крутясь, взлетел темный нож. Пол легко уклонился, нож звякнул о камни за его спиной. Гарни поднял его.

Фримены оттеснили сопротивлявшиеся тройки противников подальше.

Гарни поднес нож так, чтобы Пол видел, показал на тончайшие витки желтого цвета Империи, золотого льва на крестовине, фасеточные глазки на головке эфеса.

Конечно, сардаукары.

Пол подошел к краю выступа. Оставались стоять лишь трое сардаукаров. Окровавленными горками тела сардаукаров и фрименов были разбросаны по пещере.

– Остановитесь! – крикнул Пол. – Герцог Пол Атрейдес приказывает вам прекратить.

Бойцы нерешительно замерли.

– Эй, сардаукары! – крикнул Пол уцелевшим. – По чьему приказу вы нападаете на правящего герцога? – Заметив, что его люди теснят сардаукаров, он крикнул: – Я приказал прекратить!

Из окруженной тройки кто-то выкрикнул:

– Кто говорит, что мы сардаукары?

Пол взял нож из рук Гарни, поднял повыше:

– Вот этот нож.

– А откуда нам знать, что ты правитель и герцог? – вновь выкрикнул тот же голос.

Пол жестом показал на фидайинов:

– Вот они считают меня правящим герцогом. Твой собственный Император пожаловал Арракис Дому Атрейдесов. А я и есть Дом Атрейдесов.

Сардаукар нервно умолк.

Пол внимательно поглядел на него – высокий, плосколицый, с бледным шрамом в половину правой щеки. В нем чувствовался гнев и смятение, но все эти чувства затмевала гордость, под покровом которой сардаукар казался бы одетым и в бане… знаменитая гордость сардаукаров.

Пол поглядел на одного из лейтенантов фидайинов:

– Корба, откуда у них взялось оружие?

– Утаили под конденскостюмами, – последовал ответ.

Пол поглядел на тела убитых и раненых, вновь перевел взгляд на лейтенанта. В словах не было необходимости. Фримен опустил глаза.

– Где Чани? – спросил Пол и, затаив дыхание, стал ждать ответа.

– Стилгар вытолкнул ее туда. – Корба кивнул в сторону прохода, глянул на простертые тела. – Я виноват, Муад'Диб.

– И сколько же было сардаукаров, Гарни? – спросил Пол.

– Десятеро.

Пол легко спрыгнул вниз, подошел на расстояние удара к умолкшему предводителю сардаукаров.

Фидайины напряглись. Такой риск с его стороны был им не по нраву. Они всегда пытались удерживать его от подобных поступков, ведь мудрость Муад'Диба была необходима фрименам.

Не поворачивая головы, Пол спросил у лейтенанта:

– Какие потери у нас?

– Двое убитых, четверо раненых, Муад'Диб.

Пол заметил движение за сардаукарами. Из прохода показались Стилгар и Чани. Вновь повернувшись к сардаукару, он поглядел в белые глаза иномирянина:

– Как твое имя?

Тот застыл, оглядываясь по сторонам.

– Не вздумай пытаться, – предупредил его Пол, – мне и так ясно, что тебе было приказано найти и уничтожить Муад'Диба. Для этого вас заслали в глухую пустыню искать специю.

Гарни позади охнул, на губах Пола появилась легкая улыбка.

Кровь бросилась в лицо сардаукара.

– Но ты увидел уже больше… не только одного Муад'Диба. Семь ваших жизней за две наши. Три к одному. Неплохой счет против сардаукаров.

Тот дернулся, привстав на носки, но фидайины шагнули вперед… сардаукар осел на место.

– Я спрашивал твое имя, – сказал Пол, воспользовавшись Голосом. – Имя!

– Капитан Арамшам, сардаукар Императора, – неожиданно сам для себя выпалил тот, в смятении поглядев на Пола. Теперь эта пещера уже не казалась ему логовом варваров, как минуту назад.

– Ну, капитан Арамшам, – продолжил Пол. – Харконнены дорого бы заплатили тебе за то, что ты увидел. Император тоже. Чего бы он не дал, чтобы узнать, что наследник Атрейдесов, которых он предал, все-таки жив!

Капитан поглядывал то вправо, то влево на обоих своих товарищей. Пол почти видел, как в голове его крутились мысли. Сардаукары не сдаются… но Император должен узнать о новой угрозе.

По-прежнему пользуясь Голосом, Пол произнес:

– Сдавай оружие, капитан!

Сардаукар, стоявший слева от капитана, без предупреждения ринулся на Пола, но мгновенно блеснувший нож в руке Арамшама остановил его. Атаковавший мешком повалился на землю – нож торчал из груди.

Капитан обернулся к своему единственному теперь спутнику:

– Мне лучше знать, что угодно его величеству… ты понял?!

Плечи второго сардаукара поникли.

– Бросай оружие, – сказал капитан.

Сардаукар повиновался. Капитан повернулся к Полу:

– Ради тебя я убил друга, – сказал он, – не забудь этого.

– Вы мои пленники, – отвечал Пол, – вы сдались мне. Умрете вы или нет, какая разница для меня? – Махнув рукой, он велел страже забрать обоих сардаукаров: лейтенанты немедленно принялись обыскивать пленных, затем подступившая охрана тут же увела их.

Пол склонился к своему лейтенанту.

– Муад'Диб, – начал тот, – я подвел тебя…

– Тут есть и моя вина, – отвечал Пол, – должен был предупредить тебя, что искать. А в будущем при обыске сардаукаров помни: у каждого из них – один или два поддельных ногтя, которые в сочетании с прочими замаскированными на теле предметами могут передавать сообщения. И фальшивых зубов у каждого не один. В волосах они прячут шигафибр – такой тонкий, что его можно не заметить невооруженным взглядом. Но им можно удушить человека, заодно отрезав ему голову. Когда обыскиваешь сардаукаров… их приходится проверять, просвечивать, даже сбривать волосы с тела. И когда обыск закончен, не следует надеяться, что найдено все.

Он поглядел на Гарни, подошедшего ближе послушать.

– Лучше убить их, – сказал лейтенант.

Не отводя глаз от Гарни, Пол качнул головой.

– Нет, я хочу, чтобы они бежали.

Гарни удивленно поглядел на него.

– Сир… – выдохнул он.

– Да?

– Твой человек прав. Этих пленных следует немедленно убить. И так, чтобы не осталось даже следа. Ведь вы посрамили императорских сардаукаров! Когда об этом узнает Император, он не утихомирится, пока не зажарит вас на медленном огне.

– Едва ли Императору это удастся, – неторопливо, с холодком в голосе отвечал Пол. Что-то случилось с ним… сейчас, когда он глядел на сардаукара. Решение, сложившееся в его сознании…

– Гарни, – спросил он, – а сколько гильдийцев сейчас трется вокруг Раббана?

Гарни выпрямился, сощурив глаза:

– Ваш вопрос совершенно не…

– Много их? – рявкнул Пол.

– Да весь Арракис кишит агентами Гильдии, специю они скупают, словно она самая большая драгоценность во всей Вселенной. Иначе зачем нам было лезть в такую…

– Для них специя и есть самая большая драгоценность во всей Вселенной, – ответил Пол и поглядел на Чани, которая шла теперь к нему со Стилгаром. – И она в наших руках, Гарни!

– Она в руках Харконненов, – запротестовал Гарни.

– Контролирует вещь тот, кто может ее уничтожить. – Пол махнул рукой, предупреждая возражения со стороны Гарни, кивнул остановившемуся перед ним Стилгару. Чани встала с ним рядом.

Взяв в левую руку нож сардаукара, Пол отдал его Стилгару.

– Ты живешь ради процветания племени, – сказал Пол, – можешь ли ты выпустить этим ножом кровь жизни моей?

– Ради племени, – буркнул Стилгар.

– Тогда используй же нож по назначению, – ответил Пол.

– Ты вызываешь меня? – резко спросил Стилгар.

– Если дойдет до этого, – ответил Пол, – я стану перед тобой безоружным и дам тебе убить меня.

Стилгар коротко со свистом вдохнул. Чани произнесла:

– Усул! – Потом поглядела на Гарни, снова на Пола.

Пока Стилгар подбирал слова, Пол сказал ему:

– Ты – знаменитый Стилгар, ты – могучий воин, но когда сардаукары затеяли здесь схватку, тебя не было в первых рядах. Первым делом ты заботился о Чани.

– Она – моя племянница, – ответил Стилгар. – Потом не было и тени сомнения, что твои фидайины управятся с этими подонками…

– Ну, почему ты первым делом подумал о Чани?

– Да не о ней я думал!

– Неужели?

– О тебе, – наконец признался Стилгар.

– И ты думал, что сумеешь поднять на меня руку?

Стилгар задрожал всем телом.

– Таков обычай, – пробормотал он.

– Есть и такой обычай: убивать незнакомцев, попавшихся фрименам в пустыне, и считать их воду даром Шай-Хулуда, – сказал Пол. – Но ты, однако, помиловал тогда двоих – и меня, и мать.

Но Стилгар молчал, глядя на него, тело его сотрясала дрожь, и Пол добавил:

– Времена меняются, Стил. И тебе самому приходилось менять обычаи.

Стилгар поглядел вниз, на желтую эмблему на ноже.

– Когда я сяду герцогом в Арракине и Чани будет рядом со мной, как ты думаешь, останется ли у меня время заниматься делами ситча Табр? – спросил Пол. – Ты ведь и сам не вникаешь в дела каждой семьи.

Стилгар все глядел на нож.

– Или ты думаешь, я хочу отрезать себе правую руку? – резко спросил Пол.

Стилгар медленно поднял взор.

– Ну, – сказал Пол, – по-твоему, я хочу лишить и себя, и все племя твоей силы и мудрости.

Тихим голосом Стилгар сказал:

– Юношу из моего племени, имя которого мне известно, я бы мог поразить на поединке, но Лисан аль-Гаиба – нет. И ты знал это, вручая мне нож.

– Я знал это, – согласился Пол.

Стилгар разжал ладонь. Нож звякнул о камень.

– Меняются обычаи, – согласился он.

– Чани, – сказал Пол, – отправляйся к моей матери, доставь ее сюда, чтобы и ее советом можно было воспользоваться.

– Но ты говорил, что мы отправляемся на юг, – запротестовала она.

– Я был не прав, – ответил он. – Там нет Харконненов. Война – в другом месте.

Она глубоко вздохнула, принимая эти слова, как следует женщине, рожденной в пустыне между жизнью и смертью, принимать новые нужды.

– Передашь только матери, – негромко сказал Пол. – Скажи ей, что Стилгар признает меня герцогом Арракиса, но следует найти способ, чтобы молодежь не потребовала поединка.

Чани поглядела на Стилгара.

– Делай, как он говорит, – рыкнул Стилгар. – Мы оба знаем, что он победил бы меня… я даже не стал бы поднимать на него руку… ради блага племени.

– Я вернусь вместе с твоей матерью, – сказала Чани.

– Пришли ее сюда, – сказал Пол. – Стилгар прав, я сильнее, когда ты в безопасности. Ты останешься в ситче.

Она было начала протестовать, но умолкла.

– Сихайя, – ласково назвал ее Пол. Он отвернулся направо, перед ним оказались горящие глаза Гарни.

Этот разговор между старшим фрименом и Полом вдруг растворился в каком-то тумане, едва Пол упомянул свою мать.

– В ту ночь Айдахо спас нас, – сказал Пол рассеянным от осознания грядущего прощания с Чани тоном. – И теперь мы…

– А что случилось с Дунканом, милорд? – спросил Гарни.

– Он погиб, ценой своей жизни купил отсрочку для нас.

«Значит, ведьма жива! – подумал Гарни. – Женщина, которой я поклялся отомстить, даже если придется отдать жизнь за это! Герцог Пол явно не подозревает, что за тварь породила его! Какая злоба! Выдала его же собственного отца Харконненам!»

Пол прошел мимо, вспрыгнул на карниз. Оглянувшись, он заметил, что мертвых и раненых уже унесли. «Вот и еще одна глава в легенде о Муад'Дибе, – с горечью подумал он. – Я даже не прикоснулся к ножу, но теперь пустыня узнает, что я собственноручно зарезал двадцать сардаукаров».

Гарни следовал за ним вместе со Стилгаром, не чуя под собой ног. Залитая желтым светом пещера исчезла, все вытеснила ярость.

«Эта ведьма жива, а те, кого она предала, лежат костьми в одиноких могилах. Надо, чтобы Пол узнал о ней правду, прежде чем я сражу ее».

Как часто в гневе человек отрицает то, что говорит ему внутренний голос.

Толпа в зале пещеры, служившем для всеобщего сбора, излучала чувство, которое Джессика запомнила по тому дню, когда Пол убил Джемиса. Слышалось нервное бормотание. То и дело облаченные в одеяния фигуры сходились в тесные группки.

Шагнув из личных покоев Пола на карниз над залом, Джессика засунула под одеяние небольшой цилиндрик с сообщением. Она уже отдохнула после долгого путешествия с юга, но все еще сожалела, что Пол до сих пор не позволяет им пользоваться захваченными орнитоптерами.

– Мы еще не контролируем воздух, – говорил он, – глупо, к тому же, зависеть от завозимого извне топлива. Но и топливо, и аэропланы следует собирать… копить до дня, когда понадобятся все ресурсы.

Пол стоял среди молодежи у карниза. Тусклый свет шаров делал все происходящее призрачным и нереальным. Обстановка несколько напоминала обычный дворцовый прием, если бы не вездесущий запах, шорох шагов по песку и перешептывания.

Она глядела на сына, недоумевая, почему же он не торопится представить свой сюрприз – Гарни Холлика. Имя это напомнило ей о прошлом, счастливом и легком, о днях, исполненных красоты и любви… Об отце Пола.

Стилгар ожидал с группой собственных приближенных у другого края пещеры. Он держался с достоинством и молчал.

«Нельзя потерять этого человека, – подумала Джессика. – План Пола должен сработать. Иначе нас ждет колоссальная трагедия». Она молча спустилась с карниза, без слов миновала Стилгара и направилась к Полу – толпа перед ней расступилась, внезапно примолкнув.

Она понимала причины молчания – благоговение перед Преподобной… но и невысказанный вопрос.

Молодые люди моментально отступили от Пола, едва она приблизилась. И она вновь ощутила известные вибрации… подобное отношение к ее сыну беспокоило ее. «Все, кто ниже тебя, завидуют твоему положению», – гласила аксиома Бинэ Гессерит. Но на лицах вокруг не было и тени зависти. Дистанцию поддерживали религиозные предрассудки, на которые опиралось главенство Пола. И она вспомнила еще одну аксиому Ордена: «Пророки имеют обыкновение умирать насильственной смертью».

Пол взглянул на нее.

– Время пришло, – сказала она, передавая ему цилиндрик с известием.

Один из отошедших от Пола набрался смелости, глянул в сторону Стилгара и выпалил:

– Значит, наконец, собрался вызвать его, Муад'Диб. Это верно – время пришло. Все подумают, что ты трус, если…

– Кто смеет называть меня трусом? – рявкнул Пол, рука его метнулась к рукояти криса.

Неловкое молчание опутало стоявших поблизости, быстро поползло в стороны.

– Есть дело, и его нужно сделать, – сказал Пол. Говоривший отшатнулся. Раздвинув плечами толпу, Пол подошел к карнизу, легко вспрыгнул на него и обратился лицом к людям.

– Так делай же его, – пронзительно выкрикнул кто-то.

Толпа зашепталась, забормотала.

Пол подождал, пока все умолкли. Тишина настала не сразу, то тут, то там шаркали ногами, покашливали. Когда пещеру охватила полная тишина, Пол поднял голову и сказал голосом, проникавшим в глубочайшие закоулки сознания:

– Вы устали от ожидания.

И вновь выдержал паузу, пока смолкали крики одобрения.

«Они и в самом деле устали от ожидания», – подумал он, раскрывая цилиндр. Он еще не видел, что в нем. Мать, передавая его, успела только шепнуть, что предмет удалось отобрать у курьера Харконненов.

Сообщение было исчерпывающе ясным: Раббана оставили на Арракисе одного! Ни на подкрепление, ни на помощь барона впредь рассчитывать он не мог!

Пол вновь возвысил голос:

– Вы думаете, что мне пора вызвать на поединок Стилгара и взять на себя командование! – И, прежде чем они успели отреагировать, обрушил на них всю мощь своего гнева. – Вы думаете, что Лисан аль-Гаиб столь глуп?

Все ошарашенно умолкли.

«Он принимает сан религиозного вождя, – подумала Джессика. – Иного выхода нет!»

– Но это же обычай! – крикнул кто-то.

Пол сухо проговорил, прощупывая эмоциональный настрой людей:

– Времена меняются.

Из угла пещеры раздался сердитый голос:

– Это мы решим, что менять!

В толпе послышались разрозненные крики одобрения.

– Ну, как хотите, – ответил Пол.

И Джессика услышала в этих словах тонкие обертоны Голоса, которому она его и учила когда-то.

– Хотите решать – решайте, – согласился Пол, – только сперва выслушайте меня.

Стилгар подошел к ним по краю карниза, бородатое лицо его было невозмутимо.

– И это – тоже обычай, – промолвил он. – Любой фримен имеет право высказываться на совете. А Муад'Диб – фримен.

– Главнее всего благоденствие племени, не так ли? – спросил Пол.

Тем же безразличным тоном Стилгар ответил:

– Этим правилом определяются все наши поступки.

– Хорошо, – продолжил Пол. – И кто же правит нашим отрядом, нашим племенем… кто правит всеми племенами и отрядами, которые наши инструкторы обучили невероятному бою?

Пол дожидался ответа, глядя сверху на головы собравшихся. Ответа не последовало. Наконец он сказал:

– Разве Стилгар правит всеми нами? Он и сам признает, что это не так. А может быть, это я правлю? Ведь тот же Стилгар выполняет мои распоряжения, а мудрецы ваши, мудрейшие из мудрых, прислушиваются ко мне на советах и высказывают свое уважение.

Толпа вновь шумно зашевелилась.

– Так, – продолжал Пол. – Или правит моя мать? – Он указал пальцем вниз, на облаченную в полагающуюся ей по сану мантию Джессику. – Ведь Стилгар и остальные вожаки отрядов советуются с ней почти по любому поводу. Вам это известно. Но разве Преподобная Мать ступает на песок или возглавляет набег на Харконненов?

Лица, которые Пол мог видеть, нахмурились, но сердитые шепотки не умолкали.

«Он идет опасным путем», – подумала Джессика, вспомнив про цилиндр и весть, которая в нем таилась. Она понимала намерения Пола: проникнуть в самую глубину их сомнений, рассеять их – и тогда все последуют за ним.

– Никто, ни один мужчина, не признает верховодства над собой без поединка, так? – спросил Пол.

– Таков обычай! – крикнул кто-то.

– Чего мы добиваемся? – спросил Пол. – Мы хотим прогнать Раббана Харконнена, этого зверя… сделать из нашей планеты мир, где можно будет воспитывать наших детей, не заботясь о воде. Этого мы хотим?

– Трудное дело – суровые пути, – отозвался кто-то в толпе.

– Кто из вас сломает свой нож перед битвой? – резко спросил Пол. – Я говорю вам, и это правда – не хвастовство и не вызов: среди вас нет никого, кто смог бы победить меня в поединке. Это относится и к Стилгару, он это знает. Все вы знаете это.

И снова толпа сердито заворчала.

– Многие из вас пробовали свои силы против меня на тренировках, – сказал Пол. – И вы знаете, мои слова – не пустое хвастовство. Вы все это знаете, и я был бы глуп, если бы сам не знал об этом. Просто меня начали учить этому раньше, чем вас, а воинов, искуснее моих учителей, у вас нет. Разве иначе я смог бы одолеть Джемиса в том возрасте, когда ваши мальчишки еще только учатся биться тупыми ножами.

«Он неплохо управляет ими Голосом, – подумала Джессика, – но для этих людей слов мало. Они хорошо защищены от голосового воздействия. Их следует еще и увлечь логикой».

– А теперь, – сказал Пол, – смотрите, вот. – Он поднял цилиндрик, вынул из него ленту. – Эту штуку мы отобрали у курьера Харконненов. В подлинности послания нельзя сомневаться. Оно адресовано Раббану. В нем говорится, что в подкреплениях, в свежих частях, ему будет отказано, раз сбор специи упал много ниже нормы. И что со всеми силами, которые есть в его распоряжении, он мог бы выжать из Арракиса больше.

Стилгар встал рядом с Полом.

– Ну, многие из вас понимают, что это значит? – спросил Пол. – Стилгар все понял немедленно.

– Они отрезаны! – выкрикнул кто-то.

Пол спрятал цилиндрик с сообщением в кушак. Потом стянул с шеи шнурок из шигафибра, снял с него кольцо и поднял вверх.

– Вот герцогская печать моего отца. Я поклялся, что не надену ее, пока не смогу овладеть всем Арракисом и провозгласить его своим законным владением. – Он надел печатку на палец и стиснул кулак.

Полнейшее молчание охватило пещеру.

– Кто правит здесь? – спросил Пол, подымая кулак. – Я правлю здесь! Я правлю каждым дюймом этих пустынь. Здесь мой файф, что бы ни говорил Император. Он отдал его моему отцу, а я унаследовал его от отца.

Пол привстал на носки, потом опустился на пятки. Вглядываясь в толпу, он ощущал ее реакцию. «Еще чуть-чуть», – подумал он.

– И есть люди, которые займут важное положение на Арракисе, когда Империя вынуждена будет принять мои условия, – продолжил Пол. – Один из этих людей – Стилгар. И я вовсе не хочу откупиться от него. Не из одной благодарности займет он свое место, хотя я, как и многие здесь, обязан ему своей жизнью. Нет! Потому лишь, что он мудр и силен. Потому, что он правит своим ситчем, повинуясь собственному разуму, а не одним обычаям. Вы думаете – я глуп? Вы думаете – я отрежу свою правую руку и брошу ее истекать кровью здесь, на полу пещеры, только чтобы развлечь вас?

Пол жестко оглядел собравшихся.

– Кто здесь дерзнет сказать, что не я законный правитель Арракиса? Или мне придется доказать это, прирезав каждого вождя фрименов во всем эрге?

Стилгар шевельнулся рядом с Полом, вопросительно поглядел на него.

– Разве стану я ослаблять собственные силы, когда они мне нужнее всего? – спросил Пол. – Я – ваш правитель, и я говорю вам: не время нам теперь убивать друг друга, пора обрушиться всей силой на истинных наших врагов… На Харконненов!

Молниеносным движением Стилгар извлек свой крис и, взмахнув им над головами толпы, провозгласил:

– Да здравствует герцог Пол-Муад'Диб!

Оглушительный рев огласил пещеру, перекатываясь из угла в угол. Они выкрикивали нараспев:

– Я хья чухада! Муад'Диб! Муад'Диб! Я хья чухада!

Джессика повторила про себя: «Да здравствуют бойцы Муад'Диба!»

Все сработало так, как и замыслили они втроем со Стилгаром.

Крики начали медленно затихать.

Когда вновь воцарилось молчание, Пол обернулся к Стилгару и сказал:

– Стилгар, на колени!

Тот немедленно опустился.

– Дай мне свой крис, – произнес Пол. Стилгар повиновался.

«Мы замышляли не так», – подумала Джессика.

– Повторяй за мной, Стилгар, – приказал Пол, вспоминая слова присяги, которую слыхал при отце. – Я, Стилгар, получил этот нож из рук моего герцога…

– Я, Стилгар, получил этот нож из рук моего герцога, – повторил Стилгар, принимая молочно-белый клинок из рук Пола.

– И там будет мой нож, куда пошлет его герцог.

Медленно и торжественно Стилгар повторил эти слова. Вспомнив о Лето, Джессика еле сдержала слезы, тряхнула головой. «Раз понятны причины, – подумала она, – нельзя позволять себе так волноваться».

– Этот клинок будет служить моему герцогу и сеять смерть среди врагов его, пока течет кровь в моих жилах, – закончил Пол.

Стилгар повторил.

– Поцелуй нож, – приказал Пол.

Стилгар повиновался, а потом, по обычаю фрименов, поцеловал десницу Пола. Повинуясь его кивку, он убрал клинок в ножны, поднялся на ноги.

Толпа потрясено вздохнула, до Джессики донеслись слова: «Гласит пророчество: Бинэ Гессерит покажет нам путь, и Преподобная Мать увидит его». Из дальнего угла кто-то крикнул:

– Она показывает нам путь руками сына.

– Этим племенем предводительствует Стилгар, – объявил Пол. – Пусть никто не дерзнет оскорбить его. Я говорю его устами. Его приказы – мои приказы.

«Мудро, – решила Джессика. – Вождь племени не должен терять лица перед теми, кто ему повинуется».

Пол негромко сказал Стилгару:

– Вышли этой же ночью пескоходов, разошли сайелаго, я собираю совет. А потом приведи Хатта, Корбу, Отейма и еще пару лейтенантов по своему выбору ко мне в комнаты – надо готовить план битвы. Совет вождей, когда они соберутся, следует начать с сообщения о победе!

Кивком Пол подозвал к себе мать. Вместе они спустились с возвышения и через толпу направились к центральному проходу, окруженному жилыми комнатами. Из толпы к Полу протягивались руки, его окликали.

– Муад'Диб, нож мой будет там, куда пошлет его Стилгар! Веди нас в бой, Муад'Диб! Пора залить этот мир кровью Харконненов!

Взвешивая эмоции толпы, Джессика поняла – их оружие отточено. Эти люди готовы к бою и уже не могли быть еще более готовыми. «Мы ведем их в бой в точке наивысшего воодушевления», – подумала она.

Оказавшись в своей внутренней комнате, Пол усадил мать, сказал ей «Подожди» и нырнул, раздвинув занавеси, в боковой проход.

Когда он исчез, в комнате стало тихо, так тихо… сюда не доносился даже слабый шелест вентиляторов, гнавших воздух в ситче.

«Должно быть, приведет сейчас Гарни Холлика», – подумала она и удивилась странному сочетанию эмоций в своей душе. Гарни и его музыка… на Каладане с ними всегда были связаны часы удовольствия… Так было до Арракиса. Там, на Каладане, жила не она – кто-то другой. За прошедшие после отъезда неполные три года она изменилась… Совсем. И увидеть вновь Гарни – значило вновь переосмыслить свое перерождение.

Справа от нее на низком столике покоился кофейный сервиз Пола – рифленые чашки из сплава серебра с яшмиумом, те, которые он унаследовал от Джемиса. Она посмотрела на сервиз, подумав, сколько же рук прикасалось к этому металлу. Чани уже месяц подавала в нем Полу кофе.

«Зачем теперь эта женщина, обитательница пустыни, герцогу? – думала она. – Разве только чтобы подавать ему кофе? За ней не стоит семья, она не укрепляет его власть. Полу остается один только шанс – заключить брачный союз с каким-нибудь из Великих Домов, быть может, и с императорским Домом. В конце концов, там есть принцессы на выданье, и все они воспитаны нами, Дочерьми Гессера».

И Джессика представила, как она оставляет грубый мир Арракиса, чтобы вести жизнь матери принца-консорта в могуществе и безопасности. Оглядев завешанные коврами стены, она вспомнила, как ехала сюда: целый табун червей вокруг паланкина и грузовые платформы, забитые всякими нужными в грядущей кампании вещами.

Пока жива Чани, Пол не поймет, что он обязан сделать, – ведь она родила ему сына, для него это главное.

Вдруг внезапное желание видеть внука, мальчика, внешность которого так напоминала ей черты его деда, ее погибшего Лето, охватило ее. Джессика прижала ладони к щекам и приступила к ритуальной дыхательной гимнастике, что успокаивала чувства и проясняла разум. А потом нагнулась вперед в обрядовой позе, подчинявшей тело разуму.

Пол выбрал Птичью пещеру в качестве командного поста. Его выбор трудно было оспорить. А это было идеальное место – она это знала. И на север отсюда уходил Проход Ветров, он вел к деревне в котловине, защищенной крутыми утесами, – важному населенному пункту, где жили мастера и инженеры, где была станция обслуживания всей военной техники Харконненов.

Снаружи, у входа за коврами, кто-то кашлянул. Джессика выпрямилась, глубоко вдохнула, медленно выдохнула.

– Войди, – сказала она.

Занавеси распахнулись, и в комнату влетел Гарни Холлик. Она успела лишь заметить странную гримасу на его лице… Моментально оказавшись сзади, он обхватил ее шею мускулистой рукой и поставил на ноги.

– Гарни, идиот, что ты делаешь? – возмутилась она.

И почувствовала спиной острие ножа. Холодок побежал по коже. Она сразу же поняла, что Гарни хочет убить ее. Почему? Причины она не видела, такие люди не предают. Но в намерениях его трудно было усомниться. Мозг ее лихорадочно заработал в поисках выхода. Это нелегкий соперник. Убийца, знающий и о Голосе, знающий все стратагемы боя, все приемы, несущие боль и смерть. Человек-оружие, которое она сама помогала оттачивать тонкими замыслами Бинэ Гессерит.

– Ты решила, что спаслась, а, ведьма? – оскалился Гарни.

Прежде чем она успела что-либо сообразить и ответить, занавеси раздвинулись и в комнату вошел Пол.

– Вот и он, ма… – Пол замолк, увидев происходящее.

– Оставайтесь на своем месте, милорд, – произнес Гарни.

– Что… – Пол качнул головой.

Джессика попыталась заговорить, но тяжелая рука сдавила ей горло.

– Ты, ведьма, будешь говорить, лишь когда я разрешу, – сказал Гарни. – Я хочу, чтобы ты кое-что рассказала своему сыну. При первом же признаке какого бы то ни было выпада против меня этот нож окажется в твоем сердце. Голос твой останется ровным. Известными тебе мускулами ты не осмелишься даже пошевелить. И чтобы твоя жизнь продлилась еще на несколько секунд, веди себя осторожно… весьма осторожно. Заверяю тебя, жить тебе осталось недолго.

Пол шагнул вперед:

– Гарни, что это…

– Оставайтесь на месте! – обрезал Гарни. – Еще один шаг – и она умрет.

Рука Пола скользнула к рукояти ножа. Смертельно спокойным тоном он произнес:

– Немедленно объясни свои поступки, Гарни.

– Я поклялся убить изменницу… – начал Гарни, – что предала твоего отца… Или я забыл, по-вашему, человека, который вытащил меня из ямы, куда бросают рабов Харконнены?.. Человека, который дал мне жизнь, честь и свободу… который наградил меня своей дружбой, ее я ценю на свете выше всего. И сейчас предательница у меня в руках, и никто не остановит меня.

– Гарни, ты не можешь ошибаться сильнее, – сказал Пол.

А Джессика подумала: «Так вот в чем дело! Какая ужасная ирония судьбы!»

– Это я ошибаюсь? – выпалил Гарни. – Пусть она все расскажет сама. И пусть она имеет в виду, я сам разведывал, расспрашивал, подкупал – и все подтвердилось. Сам капитан охраны барона за семуту выдал ее.

Рука слегка отпустила горло Джессики, но Пол не дал ей заговорить:

– Нас предал Юэ. Это я знаю, Гарни. Свидетельства тому исчерпывающие, их нельзя оспорить. Мне не важно, каким путем ты пришел к своим пустым подозрениям… иначе их не назовешь. Но если ты причинишь какой-нибудь вред моей матери… – Пол вынул из ножен крис и выставил его вперед, – …твоя кровь будет моей.

– Юэ же был врач, психика его была подвергнута обработке, он мог лечить королей, – огрызнулся Гарни. – Как мог он стать предателем?

– Я знаю, как снимать имперскую обработку, – ответил Пол.

– Доказательства, – потребовал Гарни.

– Они далеко отсюда, – ответил Пол, – в ситче Табр, на юге, но если…

– Это обман, – прорычал Гарни, вновь стиснув горло Джессики.

– Нет, Гарни, – со страшной, разрывавшей сердце Джессики печалью возразил Пол.

– Но я же видел депешу, перехваченную вместе с агентом барона, – сказал Гарни. – Она совершенно ясно указывала на…

– Я ее тоже видел, – перебил его Пол. – Отец показал мне ее тогда же ночью и объяснил, зачем Харконнены решили бросить тень подозрений на женщину, которую он любил.

– А! – воскликнул Гарни. – Ты не…

– Спокойно, – сказал Пол, и ровный его голос повелевал, как ни один из тех голосов, которые приводилось слышать Джессике. «Он овладел Великим контролем», – подумала она.

Рука Гарни на ее шее дрогнула, острие ножа за спиной нерешительно дернулось.

– Ты не слышал, – продолжил Пол, – как мать оплакивала той ночью своего убитого герцога. И ты не видел ненависть к его убийцам в ее глазах.

«Значит, он все слышал», – поняла она, слезы заволокли ее взор.

– А еще ты не понял того, – продолжил Пол, – что должен был бы понять в подземной тюрьме Харконненов. Ты утверждаешь, что до сих пор гордишься дружбой отца! Разве ты еще не понял разницы между Харконненами и Атрейдесами, разве ты не чувствуешь вонь харконненских замыслов? Разве ты не знаешь, что Атрейдесы платят любовью за преданность, а Харконнены добиваются покорности ненавистью? Разве не ясно это было из самой природы предательства?

– Но Юэ? – пробормотал Гарни.

– У меня есть записка Юэ, где он сам признается во всем. И я клянусь в этом всей любовью к тебе, которая не исчезнет, даже если мне придется сразить тебя.

Слушая эти слова, Джессика не переставала удивляться самообладанию сына, глубине его проницательности.

– Мой отец каким-то инстинктом умел выбирать друзей, – сказал Пол. – Он не часто оделял людей своей любовью, но никогда не ошибался в них. Но один раз он ошибся… он не понимал сути ненависти. Он решил, что если человек ненавидит Харконненов, то никогда не предаст его. – Пол поглядел на мать. – Она знает это. Я передал ей слова отца – он просил меня рассказать ей после его смерти, что он никогда не сомневался в ней.

Почувствовав, что теряет контроль над собой, Джессика закусила нижнюю губу. Под жесткой сдержанностью слов она видела боль, чувствовала, чего стоит этот разговор ее сыну. Она хотела бы подбежать к нему, так обнять, так прижать к груди, как еще никогда в жизни. Но рука у ее горла вновь обрела твердость, и острие ножа упиралось в спину.

– Одним из самых ужасных моментов в жизни подростка, – сказал Пол, – является тот, когда он обнаруживает, что и мать его, и отец – просто люди, и их связывает любовь, которая ему не очень понятна. Это потеря, внезапное пробуждение, тогда осознаешь, что вокруг тебя мир и ты один в нем. Это правда, такого момента не избежать никому. Я слышал, как отец говорил о матери. Она не предавала его, Гарни.

Джессика почувствовала, что обрела голос, и сказала:

– Гарни, отпусти меня.

Обычным голосом, без каких-нибудь особых ухищрений, не пытаясь подчинить его словами, но рука Гарни упала. Она подошла к Полу, остановилась перед ним, не прикасаясь к нему.

– Пол, – начала она, – в этой Вселенной случаются и другие ужасные открытия. Я вдруг поняла, как скверно я обращалась с тобой, как манипулировала и орудовала тобой, стараясь направить на выбранный мною путь… который мне пришлось выбрать, если это может меня оправдать. – Она проглотила комок в горле, заглянула сыну в глаза. – Пол, я хочу, чтобы ты кое-что обещал мне. Будь хоть ты счастлив. Если хочешь, женись на своей пустынной женщине, кто бы ни противился этому. Но выбери собственный путь. Не мне…

Она умолкла, за спиной послышался чей-то шепот.

Гарни!

Она увидела глаза Пола, обращенные не на нее, обернулась.

Гарни стоял на том же месте – нож его был уже в ножнах – и рвал на груди бурнус, открывая серую гладкую поверхность конденскостюма… Такие костюмы контрабандисты заказывали в ситчах Вольного народа.

– Вонзите же нож в эту грудь, – простонал Гарни, – убейте меня, говорю, и скорее. Я опозорил собственное имя, я предал своего герцога! Лучше…

– Тихо! – сказал Пол.

Гарни, замолчав, уставился на него.

– Застегнись и перестань валять дурака, – сказал Пол, – сегодня с нас уже довольно глупостей.

– Убейте меня, говорю! – в ярости выкрикнул Гарни.

– Ну, знаешь, – сказал Пол, – похоже, все считают меня идиотом! Неужели я должен разделаться с каждым из тех, кто мне нужен?

Гарни перевел взгляд на Джессику и не похожим на собственный, отстраненным, умоляющим голосом произнес:

– Тогда вы, миледи, пожалуйста… убейте меня.

Джессика подошла к нему, положила руки на плечи:

– Гарни, ну почему ты вдруг решил, что Атрейдесы должны убивать всех, кого любят?

Ласковыми прикосновениями она вынула из его пальцев растерзанный ворот, застегнула его.

Гарни, запинаясь, произнес:

– Но… я…

– Ты думал, что воздаешь должное памяти моего герцога, – ответила она, – благодарю тебя за это.

– Миледи, – проговорил Гарни. Он уронил подбородок на грудь, сквозь стиснутые ресницы выступили слезы.

– Будем считать, что это просто недоразумение среди старых друзей, – сказала она. Пол слышал умиротворяющие, успокаивающие нотки в ее тоне. – Все кончилось, и хорошо, что больше не придется возвращаться к этой теме.

Гарни открыл увлажнившиеся глаза, поглядел на Джессику.

– Гарни Холлик, которого я знала, был адептом и клинка, и музыки, – сказала Джессика, – и мне больше всего он нравился за бализетом. Разве не помнит Гарни Холлик, как, бывало, часами я наслаждалась его музыкой? Уцелел бализет, а, Гарни?

– Теперь у меня новый, – ответил Холлик, – привезенный с Чусука. Неплохой инструмент, по звуку похож на работу Вароты, только подписи нет. Я думаю, его изготовил кто-нибудь из учеников Вароты… – Он вдруг умолк. – Что мне сказать вам, миледи? Как я могу болтать здесь о…

– Это не болтовня, Гарни, – сказал Пол. Он стоял теперь рядом с матерью, лицом к лицу с Гарни. – Это не болтовня. Мы рады слышать тебя. И если можешь, сыграй – для нас это будет подарком. А битвы и планы могут подождать. В бой идти завтра, еще есть время.

– Мне… мне надо взять бализет, – пробормотал Холлик. – Я оставил его у входа. – Обойдя их обоих, он исчез за покрывалом.

Положив ладонь на руку матери, Пол почувствовал, что она дрожит.

– Все закончилось, мать, – сказал он.

Не поворачивая головы, она искоса глянула на него:

– Закончилось ли?

– И, конечно, Гарни…

– Гарни? Ах, да… – Она опустила глаза.

Зашуршали занавеси. Гарни вернулся с бализетом.

Опустив глаза, он принялся настраивать инструмент. Драпировка, ковры и подушки глушили звук, делая его интимным и тихим.

Пол подвел мать к подушкам, она села, прислонившись спиною к толстым коврам на стене. Вдруг он обратил внимание, как состарила ее пустыня – эти иссушенные морщины, расходящиеся от ее глаз, покрытых голубой дымкой.

«Она устала, – подумал он, – нужно найти способ облегчить ее ношу».

Гарни взял аккорд.

Пол поглядел на него:

– Вот что… мне нужно кое-что сделать. Подождите меня здесь.

Гарни кивнул. Он словно был уже в невообразимой дали под чистым небом Каладана… И дальняя тучка на горизонте обещала разразиться дождем.

Пол заставил себя повернуться, раздвинув тяжелые занавеси, он вышел в боковой проход. Гарни позади затянул песню. На мгновение Пол остановился, внимая словам и далекой музыке:

Из-за угла показался облаченный в бурнус курьер-фидайин. Капюшон он отбросил на спину, а завязки конденскостюма болтались у него на шее – значит, только что прибыл из пустыни.

Пол жестом приказал ему остановиться, выпустил из рук занавеси, прикрывавшие вход.

Мужчина склонился перед ним, сомкнув спереди руки, – так подобало приветствовать Преподобную Мать или сайидину обрядов – и сказал:

– Муад'Диб, вожди начали собираться на совет.

– Так скоро?

– Те, которых Стилгар пригласил заранее, когда все еще считали… – Он пожал плечами.

– Вижу. – Пол вновь оглянулся на слабый звук бализета, припоминая старую песню, которую почему-то захотела услышать его мать. Игривая, веселая мелодия странно контрастировала с грустными словами. – Скоро вместе с остальными сюда прибудет Стилгар. Проводи их к моей матери, она ждет их.

– Я подожду их здесь, Муад'Диб, – произнес вестник.

– Да… да, так и сделай.

Оставив фримена у входа, Пол направился в глубь пещеры, к месту возле котловины с водой, что имелось в каждом ситче. Там, между рытвинами, содержали крохотного Шай-Хулуда – недоростка, не длиннее девяти метров. Делатель, отделившийся от малых делателей, избегал воды: она была для него ядом. Утопив делателя в воде – и это являлось величайшим их секретом, – фримены получали объединяющую Воду Жизни, яд которой могла преобразовать только Преподобная Мать.

Решение Пол принял в тот момент, когда матери угрожала опасность. Ни в каком из вариантов будущего не видел он, что Гарни Холлик вдруг станет опасен. Будущее бурлящим серым облаком опутывало его, призрачный мир шествовал к бурной развязке.

«Я должен увидеть все, что скрывается за пеленой», – подумал он.

Организм его постепенно приобретал невосприимчивость к специи, и провидческие видения посещали сознание гораздо реже, становясь при этом все смутнее. Решение было очевидным.

«Придется утопить делателя. И тогда проверим, на самом ли деле я – Квизац Хадерач, мужчина, которому по силам выдержать испытание, что проходит каждая Преподобная Мать».

И случилось в третий год пустынной войны, что лежал Муад'Диб в глубинах Птичьей пещеры, в каменной келье под покрывалами кисва. Словно мертвый лежал он, поглотило его откровение, принесенное Водой Жизни, – ядом, дающим жизнь, что унес Муад'Диба за пределы времен. Так стало правдой пророчество. Гласило оно: «Лисан аль-Гаиб может быть сразу и жив, и мертв».

Чани поднималась по пескам в предрассветной мгле к скалам, вдали затихал шум удалявшегося топтера, что принес ее с юга в котловину Хаббанья, а теперь упорхнул куда-то к дальнему укрытию. Вокруг нее, чуть поодаль, держалась охрана. Воины внимательно оглядывали скалы, выискивая опасность, и – она поняла это – давали ей, женщине Муад'Диба, матери его первенца, то, в чем она больше всего и нуждалась, – возможность побыть одной.

«Зачем он вдруг вызвал меня? – спрашивала она себя. – Ведь он только что велел мне оставаться на юге с маленьким Лето и Алией».

Подобрав одеяние, она легко вспрыгнула на скальный порог, на ведущую вверх тропку, которую могли заметить лишь глаза живущих в пустыне. Под ногами шуршала галька, Чани легко перепархивала по неровной поверхности, ступая с привычной ловкостью.

Трудный подъем утомлял, напряжение прогоняло страх, который заронили в ее сердце молчание, отстраненность эскорта и тот факт, что за ней прислали один из драгоценных для них топтеров. В душе ее что-то подрагивало в предвкушении встречи с Пол-Муад'Дибом, ее Усулом! Пусть воинским кличем разносилось над всей пустыней – «Муад'Диб! Муад'Диб!» – но она знала другого. Его и звали иначе – нежного любовника, отца ее сына.

Сверху на скалах показалась фигура рослого мужчины, он махнул рукой, призывая поторопиться. Она ускорила шаг. Вокруг уже посвистывали дневные птицы, взмывали в небо. На востоке ширилась узкая ленточка света.

Фигура на скалах… человек этот был не из ее эскорта. Должно быть, Отейм, решила она, подметив движения и манеру держаться. Подойдя поближе, она разглядела широкое плоское лицо лейтенанта фидайинов, капюшон его был откинут, фильтр свободно болтался, как будто Отейм лишь ненадолго вышел в пустыню.

– Поспеши, – шепнул он, и тайной расщелиной они направились к замаскированному входу в пещеру. – Скоро рассветет, – продолжил он, придерживая гермоклапан и пропуская ее вперед. – Харконнены от отчаяния принялись патрулировать эти края. Сейчас нам нельзя рисковать.

Через узкий боковой вход они вступили в Птичью пещеру. Засветились шары. Отейм скользнул вперед, промолвил:

– Иди за мной. Живее.

Они торопились вниз: длинный коридор, еще одна дверь с клапаном, вновь коридор… за занавески, в комнату, что была альковом сайидины в те дни, когда эта пещера использовалась лишь для дневок, для отдыха. Теперь ее пол устилали ковры, на коврах – подушки; стены занавешены гобеленами с изображениями красного ястреба. Низкий полевой стол сбоку сплошь завален бумагами, исходящий от них аромат корицы выдавал материал, из которого бумага была изготовлена.

Прямо напротив входа сидела Преподобная Мать, совершенно одна. Она подняла голову – ушедший в себя взор повергал в трепет непосвященных.

Отейм сложил перед собой ладони и произнес:

– Я привез Чани.

Поклонившись, он вышел. «Как я скажу это Чани?» – подумала Джессика.

– Как мой внук? – спросила она.

«Вот и ритуальное приветствие, – подумала Чани, страх ее вернулся. – Где Муад'Диб? Почему он не вышел поздороваться?»

– Здоров и счастлив, о моя мать, – отвечала Чани. – Я оставила их с Алией под опекой Хары.

«Моя мать, – подумала Джессика. – Да, она вправе приветствовать меня этими словами, ведь она родила мне внука».

– Я слышала, что из ситча Коануа нам прислали в подарок ткани, – сказала Джессика.

– Красивые ткани, – отозвалась Чани.

– Алия просила мне что-нибудь передать?

– Нет. Но теперь ситч успокаивается, люди примирились с нею, как с чудом.

«Что она тянет, – думала Чани, – раз за мною прислали топтер, значит, была срочная необходимость. Зачем тогда эта пустая вежливость?»

– Пусть из какого-нибудь куска сошьют одежду для маленького Лето.

– Как пожелаешь, мать моя, – сказала Чани. Опустив глаза, она спросила: – Нет ли вестей о битвах? – Лицо она укрыла, чтобы Джессика не догадалась, что вопрос ее о Муад'Дибе.

– Новые победы, – ответила Джессика. – Раббан осторожно намекнул о перемирии. Его посланцы вернулись к нему… без своей воды. Он даже уменьшил налоги кое-где, в деревнях впадин. Но уже слишком поздно, люди поняли, что он решился на это из страха перед нами.

– Да, все идет, как предвидел Муад'Диб, – сказала Чани. Поглядев на Джессику, она постаралась сдержать свои страхи. «Я назвала его имя… но она никак не отреагировала. На этом гладком камне, который она зовет своим лицом, не прочесть ничего… но оно какое-то уж слишком застывшее. Почему она столь спокойна? Что случилось с моим Усулом?»

– Хорошо бы остаться там, – сказала Джессика. – Оазисы были так хороши, когда мы уезжали. Ну как не ждать того дня, когда вся наша земля зацветет, словно южные края?

– Земля там прекрасна, – согласилась Чани, – но с красотой ее смешано много горя.

– Горе – оковы победы, – произнесла Джессика.

«Или она подготавливает меня?» – подумала Чани и сказала:

– Женщины совсем истосковались без мужей, все так завидовали, узнав, что меня вызывают на север.

– Тебя вызвала я, – ответила Джессика.

Чани почувствовала, как заколотилось ее сердце. Ей вдруг захотелось прикрыть уши руками, чтобы не слышать, что сейчас скажет Джессика. Но ровным голосом она сумела ответить:

– Послание было подписано его именем.

– Я подписала его в присутствии лейтенантов Пола, – сказала Джессика. – Это вынужденная предосторожность. – И подумала: «Храбрая женщина у моего Пола, страх почти овладел ею, а она все не изменила своего тона. Да. Быть может, именно она-то и поможет».

С легчайшей ноткой тревоги Чани произнесла:

– Ну, а теперь скажи то, что мне следует услышать?

– Ты нужна мне… чтобы вернуть к жизни Пола, – сказала Джессика, успев про себя подумать: «Так! Правильные слова. Вернуть к жизни. Она поймет, что Пол жив, но в опасности. Именно такой смысл увидит она за этими словами».

Только момент потребовался Чани, чтобы успокоиться.

– Что я могу сделать? – спокойно произнесла она, ей хотелось наброситься на Джессику, тряхнуть ее за плечи, крикнуть: «Где он?» Но она молча ждала ответа.

– Подозреваю, – сказала Джессика, – что Харконненам удалось заслать к нам агента, чтобы отравить Пола. Другого объяснения я не нахожу. Какой-то совершенно необыкновенный яд. Я проверила его кровь всеми мыслимыми способами, но так ничего и не нашла.

Чани встала возле нее на колени:

– Значит, яд? Ему больно? Могу я…

– Он без сознания, – продолжала Джессика, – жизненные процессы в его теле замедлились настолько, что их удалось обнаружить лишь благодаря тончайшей технике. Я просто содрогаюсь от мысли, что могло бы случиться, если бы не я первой обнаружила его. Непосвященному взору он кажется мертвым.

– Ты вызвала меня не просто из сочувствия, Преподобная Мать, – ответила Чани. – Я знаю тебя. Так что же могу сделать я, раз ты бессильна?

«Как она храбра, очаровательна и – ах-х! – как восприимчива, – подумала Джессика. – Какая Дочь Гессера получилась бы из нее!»

– Чани, – сказала Джессика, – может быть, ты и не поверишь мне, но я не знаю, зачем я послала за тобой. Какой-то инстинкт… интуиция. Просто сама собой пришла мысль: «Надо послать за Чани».

И тут Чани заметила печаль на лице Джессики, боль в ее обращенном внутрь взгляде.

– Я сделала все, что умею, – сказала она. – Все… тебе будет трудно даже представить, насколько это «все» больше того, что назвали бы другие этим словом. Но… я ничего не сумела.

– А этот старый друг, Холлик? – спросила Чани. – Не его ли рук дело?

– Исключено, – ответила Джессика.

Одно слово вместило целый разговор… Чани угадывала за ним проверки и перепроверки… воспоминания о былых неудачах.

Качнувшись назад, Чани поднялась на ноги, разгладила потрепанное в пустыне облачение.

– Отведи меня к нему, – сказала она. Джессика поднялась, повернулась к занавесям у стены слева.

Чани последовала за ней и оказалась в бывшей кладовой. Теперь стены ее были занавешены тяжелыми тканями.

У дальней стены на походном матрасе лежал Пол. Лицо его освещал подвешенный прямо над головою шар. Черное одеяние покрывало его, руки были вытянуты вдоль тела. Видимо, его раздели и прикрыли одеялом. Кожа его казалась восковой. Он был совершенно неподвижен.

Чани подавила желание броситься вперед, повалиться головой на это недвижное тело. Но мысли ее обратились в другую сторону, к их сыну, к Лето. И тут она поняла, что испытывала Джессика, когда ее герцогу грозила смерть, когда приходилось заставлять себя искать пути спасения юного сына. И сочувствие к стоявшей рядом вдруг стало столь горячим, что Чани стиснула руку Преподобной. Ответное пожатие было даже болезненным.

– Он жив, – ответила Джессика, – уверяю тебя, он жив. Но ниточка, на которой держится его жизнь, столь тонка, что ее едва можно заметить. А среди вождей некоторые уже поговаривают, что моими устами говорит просто мать, не Преподобная, и я, мол, отказываю племени в воде сына.

– И давно он в таком состоянии? – спросила Чани. Высвободив свою руку из ладони Джессики, она прошла в комнату.

– Три недели, – ответила Джессика, – и почти неделю я пыталась оживить его. Тут были и встречи, и споры… и расследование. Потом я послала за тобой. Фидайины повинуются моим приказаниям, иначе мне не удалось бы отсрочить… – Она замолкла и облизала пересохшие губы.

Чани подошла к Полу. Она застыла над ним: лицо его обрамляла мягкая юношеская бородка, высокий лоб, мужественный нос, сомкнутые глаза… мирное лицо, скованное жестоким покоем.

– А питание он получает? – спросила Чани.

– Потребности его плоти столь невелики, что в пище не было необходимости, – ответила Джессика.

– Многие ли знают о том, что произошло? – спросила Чани.

– Лишь его ближайшие советники, некоторые из предводителей, фидайины и, конечно, тот, кто дал ему яд.

– А кто это, есть ли хоть намек?

– Нет, мы не хотели расследования, – ответила Джессика.

– А что говорят фидайины? – спросила Чани.

– Они верят, что Пол находится в священном трансе, копит святость к заключительным битвам. Я поощряла именно эту точку зрения.

Чани опустилась на колени возле матраса, склонилась к лицу Пола. Она сразу ощутила слабый запах… но это была специя – вездесущая специя, пропитавшая все, к чему прикасаются руки фримена.

– Вы оба не рождены, как мы, среди специи, – проговорила Чани. – Не могло ли случиться, что тело его восстало против ее избытка… Ты его проверяла?

– Аллергических реакций нет, – ответила Джессика.

От внезапно нахлынувшей усталости она закрыла глаза, только чтобы не видеть… «И сколько же я не спала! – подумала она. – Неужели так много?»

– Когда ты преобразуешь Воду Жизни, – сказала Чани, – ты делаешь это, углубляясь сознанием в себя. Его кровь ты проверила этим способом?

– Обычная кровь фримена, – ответила Джессика, – полностью приспособленного к здешним условиям и пище.

Сев на пятки, Чани внимательно вглядывалась в лицо Пола, мыслью подавив в себе страх. Этому умению она научилась, наблюдая за Преподобными. Время можно было заставить служить разуму. Только для этого была нужна предельная концентрация мысли.

Наконец она спросила:

– Делатель здесь есть?

– Несколько, – с тенью усталости в голосе ответила Джессика. – В такие дни без них не обойдешься. Каждую победу приходится благословлять, каждый обряд перед набегом…

– Но Пол-Муад'Диб всегда уклонялся от этих обрядов.

Джессика кивнула, припоминая двойственное отношение сына к получаемому из специи наркотику и ощущению видения будущего, которое он порождал.

– Откуда ты знаешь это? – спросила Джессика.

– Так говорят.

– Слишком уж многое говорят, – с горечью сказала Джессика.

– Пусть мне принесут сырую воду делателя, – сказала Чани.

Услышав повелительную интонацию в тоне молодой женщины, Джессика замерла на мгновение, но, заметив ее предельную углубленность, ответила:

– Сию минуту. – И скользнула за занавеси позвать водоноса.

Чани сидела, глядя на Пола. «Если бы только он сделал именно это, – думала она. – На подобное он мог решиться».

Джессика опустилась на колени рядом с Чани с простым походным кувшином. Резкий запах яда ударил молодой женщине в ноздри. Обмакнув в жидкость палец, она поднесла его к носу лежащего.

Кожа на переносице дернулась. Он медленно шевельнул ноздрями.

Джессика охнула.

Влажным пальцем Чани прикоснулась к верхней губе Пола.

Раздался долгий дрожащий вдох.

– Что это? – спросила Джессика.

– Тихо, – ответила Чани. – А теперь надо преобразовать для него немного священной воды. Быстро!

Не спрашивая более, чувствуя в словах Чани глубокий смысл, Джессика поднесла кувшин ко рту и пригубила.

Глаза Пола открылись. Он поглядел на Чани.

– Ей нет нужды преобразовывать воду, – ровным слабым голосом произнес он.

Ощутив вкус жидкости языком, Джессика почувствовала, как заторопилось тело, почти автоматически преобразуя яд. Во время этих манипуляций, неизменно сопровождавшихся эмоциональным подъемом, она почувствовала излучение жизни, исходящее от Пола… там, в глубине ее восприятия.

И тут она все поняла.

– Ты выпил священной воды! – выдохнула она.

– Одну только каплю, – ответил Пол, – маленькую…

– Как ты мог решиться на такую глупость? – возмутилась Джессика.

– Он твой сын, – ответила Чани.

Джессика яростно поглядела на нее.

Редкая гостья, теплая понимающая улыбка тронула губы Пола.

– Послушай мою любимую, – сказал он, – послушай ее, мать. Она знает.

– Он обязан уметь все, что могут сделать другие, – сказала Чани.

– Когда эта капля оказалась у меня во рту, когда я ощутил ее вкус и запах, все, что она творила со мной, – только тогда я по-настоящему понял, что произошло с тобой. Прокторы твоих Бинэ Гессерит твердят о Квизац Хадераче, но они даже представить себе не могут, в скольких местах я побывал. За несколько минут я… – Он умолк, нахмурясь, поглядел на Чани. – А ты что здесь делаешь, Чани? Ты же должна быть… Почему ты здесь?

Он попытался приподняться, опершись на локти. Чани ласково удержала его.

– Пожалуйста, мой Усул, – сказала она.

– Я чувствую себя таким слабым, – сказал он. Взгляд его метнулся по комнате. – И давно я здесь?

– Три недели ты пробыл в коме, такой глубокой, что казалось, даже искра жизни исчезла из твоего тела.

– Но ведь это была только капля, и я преобразовал ее, – сказал Пол. – Я преобразовал Воду Жизни. – И прежде чем Чани или Джессика успели его остановить, зачерпнул ладонью из широкого кувшина возле постели и вылил жидкость себе в рот.

– Пол! – отчаянно крикнула Джессика.

Он схватил ее за руку, обратил к ней смертельно исхудавшее лицо и послал свое сознание к ней.

Контакт получился другим: без нежности, сочувствия, жалости, как с Преподобной Матерью Рамалло или с Алией… Но контакт был, чувства их соединились. Он потряс ее, лишил сил, от страха она внутренне съежилась.

Он громко сказал:

– Ты говорила мне о месте, куда ты не смеешь войти? О черном месте, куда не смеет заглянуть Преподобная. Покажи мне его.

Она покачала головой, ужаснувшись самой этой мысли:

– Нет!

Но Пол не давал ей опомниться. Покоряясь его силе, она закрыла глаза, направила мысли к той тьме, что внутри.

Сознание Пола текло и вокруг, и сквозь нее, словно низвергаясь в разверзшуюся тьму. Она успела чуть заглянуть в это место, прежде чем разум ее в ужасе отшатнулся. Дрожь от увиденного, непонятно почему, сотрясала все ее существо. Там, во тьме, дул ветер, сыпались искры, пульсировали, расширяясь и сжимаясь, кольца света; извергаемые ветром из тьмы белые силуэты мелькали среди огней.

Наконец она открыла глаза, Пол глядел на нее. Он все еще держал ее руку, но и чувство контакта, и страх исчезли. Она подавила дрожь. Пол выпустил ее руку – и словно выбили костыль: Джессика попыталась подняться, пошатнулась и упала бы, если бы не Чани.

– Преподобная Мать? – спросила Чани. – Что случилось?

– Я устала, – прошептала Джессика. – Я так устала.

– Посиди, – предложила Чани, – посиди здесь. – И она помогла Джессике привалиться к стене.

Через юные руки, казалось, проходила жизненная сила. Джессика приникла к Чани.

– Он и в самом деле видел Воду Жизни? – спросила Чани, высвобождаясь.

– Он видел, – прошептала Джессика, разум ее все еще бушевал, не в силах успокоиться после контакта. Но теперь она, словно после многонедельного шторма, ступила на твердую землю. И все Преподобные в глубине ее сознания всполошились… Она чувствовала, как они спрашивают: «Что это? Что случилось? Что было в том месте?»

Но мысли эти таяли перед фактом – сын ее действительно Квизац Хадерач. Тот, кто мог быть сразу во многих местах. Воплощенная мечта Бинэ Гессерит. И все же осознание этого не успокаивало.

– Что случилось? – повторила Чани. Джессика покачала головой.

Пол произнес:

– В каждом из нас неразрывно слиты две древние силы – та, что дает, и та, что берет. Мужчине нетрудно заглянуть в то место своей души, где обитает берущая сила, но заглянуть в обиталище дающей он не может, оставаясь мужчиной. Женщине – наоборот.

Джессика увидела, что Чани не отводит от нее глаз, но слушает Пола.

– Ты понимаешь меня, мать? – спросил Пол.

Сил ей хватило, только чтобы кивнуть.

– Это голос седой древности, – сказал Пол, – чувства эти вросли в каждую клеточку нашего тела. Такие силы в основе нашей природы. Ты можешь сказать себе: «Да, я понимаю, как это происходит». Но когда заглянешь в глубь себя и окажешься прямо перед лицом грубой мощи, без какой-либо защиты, сразу поймешь: она может победить тебя. Нет большей угрозы для Дающего, чем сила, которая берет, и нет большей угрозы для Берущего, чем сила, которая дает. И так легко этим силам покориться!

– А ты, сын мой, – спросила Джессика, – ты из тех, кто дает, или из тех, кто берет?

– Я в точке равновесия, – ответил он, – я не могу дать, не взяв, и не могу взять, не… – Он умолк, поглядел на стену справа.

Чани почувствовала щекой легкое дуновение, повернувшись, заметила, как колыхнулась ткань.

– Там был Отейм, – сказал Пол, – он подслушивал.

В этих словах Чани услышала отзвук его пророческого дара, и то, что будет сейчас, она видела, словно все уже произошло: Отейм расскажет, что он видел и слышал, остальные разнесут слух, как огонь, по стране. «Муад'Диб не как все мужчины», – скажут они. Зачем волноваться? Да, он мужчина, но умеет видеть и в глубинах Воды Жизни, как это делают Преподобные. Он действительно Лисан аль-Гаиб.

– Ты видел будущее, Пол? – спросила Джессика. – Ты расскажешь нам, что ты видел?

– Не будущее, – ответил он, – я видел настоящее. – Он заставил себя сесть, отмахнувшись от Чани, бросившейся помогать. – Пространство над Арракисом полно кораблей Гильдии.

Уверенность, слышавшаяся в его тоне, потрясла женщин.

– Здесь и сам Падишах-Император, – продолжил Пол, подняв глаза к скалистому потолку пещеры, – и его верная ясновидящая, и пять легионов сардаукаров. Здесь и старый барон Владимир Харконнен, с ним и Сафир Хават, и семь кораблей, набитых всеми войсками, что удалось собрать. В небе над нами силы Великих Домов, и все они… ждут!

Не в силах отвести глаз от Пола, Чани качнула головой.

Странный, ровный его тон, пронизывающий взгляд наполняли ее благоговением.

В горле ее пересохло. Попытавшись сглотнуть, Джессика спросила:

– И чего они ждут?

Пол поглядел на нее:

– Разрешения на посадку. Гильдия удавит любого, кто сядет на Арракисе без ее разрешения.

– Так, значит, Гильдия нас защищает? – спросила Джессика.

– Защищает! Гильдия-то и спровоцировала конфликт. Они повсюду разнесли вести о том, что мы делаем здесь, после чего снизили цены на проезд, так что они вдруг оказались доступными и для самых беднейших Домов. Сейчас все они мечтают об одном – как будут грабить нас.

Джессика услышала горечь в его голосе и удивилась. Сомневаться в его правоте она не могла, слова его звучали столь же убедительно, как в ту ночь, когда он рассказывал ей о том, что ждет их среди фрименов.

Пол глубоко вздохнул и сказал:

– Мать, придется тебе потрудиться. Нам нужна Вода Жизни, много Воды и катализатора. Ты, Чани, вышли разведчиков, пусть найдут предспециевую массу. Если мы разместим Воду Жизни над предспециевой массой, что может случиться?

Джессика взвесила его слова, вдруг поняла их смысл.

– Пол, – выдохнула она.

– Да, Вода Смерти, – ответил он, – дальше начнется цепная реакция. – Он указал себе под ноги. – Малых делателей станет косить смерть, и основа всего жизненного цикла на Арракисе погибнет вместе со специей и делателями. Без них Арракис станет тогда подлинной пустыней…

Чани рукой закрыла рот, словно онемев от богохульства, льющегося из уст Пола.

– Вещь принадлежит тому, кто может ее уничтожить, – сказал Пол. – Мы можем уничтожить специю.

– Что же удерживает руку Гильдии? – прошептала Джессика.

– Они ищут меня, – ответил Пол. – Подумай только! Лучшие навигаторы Гильдии, умеющие прозревать сквозь время, умеющие выбрать безопаснейший курс для самого быстрого из лайнеров Гильдии, – все они ищут меня… и не видят. Как они трясутся сейчас! Теперь они знают, что их секрет у меня в руках. – Пол протянул вперед сложенную чашечкой ладонь. – Без специи они слепы!

Чани обрела голос:

– Ты сказал, что видел настоящее!

Пол откинулся назад, вглядываясь в простертое перед ним настоящее. Оно тонуло и в прошлом, и в будущем, начинавшем уже тускнеть. Вызванная специей ясность стремительно отступала.

– Делай, как я велел, – ответил он, – будущее для Гильдии столь же мутно, как и для меня. Линии видимости стягиваются. Все сходится здесь, у специи… Раньше они не осмеливались вторгаться на эту планету, ведь вмешаться значило потерять то, что у них было. Но теперь они в отчаянии. Все дороги уходят во тьму.

И вот наступил день, когда Арракис стал осью Вселенной, и она готова была повернуться.

– Погляди-ка туда, на эту штуку! – прошептал Стилгар.

Пол лежал рядом с ним в расселине, на самой вершине скал Барьера, приложив глаз к окуляру фрименской подзорной трубы. Масляные линзы были сфокусированы на межзвездном лихтере, что стоял в котловине под ними. С востока высокий корабль уже озаряла бледная полоска на горизонте, но с его обратной стороны еще желтели освещенные светошарами иллюминаторы. За кораблем в предутренней прохладе поблескивал огнями Арракин.

Конечно, не лихтер потряс воображение Стилгара – Пол понимал это – нет, сооружение, опорой для которого он был. Многоэтажный шатер радиусом более километра, составленный из лепметалла, окружал корабль – временное место обитания пяти легионов сардаукаров и его императорского величества, Падишах-Императора Шаддама IV.

Сидя на корточках слева от Пола, Гарни Холлик произнес:

– Я насчитал в нем девять уровней. Там, пожалуй, не просто горстка сардаукаров.

– Пять легионов, – отозвался Пол.

– Светлеет, – прошипел Стилгар, – нам не нравится этот риск, Муад'Диб. Лучше бы отступить в скалы.

– Здесь я в полной безопасности, – ответил Пол.

– На корабле есть метательные орудия, – сказал Гарни.

– Они посчитают, что на нас щиты, – отозвался Пол. – Потом, зачем им тратить снаряд на трех человек, если нас вдруг и заметили?

Пол перевел подзорную трубу на дальнюю стену котловины, на усеянные выбоинами утесы, на осыпи, под которыми были погребены многие из воинов отца. И он вдруг подумал, что тени этих людей взирали бы сейчас на положение дел с удовлетворением. Форты и города Харконненов за пределами Барьера были теперь либо в руках Вольного народа, либо отрезаны от своих – словно цветы, брошенные увядать на песок. Лишь эта котловина и город в ней оставались теперь владениями Харконненов.

– Они могут решиться на вылазку в топтере, – заметил Стилгар, – если обнаружат нас.

– Пусть, – ответил Пол, – все равно сегодня придется жечь их топтеры… да и буря на подходе.

Он перевел подзорную трубу на дальнюю сторону посадочного поля арракинского космопорта, на выстроившиеся там харконненские фрегаты и флаг компании КАНИКТ, что лениво трепетал на древке над ними. И он подумал о том отчаянии там, наверху, которое заставило Гильдию высадить две группы, оставляя все прочие в резерве. Гильдия, словно человек, ощупывала песок, прежде чем разбивать на этом месте палатку.

– Разве можно увидеть отсюда что-нибудь новое? – спросил Гарни. – Действительно, пора уходить. Буря все ближе.

Пол вновь поглядел на гигантский шатер.

– Они даже привезли с собой женщин, – сказал он, – и лакеев со слугами. Ах-х, мой дорогой Император, как же вы самоуверенны!

– По тайному ходу поднимаются люди, – указал Стилгар, – это могут быть только Отейм и Корба. Они возвращаются.

– Хорошо, Стил, – ответил Пол, – идем обратно.

И он на прощание обвел трубой равнину: высокие корабли, блестящий шатер, умолкший город, фрегаты с харконненскими наемниками. А потом он скользнул за скалу. Место его занял часовой-фидайин.

Пол оказался в неглубокой впадине в скалах Барьера. В диаметре она имела метров тридцать, глубиной была около трех метров. Фримены укрыли ее маскировочным материалом, проницаемым для лучей солнца. Справа в стенку уходил коридор, вокруг располагалось связное оборудование. Фидайины-охранники, рассыпавшиеся по котловине, держались наготове.

Из дыры в скале рядом со связными аппаратами появились двое, о чем-то заговорили с часовыми.

Пол поглядел на Стилгара, кивнул в сторону появившейся пары:

– Узнай, с чем они явились, Стил.

Стилгар отправился выполнять поручение. Пол откинулся на скалу, потянулся, разминая мускулы. Он увидел, что Стилгар уже отослал пришедших назад, в темный ход, ведущий на дно котловины.

Стилгар вернулся к Полу.

– Какое же событие они не осмелились доверить сайелаго? – спросил Пол.

– Берегут пташек для битвы, – ответил Стилгар. Он поглядел на связные аппараты, потом снова на Пола. – Даже с узким лучом не стоило бы рисковать, Муад'Диб. Сайелаго можно засечь по излучению.

– Скоро там они начнут искать меня, – согласился Пол. – И что они сообщили?

– Наших ручных сардаукаров высадили на хребте у Старого ущелья, и они теперь на пути к своему властелину. Ракетные установки и прочее метательное оружие на местах. Люди расставлены, как ты приказал. Все как обычно.

Пол оглядел свой отряд в тусклом, сочащемся через камуфляж свете. Время ползло медленно, как насекомое на голой скале.

– Сардаукарам придется малость пройтись прежде, чем они сумеют вызвать транспорт, – сказал Пол. – За ними следят?

– Следят, – подтвердил Стилгар. Рядом откашлялся Гарни Холлик. – Не стоит ли пройти в безопасное место?

– Такого места здесь нет, – сказал Пол. – Прогноз погоды благоприятен?

– На нас несется прабабка всех бурь, – ответил Стилгар. – Разве ты не ощущаешь этого, Муад'Диб?

– В воздухе действительно что-то чувствуется, – согласился Пол, – но я предпочитаю шестование.

– Буря будет здесь через час, – сказал Стилгар. Он кивнул в сторону шатра Императора и харконненских фрегатов. – И они тоже знают это. В небе ни топтера. Все втащили внутрь и привязали. Их друзья наверху сообщают им о погоде.

– Новые вылазки были? – спросил Пол.

– Нет, с прошлой ночи, после посадки, они их не повторяли, – ответил Стилгар. – Они знают, что мы здесь, и теперь выжидают.

– Да, время определяем мы, – согласился Пол.

Гарни поглядел наверх и буркнул:

– Если те нам позволят…

– Флот останется в космосе, – проговорил Пол.

Гарни качнул головой.

– У них нет выбора, – ответил Пол, – иначе мы можем уничтожить специю. Гильдия не пойдет на подобный риск.

– Отчаявшиеся люди опаснее всего, – сказал Гарни.

– А разве мы не отчаялись? – спросил Стилгар. Гарни хмуро посмотрел на него.

– Ты не знаешь мечты Вольного народа, – предостерег его Пол. – Стил думает о той воде, которая пошла на подкупы, о годах ожидания… Когда еще расцветет Арракис? Он не…

– Ар-р-р-гх, – прорычал Гарни.

– Почему он так мрачен? – спросил Стилгар.

– Перед битвой он всегда мрачен, – ответил ему Пол, – обычная шутка, которую он себе позволяет.

Неторопливая волчья усмешка пробежала по лицу Холлика, над воротником, прикрывавшим подбородок, блеснули зубы.

– Я скорблю о харконненских душонках, что канут сегодня в ад без раскаяния.

– Слова фидайина, – усмехнулся Стилгар.

– Гарни рожден для отрядов смертников, – сказал Пол и подумал: «Хорошо, пусть они позабавятся болтовней, пока не пришла пора помериться силами с теми, кто на равнине». Он опять взглянул в расщелину, потом назад, на Гарни. Лицо воина-трубадура было вновь задумчиво и хмуро.

– «Беспокойство осушает силу», – пробормотал Пол. – Ты когда-то говорил это мне, Гарни.

– Мой герцог, – обратился к нему Холлик, – в основном меня беспокоит атомное оружие. Раз вы хотите с помощью него проделать брешь в Барьере…

– Они не посмеют воспользоваться ядерным оружием против нас, – сказал Пол. – Не осмелятся… по той же причине: побоятся, что мы уничтожим специю.

– Но запрет и высочайшее повеление…

– Запрет! – рявкнул Пол. – Один только страх, а не запрет не позволяет Домам закидать друг друга атомными бомбами. Язык Великой Конвенции предельно ясен. «Использование ядерного оружия против человека является достаточной причиной для уничтожения всей планеты». А мы собираемся взрывать Барьер, а не людей.

– Тонкий момент, – отметил Гарни.

– Крохоборам наверху только подавай тонкости, – произнес Пол. – Хватит об этом.

Он отвернулся и подумал: «Если бы только и впрямь можно было быть уверенным, что все обойдется». Наконец он сказал:

– А как горожане? Уже на позициях?

– Да, – пробормотал Стилгар.

Пол поглядел на него:

– Что тебя гложет?

– Я всегда считал, что горожанам не следует доверять, – проговорил Стилгар.

– И я был когда-то горожанином, – отвечал Пол.

Стилгар замер. Лицо его потемнело от прилившей крови.

– Муад'Дибу ведомо, что я не…

– Я знаю, что ты имел в виду. Но в том и суть испытания, что никогда нельзя быть заранее уверенным в его результатах. Важно не то, что ты думаешь, а как поступишь. В жилах городского люда течет кровь фрименов. Просто они еще не научились самостоятельности, но мы их научим.

Стилгар кивнул и скорбным тоном произнес:

– К чему только не привыкаешь за целую жизнь! Но на Погребальной Равнине мы привыкли презирать горожан.

Пол посмотрел на Гарни, тот внимательно вглядывался в лицо Стилгара:

– Скажи нам, Гарни, почему сардаукары выгнали горожан из домов?

– Старый трюк, мой герцог. Они хотят стеснить нас беженцами.

– Да, партизанщина не используется со столь давних времен, что могущественные мира сего успели забыть, как с ней бороться, – проговорил Пол. – Сардаукары сыграли нам на руку. Они похватали горожанок для развлечения, украсили головами возражавших мужей свои боевые штандарты. И тем сразу же заставили возненавидеть себя. И люди, для которых грядущая битва оказалась бы временным неудобством, сулящим просто смену правителей, пришли к нам. Так сардаукары поставляют нам рекрутов, Стил. Их ненависть еще ничем не замутнена и ясна, – добавил Пол, – поэтому мы используем их для первого натиска.

– Убитых будет… – протянул Гарни. Стилгар согласно кивнул.

– Им все объяснили, – ответил Пол, – и каждый знает, что, если убьет хоть одного сардаукара, их останется меньше. Вы поняли, джентльмены, им есть за что погибать. Они осознали, что они народ. Они пробуждаются.

Наблюдатель у подзорной трубы что-то пробормотал. Пол подошел к расщелине и окликнул:

– Что там?

– Великое смятение, Муад'Диб, – ответил наблюдатель, – от Западного Охвата приехала машина… ну, прямо ястреб в гнезде куропаток.

– Прибыл наш пленный сардаукар, – отозвался Пол.

– Они сразу же включили щит над всем посадочным полем, – произнес наблюдатель, – я вижу, как воздух пляшет у склада, где они держали специю.

– Теперь они знают, с кем им предстоит биться, – сказал Гарни, – пусть твари Харконнены дрожат, пусть трепещут – идет Атрейдес!

Пол обратился к фидайину у подзорной трубы:

– Следи за флагштоком на корабле Императора. Если там поднимут мой флаг…

– Едва ли, – усомнился Гарни.

Пол заметил, как озадаченно нахмурился Стилгар, и произнес:

– Если Император согласится с моими требованиями, он даст мне об этом знать – поднимет вновь над Арракисом знамя Атрейдесов. Тогда мы воспользуемся запасным планом и выступим только против Харконненов. Сардаукары не станут вмешиваться и дадут нам выяснить отношения.

– Мне не приходилось иметь дела с этими людьми чуждых миров, – начал Стилгар, – я только слышал о них, но едва ли…

– Не надо их знать, чтобы предсказать, как они поступят, – перебил его Гарни.

– На высоком корабле поднимают новый флаг, – проговорил наблюдатель, – желтый, с черно-красным кругом в середине.

– Тонкий ответ, – промолвил Пол, – знамя компании КАНИКТ.

– Такое же, как у других кораблей, – добавил наблюдатель.

– Не понимаю, – произнес Стилгар.

– Действительно, тонкий ответ, – сказал Гарни. – Подними он флаг Атрейдесов, это сразу же обязывало бы его ко многому. Слишком много свидетелей. Он мог дать сигнал флагом барона… так сказать, ответить в явной форме. Нет же, поднимает эту тряпку КАНИКТ. Он сигналит им, – Гарни ткнул пальцем вверх, подразумевая флот на орбите, – что он там, где барыш. А нам дает понять, что ему безразлично, существует Атрейдес или нет.

– Через сколько времени буря подойдет к Барьеру? – спросил Пол.

Стилгар отошел посоветоваться с кем-то из фидайинов. Наконец он вернулся и сказал:

– Весьма скоро, Муад'Диб. Куда скорее, чем ожидалось. На нас шествует прапрабабка всех бурь… Она куда сильнее, чем ты хотел бы.

– Это моя буря, – ответил Пол и заметил молчаливое благоговение на лицах все слышавших фидайинов. – Даже если весь мир содрогнется, все равно этого мне будет мало. И она ударит по их щитам со всей силой!

– Неважно, где именно и как она пройдет, такая силища! – воскликнул Стилгар.

Из темного хода, уводящего в котловину, вынырнул вестовой и сказал:

– Патрули сардаукаров и Харконненов отступают.

– Они считают, что буря занесет в котловину много песка и ухудшит видимость, – произнес Стилгар. – Наверное, они думают, что она отпугнет и нас.

– Прикажи канонирам наметить цели, пока не ухудшилась видимость, – сказал Пол. – Стрелять по носам кораблей сразу же, как только буря разрядит щиты. – Он подошел к стенке котловины, откинул край маскировочной ткани и поглядел на небо. Над потемневшей землей ветер уже раскачивал темные султаны песка. Вернув покрытие на место, Пол добавил: – Стил, пора посылать людей вниз.

– Ты не пойдешь с нами? – спросил Стилгар.

– Немного подожду здесь, с фидайинами.

Стилгар с пониманием посмотрел на Гарни, подошел к отверстию хода, уводящего вниз, и пропал в темном коридоре.

– Кнопку, которая подорвет Барьер, я оставлю в твоем распоряжении, Гарни, – сказал Пол. – Сделаешь?

– Сделаю.

Подозвав жестом лейтенанта фидайинов, Пол произнес:

– Отейм, срочно отзывай патрули из области взрыва. Все должны уйти оттуда еще до прихода бури.

Тот поклонился и отправился вслед за Стилгаром. Гарни заглянул в расщелину, сказал наблюдателю у подзорной трубы:

– Приглядывай за южной стеной, она останется без прикрытия до самого взрыва.

– Разошли сайелаго с указанием времени взрыва, – приказал Пол.

– К южной стене отправились наземные машины, – сказал один из наблюдателей. – Некоторые из них на ходу испытывают метательное оружие. Как ты приказал, все наши в личных щитах. Сейчас машины остановились.

Во внезапно повисшем молчании Пол услышал, как над головой завыли дьяволы ветра, приближалась буря. В укрытие по краям хлынул песок, сильнейший порыв ветра вдруг сдернул маскировочное полотно и унес его.

Жестом Пол приказал фидайинам отправляться в укрытие, а сам подошел к связным аппаратам у входа в тоннель. Гарни был рядом. Пол согнулся над сигнальщиками. Один из них произнес:

– И впрямь, грядет прапрапрародительница всех бурь, Муад'Диб.

Поглядев на темнеющее небо, Пол произнес:

– Гарни, проверь, не остался ли кто из наблюдателей на южной стене?

Чтобы тот расслышал, приказ пришлось прокричать еще раз. Слова тонули в звуках подступающей бури.

Гарни повернулся, исполняя приказ.

Прикрыв лицо фильтром, Пол затянул капюшон.

Гарни возвратился.

Пол тронул его за плечо, указал на пульт с кнопкой у входа в пещеру, возле сигнальщиков. Гарни спустился туда и положил руку на кнопку, не отрывая глаз от Пола.

– Связь прервана, – доложил Полу один из сигнальщиков, – слишком сильны статические помехи.

Пол кивнул, внимательно следя за циферблатом часов. Наконец он поглядел на Гарни, поднял руку, вновь перевел взгляд на циферблат. Стрелка завершала последний круг.

– Пора! – крикнул Пол, опуская руку.

Почти через секунду почва под ними дрогнула. Грохот взрыва покрыл рев бури.

Зажав под мышкой трубу, наблюдатель спустился к ним.

– Барьер проломлен, Муад'Диб! – закричал он. – Ветер ворвался в котловину, и наши артиллеристы открыли огонь.

Пол представил себе, как несется стена песка по котловине, разряжая на своем пути щиты во всем вражеском лагере.

– Буря! – крикнул кто-то. – В укрытие, Муад'Диб!

Пол пришел в себя, когда песчинки ужалили его щеки. «Ну, начали», – подумал он, положил руку на плечо сигнальщику и крикнул:

– Бросай оборудование, там, в тоннеле, его хватит!

Он почувствовал, как его потянули в глубь тоннеля. Фидайины сбились вокруг, защищая своего Муад'Диба телами. Они втиснулись в зев тоннеля, где стало потише, обогнули угол, попав в маленький зал со светошарами над головой. Вниз уводил другой тоннель.

Там за приборами сидел второй сигнальщик.

– Статика, – произнес он. – Сильные помехи.

– Закупоривайте вход! – крикнул Пол.

Шум вдруг ослаб, значит, приказ его исполнили.

– Путь вниз, в котловину, все еще открыт? – спросил Пол.

Фидайин отправился поглядеть, потом вернулся и доложил:

– Упала небольшая скала, но инженеры говорят, что выход открыт. Они расчищают его лазерами.

– Приказываю им использовать только руки! – рявкнул Пол. – Здесь включены щиты.

– Они действуют осторожно, – сказал тот, но повиновался.

Сверху прошли увешанные приборами сигнальщики.

– Муад'Диб, я сказал этим парням, чтобы они оставили все оборудование, – проворчал один из фидайинов.

– Люди для нас теперь важнее приборов, – сказал Пол. – Скоро или у нас будет в избытке всякой техники, или она не потребуется нам вовсе.

К нему подошел Гарни Холлик.

– Снизу передали, что путь открыт. Здесь мы очень близко к поверхности, милорд, и если Харконнены попытаются в какой-то мере отыграться…

– У них не выйдет, – возразил Пол. – Они только что обнаружили, что у них больше нет ни щитов, ни возможности покинуть Арракис.

– Тем не менее, милорд, подготовлен новый командный пункт, – продолжил Гарни.

– На командном пункте пока во мне не нуждаются, – сказал Пол. – Все идет по плану. И нам остается только ждать…

– Сообщение, Муад'Диб! – крикнул сигнальщик от приемника. Он качнул головой, прижал поплотнее наушник к правому уху. – Помехи!

Покачивая головой, то и дело останавливаясь, он принялся писать. Пол подошел и встал рядом с ним. Фидайины расступились, давая место. Он поглядел вниз и прочел: «Налет… на ситч Табр… пленены… Алия (пробел)… семьи (пробел) мертвы… они (пробел)… сына Муад'Диба».

И вновь сигнальщик покачал головой.

Пол поглядел прямо в глаза Гарни.

– Какая каша, – пробормотал Холлик. – Помехи слишком сильные, не знаю, что и…

– Мой сын убит, – сказал Пол. Выговорив эти слова, он понял, что они – правда. – Мой сын убит. Алия в плену, заложницей.

Он не ощущал никаких эмоций – лишь одну пустоту. Все, к чему он прикасался, несло смерть и горе. И болезнь эта грозила распространиться по всей Вселенной.

Он ощутил в себе какую-то старческую мудрость, рожденную опытом бесчисленных вероятностей. Кто-то внутри, казалось, потер руки и захихикал.

И Пол подумал: «Вселенная еще не знала, что такое истинная жестокость!»

И тогда встал Муад'Диб перед ними и сказал: «Не считайте пленницу мертвой, она жива. Ведь она от того же семени, что и я, и голос ее как мой. Взгляд ее насквозь пронзает реальность. Да, в долину незнаемого проникнет она взором, следуя за мной».

Барон Владимир Харконнен стоял, потупив глаза, в приемной палате Императора – овальном селямлике, укрытом в глубине шатра. Барон искоса поглядывал на комнату с металлическими отсеками, на кишащую в ней толпу: на нукеров, пажей, стражников, дворцовых сардаукаров, в непринужденных позах застывших у стен под разодранными и окровавленными знаменами, – единственным украшением зала.

Справа, в высоком проходе, послышались голоса: «Дорогу! Дорогу царственной особе!» Из-под арки появился Падишах-Император Шаддам IV, сопровождаемый свитой. Он остановился, поджидая, пока вынесут трон, не обращая внимания ни на барона, ни на кого-либо из присутствующих.

Барон понимал, что уж он-то никак не вправе игнорировать императорскую персону. И стал пристально вглядываться в Императора, стараясь подметить хотя бы намек на причину нынешней аудиенции. Император ждал, худощавый, элегантный, в сером мундире сардаукара с золотым и серебряным шитьем. Темное лицо его и холодные глаза напомнили барону черты усопшего герцога Лето. Словно пернатый хищник… Но, в отличие от герцога, Император был рыжеволос, бо́льшую часть его шевелюры покрывал эбеновый шлем бурсега с золотой эмблемой Империи на макушке.

Пажи принесли трон. Массивное кресло было вырезано из цельного куска хагальского кварца – прозрачного сине-зеленого камня, пронизанного пламенно-желтыми языками жилок. Когда слуги поставили трон и покинули возвышение, Император поднялся и сел.

От свиты отделилась старуха в черной абе с надвинутым на лоб капюшоном и встала за троном, положив старческую ладонь на спинку кресла. Она поглядывала из-под капюшона ведьмой из сказки: запавшие глаза и щеки, длиннющий нос, под покрытой пятнами кожей рук проступали вены.

Завидев ее, барон дрогнул, но заставил себя успокоиться. Присутствие Преподобной Матери Гайи Елены Мохайем, ясновидящей Императора, значило, что Император считает аудиенцию важной. Барон отвернулся от нее, пытаясь угадать свою судьбу на лицах свиты. Среди них затесались два агента Гильдии: один из них был высок и толст, другой – приземист и жирен, оба с невыразительными серыми глазами. В окружении лакеев стояла и одна из дочерей Императора, принцесса Ирулан. Говорили, что она посвящена в сокровеннейшие тайны Бинэ Гессерит и назначено ей быть Преподобной Матерью. Глаза высокой блондинки смотрели с точеного лица куда-то вдаль, за его спину.

– Дорогой мой барон.

Император соизволил заметить его. Баритон правителя был на редкость выразителен. В словах приветствия слышалось прощание.

Барон склонился в поклоне, перешел на положенное в таких случаях место – в десяти шагах перед возвышением.

– Прибыл по вашему повелению, ваше величество.

– Повелению! – фыркнула старуха.

– Ну-ну, Преподобная Мать, – попрекнул ее Император, впрочем, улыбаясь смешавшемуся барону. – Во-первых, скажите-ка мне, куда вы заслали своего миньона, Сафира Хавата?

Барон лихорадочно глянул направо, потом налево, выругал себя за то, что явился сюда без собственной охраны, пусть в сравнении с сардаукарами в ней было мало проку. И все же…

– Ну? – сказал Император.

– Он оставил нас на пять дней, ваше величество. – Барон метнул взгляд на агентов Гильдии, снова на Императора. – Он должен был попытаться проникнуть в лагерь этого фанатика – Муад'Диба.

– Невероятно! – сказал Император.

Ведьма тронула плечо Императора костлявым пальцем и что-то шепнула ему на ухо. Император кивнул и произнес:

– Пять дней миновало, барон. Объясните, почему вас не беспокоит его отсутствие?

– Оно меня беспокоит, ваше величество!

Император, ожидая, пристально глядел на него. Преподобная Мать не то кашлянула, не то усмехнулась.

– Я имею в виду, ваше величество, – продолжал барон, – что жить Хавату остается лишь несколько часов. – И он рассказал все об остаточном яде и необходимом противоядии.

– Тонко придумано, барон, – отозвался Император. – А где же ваши племянники, Раббан и юный Фейд-Раута?

– Близится буря, ваше величество, я отослал их к периметру, чтобы фримены не прорвались вместе с облаком пыли.

– Периметр, – произнес Император так, словно это слово пачкало его рот. – Здесь, в котловине, буря не будет свирепствовать, а фрименское отребье не рискнет шевельнуться, пока я здесь с пятью легионами сардаукаров.

– Безусловно, ваше величество, – согласился барон, – но в вопросах безопасности никакое усердие не бывает излишним.

– Ах-х, – протянул Император, – излишним. Тогда не стану говорить, сколько времени мне пришлось потратить попусту на всю эту арракийскую ерунду. И о том, сколько потеряла компания КАНИКТ в этой дыре, а также о течении дворцовых и государственных дел, которое я вынужден был нарушить из-за этой глупой истории.

Барон опустил глаза, чтобы не видеть Императора в гневе. Его раздражала деликатность его положения в настоящий момент: одиночество и зависимость от Конвенции и запрета «Диктум фамилиа».

«Он уже решился убить меня? – подумал барон. – Ни в коем случае! Не здесь же, не при всех Великих Домах, что кружат вокруг нас, жаждая одной только выгоды для себя из этой заварушки на Арракисе!»

– Вы взяли заложников? – спросил Император.

– Бесполезно, ваше величество, – ответил барон, – эти безумцы фримены служат по каждому пленному погребальный обряд, после которого считают его покойным.

– Так? – удивился Император.

Барон ожидал, поглядывая на металлические стены селямлика, представляя над своей головой чудовищный шатер из лепметалла. Безграничная роскошь его ошеломила даже барона. «Император притащил с собой пажей, – подумал барон, – бесполезных лакеев, своих женщин со всеми этими парикмахерами, дизайнерами… и тому подобными. Всех дворцовых прихлебателей и паразитов. Они и тут, как всегда, раболепствуют и интригуют… Так сказать, терпят тяготы похода вместе с Императором, чтобы сторонними наблюдателями дожидаться окончания этого похода, а потом писать эпитафии на могилы убитых и превозносить подвиги раненых».

– Быть может, вы просто не пытались захватить кого следует? – спросил Император.

«Ему что-то известно», – подумал барон. Страх стиснул его чрево так, что ему даже захотелось есть. Да, охватившее его чувство было похоже на голод. Он несколько раз огляделся, поворачиваясь на гравипоплавках, чтобы приказать принести себе пищу. Но выполнять такое распоряжение явно было некому.

– Представляете ли вы, кто этот Муад'Диб? – спросил Император.

– Конечно же, один из умма, – ответил барон, – фанатик-фримен, религиозный авантюрист. На окраинах цивилизации таких хватает. Впрочем, вашему величеству это известно и без меня.

Император глянул на ясновидящую, нахмурившись, посмотрел на барона:

– Значит, о Муад'Дибе вам ничего не известно?

– Просто сумасшедший, – ответил барон. – Но фримены и так все не в своем уме.

– Сумасшедший?

– Люди его бросаются в битву, выкрикивая его имя. Их женщины швыряют в нас своих детей и бросаются на наши ножи, чтобы расчистить путь идущим следом мужчинам. Они не соблюдают… никаких приличий.

– Плохо, – пробормотал Император, и в голосе его барон услышал насмешку. – Скажите мне, дорогой барон, а вы никогда не исследовали области вблизи южной полярной шапки Арракиса?

Обескураженный изменением темы, барон поглядел на Императора:

– Но… вы же знаете, ваше величество, весь этот район необитаем, там свирепствуют черви и ветер. В этих широтах нет даже специи.

– Разве с космических лихтеров вам ни разу не доносили, что из космоса там видны клочки зелени?

– Такие сообщения поступали постоянно. И на первых порах, давно, мы разбирались с ними. Да, мы видели эти растения. Но это стоило нам многих топтеров. Слишком уж дорого обходились такие исследования, ваше величество. В тех краях человеку трудно долго продержаться.

– Так, – сказал Император, щелкнул пальцами, и слева за троном открылась дверь. Из нее появились двое сардаукаров, перед ними шла девочка, лет четырех. На ней была черная аба, капюшон ее был отброшен на спину, так что на шее ее были видны тесемки конденскостюма. С круглого мягкого личика ее смотрели синие фрименские глаза. Она явно ничего не боялась, и взгляд ее, непонятно почему, смутил барона.

Даже старая гессеритка-ясновидящая откинулась назад и сделала охранительный жест, когда девочка проходила мимо. Присутствие девочки явно обескуражило старую ведьму.

Император было откашлялся, чтобы начать, но дитя заговорило первым. Тоненьким, смягчающим согласные голоском, тем не менее вполне четко выговаривая слова.

– Так вот он каков, – сказала она и шагнула к краю подножия трона. – Не слишком впечатляет… перепуганный старик, у которого не хватает сил стоять без гравипоплавков.

От этих неожиданных слов ребенка барон потерял дар речи. В гневе он только подумал: «Это что еще за комар?»

– Дорогой мой барон, – сказал Император, – познакомьтесь с сестрой Муад'Диба.

– Сест… – Барон перевел взгляд на Императора. – Я не понимаю.

– Иногда случается, что и я проявляю склонность к излишним предосторожностям, – произнес Император. – Мне доложили, что в этих, по-вашему, безлюдных местах имеются признаки активной жизни.

– Но это невозможно! – запротестовал барон. – Там же только черви… и песок…

– Так… но эти люди не страшатся встречи с червями.

Малышка уселась на возвышение около трона, свесила с него ноги и принялась болтать ими, оглядываясь по сторонам с уверенным видом.

Барон глядел на эти ножки, обутые в сандалии, под черной тканью одеяния.

– К несчастью, – сказал Император, – я послал туда только пять транспортов с небольшим отрядом, чтобы взять пленников для допроса. Мы едва сумели унести ноги на одном транспорте с тремя пленными. Вы понимаете, барон, моих сардаукаров едва не перебили старики, женщины и дети. Эта девчушка командовала одной из атакующих групп.

– Вы видите, ваше величество! – сказал барон. – Теперь вы видите, что это за народ!

– Я позволила взять себя в плен, – объяснила девочка, – очень уж не хотелось оказаться перед лицом брата. Тогда бы… тогда бы пришлось рассказать ему, что его сына убили.

– Только горстка наших воинов сумела бежать от них, – сказал Император, – бежать. Вы меня поняли, барон?

– Мы бы и оставшихся уложили, если бы не огонь, – заметила девочка.

– Мои сардаукары воспользовались двигателями топтеров как огнеметами с отчаяния, но только это и позволило транспорту взлететь и увезти троих пленных. Запоминайте, барон. Сардаукары в панике отступали от женщин, детей и стариков.

– Навалиться всеми силами, – прохрипел барон, – стереть в порошок до…

– Молчать! – рявкнул Император, наклонившись с трона вперед. – Я не позволю более оскорблять мой разум. Как смеете вы являться сюда с вашим дурацким видом и повторять…

– Ваше величество, – перебила ясновидящая.

Император махнул рукой, чтобы она умолкла:

– Вы утверждаете, что ничего не знали о населенности этих краев… и о воинской доблести этого великолепного народа. – Император приподнялся с трона. – За кого вы принимаете меня, барон?

Барон отступил на два шага. «Раббан! Конечно, Раббан, – подумал он, – дело его рук».

– И весь этот надуманный спор с герцогом Лето, – спокойнее сказал Император, опускаясь на трон. – Как превосходно вы провернули его.

– Ваше величество, – жалобно протянул барон. – Что вы…

– Молчать.

Старая гессеритка положила ладонь на плечо Императора, зашептала что-то ему на ухо.

Девочка у трона перестала брыкать ногами и сказала:

– Попугай его еще немножко, Шаддам. Конечно, грех радоваться, но в таком удовольствии трудно себе отказать.

– Тихо, дитя, – сказал Император, наклонился вперед и, положив руку на ее головку, поглядел на барона. – Откуда такое легкомыслие, барон? Неужели вы действительно простофиля, как нашептывает мне ясновидящая? Ну, разве вы не узнаете этого ребенка, дочь вашего бывшего союзника, герцога Лето?

– Мой отец никогда не был его союзником, – сказала девочка, – он мертв, а этот старый боров Харконнен никогда не видел меня.

Барон лишь остолбенело озирался по сторонам. Когда наконец голос вернулся к нему, он сумел только выдохнуть:

– Кто?..

– Я – Алия, дочь герцога Лето и леди Джессики, сестра герцога Пол-Муад'Диба, – сказала малышка. Она спрыгнула на пол приемного зала. – Мой брат поклялся насадить твою голову на древко своего походного штандарта, и едва ли ему что-нибудь помешает это сделать.

– Помолчи, девочка, – сказал Император, откидываясь на спинку трона. Подперев подбородок рукой, он поглядел на барона.

– Я не повинуюсь Императору, – сказала Алия, потом повернулась и посмотрела на Преподобную Мать. – Она знает почему.

Император поглядел на ясновидящую:

– Что она имеет в виду?

– Дитя это мерзостно! – ответила старуха. – Мать ее заслуживает тяжелейшего наказания. Смерти! И не слишком быстрой… И она сама, и это дитя! – Старуха ткнула пальцем в сторону Алии. – Убирайся из моего разума!

– ТП? – шепнул Император, вновь переводя взгляд на Алию. – Клянусь Великой Матерью!

– Вы не понимаете, ваше величество, – ответила старая женщина. – Это не телепатия. Она проникла в мой мозг, подобно тем, что жили до меня, отдавшим мне в наследство свою память. Она оказалась в моем мозгу, она не может там находиться, но тем не менее!

– Что это за жившие до вас? – возмутился Император. – Что за чушь?

Старуха выпрямилась, опустила руку и произнесла:

– Я сказала лишнее, но факт тем не менее остается фактом. Этот ребенок вовсе не ребенок, ее следует уничтожить. Нас давно предупреждали о подобных существах. Мы знаем, как предотвратить их появление, но нас предала сестра из нашего Ордена.

– Что ты болтаешь, старуха, – сказала Алия. – Не знаешь, как это было, и трещишь как сорока. – Она закрыла глаза и глубоко вдохнула.

Старая Преподобная Мать застонала и пошатнулась.

Алия открыла глаза:

– Вот так это случилось – космическая случайность. В ней есть доля и твоей собственной вины. Хотя я рождена не такой, как и ты, и думаю иначе.

– Убейте ее, – пробормотала старуха, цепляясь за трон, чтобы устоять. – Убейте! – Запавшие древние глаза яростно жгли Алию.

– Молчать! – сказал Император, поглядев на девочку. – Дитя, ты можешь связаться со своим братом?

– Мой брат знает, что я здесь, – ответила Алия.

– Передай ему, чтобы он сдавался, иначе я уничтожу тебя.

Алия невинно улыбнулась в ответ:

– Я не сделаю этого.

Барон нагнулся к трону, к Алие.

– Ваше величество, – раздался его молящий голос, – я ничего не…

– Попробуйте еще раз вмешаться в разговор, барон, – промолвил Император, – и больше возможности вмешиваться в какие бы то ни было разговоры у вас не будет… никогда. – Он пристально щурился на Алию. – Так, значит, нет, а? А ты можешь прочитать в моих мыслях, что будет с тобой, если ты откажешься повиноваться?

– Я уже говорила, что не читаю мыслей, – ответила девочка, – но в твоих намерениях трудно ошибиться и без всякой телепатии.

Император нахмурился:

– Дитя, ваше дело безнадежно. Со всеми силами, находящимися в моем распоряжении, я сотру эту планету в…

– Ну, это будет непросто, – возразила Алия, – даже Императору следует трепетать перед Муад'Дибом, ведь сила его в праведности, и ему улыбается небо.

Император вскочил на ноги:

– Эта игра зашла слишком далеко. Я велю захватить твоего брата и эту планету и…

Вдруг стены зала дрогнули, послышался грохот. За троном, там, где шатер опирался на корабль Императора, сверху хлынул песок. Ощущение стянутой кожи и покалывание говорили о том, что включен мощный силовой щит.

– Я ведь предупреждала, – сказала Алия. – Мой брат близко.

Император стоял перед троном, правой рукой он прижал к уху трещавший сервоприемник, выслушивая рапорты. Барон отступил за спину Алии. Сардаукары метнулись к дверям.

– Отступаем в космос на перегруппировку, – сказал Император, – приношу вам свои извинения, барон. Они действительно безумцы… атакуют – и под покровом бури! Придется обрушить на них императорский гнев. – Он показал на Алию: – Тело ее предайте буре.

Услышав это, Алия метнулась назад в поддельном ужасе.

– Пусть буря получит то, что ей причитается, – пискнула она, пятясь в объятия барона.

– Поймал, ваше величество! – завопил барон. – Мне ее прикончи… иииииийх! – Выронив девочку, он осел на пол и схватился за левую руку.

– Извини, дед, – сказала Алия, – ты нарвался на гом джаббар Атрейдесов. – Она поднялась на ноги, уронила темную иглу.

Барон упал на спину, выпучив глаза на красневшую на левой ладони царапину.

– Ты… ты…

Туша его раскачивалась, поддерживаемая гравипоплавками, голова откинулась назад, рот открылся, глаза остекленели.

– Эти люди безумны, – оскалился Император. – Быстрее! В корабль. Мы еще очистим эту планету от всех…

Слева что-то сверкнуло. Огненный шар молнией отскочил от стены и распался, прикоснувшись к металлическому полу. Запах горелой изоляции наполнил селямлик.

– Щит! – закричал один из сардаукаров, офицер. – Почему исчез внешний щит? Они…

Слова его утонули в металлическом грохоте, стенка корабля за Императором задрожала.

– Они сбили носовую часть с корабля!

В зале клубилась пыль. Под покровом ее Алия подпрыгнула, метнулась к наружной двери.

Император обернулся, жестом позвал за собой людей в запасную дверь, открывшуюся в борту корабля за троном. Сделал знак офицеру сардаукаров, подскочившему к нему в туманной дымке:

– Будем обороняться!

Новый взрыв сотряс шатер. Двойные двери на дальней стороне зала с треском растворились, в зале заклубился песок, послышались дальние крики. В просвете мелькнула маленькая фигурка в черной абе – Алия успела добыть нож и, как подобает фрименскому чаду, принялась добивать раненых сардаукаров и харконненцев. Сардаукары с оружием наготове устремились к проходу, дугой окружая в желто-зеленой мгле отступающего Императора.

– Спасайтесь, сир! – крикнул офицер. – В корабль!

Но Император теперь оставался один на подножии трона, рукой он указывал на дверь. Сорокаметровая стенка селямлика упала, хлынул песок. Вокруг висело густое пылевое облако. В облаке сверкали молнии, на земле под ним со вспышками то тут, то там разряжались щиты, закороченные принесенным бурей статическим зарядом. На равнине кишели фигуры бойцов, сардаукаров и фрименов в длинных одеяниях, словно появившихся из песчаного облака.

Но все это было лишь фоном, Император показывал не на них.

В песчаной пелене проступила какая-то смутная масса, в ней что-то неясно блестело – кристаллы зубов в разверзнувшихся пастях песчаных червей – целая движущаяся стена, и на каждом черве – изготовившиеся к атаке фримены. С шипением несся жуткий клин по равнине, лишь яростно бились в буйном ветре одеяния.

Так наступал Вольный народ, и дворцовые сардаукары оцепенело замерли, впервые за долгую историю потрясенные невероятной атакой, которой не могли даже осмыслить.

Но со спин червей спрыгивали люди, а к лезвиям, что засверкали перед ними в зловещей мгле, сардаукары были привычны. И они бросились в битву. Так на равнине Арракина муж стал против мужа, а тем временем отборные сардаукары втиснули Императора в корабль, закупорили дверь и приготовились умереть возле нее, словно живой щит.

Оказавшись в относительной тишине корабля, среди собственной пораженной и приумолкшей свиты, Император окинул взглядом все эти обращенные к нему потрясенные лица, отыскал среди стоящих старшую дочь, на лице которой заметно было утомление, старуху-ясновидящую в капюшоне, глубоко надвинутом на лоб, и, наконец, тех, что были ему нужны – двух гильдийцев. Как и подобает представителям Гильдии, они были облачены в одеяния серого цвета, весьма соответствующего спокойствию их среди кипящей от возбуждения толпы.

Тот, что повыше, подносил руку к левому глазу. Вдруг Император увидел, как кто-то подтолкнул его, рука гильдийца дернулась и открыла его глаз. Прикрывавшая его контактная линза слетела, глаз под ней был синего цвета – такого густого, что казался почти черным.

Второй из них, пониже ростом, протолкался поближе к Императору и произнес:

– Мы не знаем, как все пойдет дальше.

А его высокий компаньон, прикрывая глаз ладонью, холодно добавил:

– Но и этот Муад'Диб тоже не знает.

Слова эти вывели Императора из оцепенения. С видимым усилием он удержался от резкости. Речь была не об ограниченности предвидения навигаторов Гильдии, пусть они не видели ближайшее будущее всех на этой равнине. Неужели эти двое так полагаются на себя, что вовсе позабыли о собственном зрении и о разуме?

– Преподобная Мать, – сказал он, – следует наметить план действий.

Откинув назад капюшон, она немигающими глазами встретила его взгляд. Взаимопонимание было полным. Им оставалось единственное оружие, и оба они прекрасно владели им: предательство.

– Вызовите графа Фенринга из его апартаментов, – сказала Преподобная Мать.

Падишах-Император кивнул и жестом послал одного из адъютантов исполнять приказание.

Он был воин и мистик, вурдалак и святой, лис и воплощенная невинность… рыцарственный, беспощадный, не бог, нет, меньше, но и не человек, а высшее существо. Не следует мерить Муад'Диба обычной меркой. В миг упоения победой он предвидел, какая уготовлена ему смерть, но без колебания противостал предательству. Вы скажете, он сделал это из чувства справедливости. Чьей справедливости, спрошу я? Не забывайте, мы говорим сейчас о Муад'Дибе, приказывавшем обтягивать барабаны кожей врага, отмахнувшемся от своего герцогского прошлого одним мановением руки, словами: «Я – Квизац Хадерач. Это достаточная причина».

В вечер его победы они сопровождали Пол-Муад'Диба к дворцу губернатора Арракиса, той самой резиденции, которую Атрейдесы заняли, оказавшись на Дюне. Раббан недавно подновил дом, и сражение почти не коснулось его, хотя горожане успели кое-что разграбить. Мебель в Большом зале была перевернута и сломана.

Пол вошел туда через парадный вход. На шаг позади за ним следовали Гарни Холлик и Стилгар. Эскорт моментально рассыпался по залу, приводя его в порядок, достойный глаз Муад'Диба. Одна группа немедленно начала поиски коварных ловушек, которые могли таиться в доме.

– Помню тот день, когда мы с твоим отцом впервые вступили в этот дворец, – начал Гарни. Он поглядел на брусья в потолке, на прорези окон. – Он не понравился мне уже тогда, а теперь нравится еще меньше. В любой из наших пещер безопаснее.

– Речь настоящего фримена, – подтвердил Стилгар (на губах Пола эти слова вызвали холодную улыбку). – Ты не передумаешь, Муад'Диб?

– Этот дом – символ власти, – сказал Пол. – Здесь жил Раббан. И, заняв этот дворец, я утверждаю свою победу перед всеми, кто видит. Пусть люди обыщут его. Особо не усердствуйте. Просто убедитесь, что здесь не осталось ни Харконненов, ни их игрушек.

– Повинуюсь, – отвечал Стилгар голосом, выдававшим нерешительность.

Связисты уже торопились в зал со своими аппаратами и устанавливали их у большого камина. Тем временем караульные фримены, подкрепившие уцелевших фидайинов, взяли помещение под охрану. Слышалось их бормотание, воины подозрительно оглядывались по сторонам. Слишком долго здесь жили враги, чтобы можно было чувствовать себя в безопасности.

– Гарни, пошли охрану за моей матерью и за Чани, – сказал Пол. – Она уже знает о нашем сыне?

– Ей сообщили.

– Делателей вывели из котловины?

– Да, милорд. Буря уже кончается.

– Велики ли разрушения?

– Прямо на пути ветра: на посадочном поле и в складах специи – весьма значительные, – сказал Гарни. – И от бури и от битвы.

– Ну ничего такого, я надеюсь, чего нельзя было бы поправить деньгами, – сказал Пол.

– За исключением убитых, милорд, – сказал Гарни, и в голосе его слышался укор: когда же это Атрейдес беспокоился о вещах – не о людях!

Но Пол мог сосредоточиться теперь лишь на внутреннем оке, на том, что открывалось его взору в редких брешах во все еще перегораживавшей путь стене времени. Сквозь каждый пролом виднелся джихад, буйствующий на дорогах грядущего.

Пол вздохнул и через зал направился к стоящему у стены креслу. Оно было из столовой, и, быть может, в него даже усаживался отец. Впрочем, в этот миг он думал только об отдыхе, который сулило ему кресло, позволявшее скрыть от людей усталость. Он сел, одернув одеяние на ногах, распустив на шее конденскостюм.

– Император засел в остатках своего корабля, – сказал Гарни.

– Пока удерживайте его там, – ответил Пол. – Харконненов уже обнаружили?

– Еще ищут среди убитых.

– А сверху, с кораблей, есть вести? – он кивнул на потолок.

– Пока нет, милорд.

Пол вздохнул, откинулся на спинку кресла, потом наконец произнес:

– Приведите мне кого-нибудь из пленных сардаукаров. Надо послать весточку нашему Императору. Пора приступить к обсуждению условий.

– Да, милорд.

Гарни отвернулся, подал сигнал одному из фидайинов, тут же занявшему караульный пост возле Пола.

– Гарни, – шепнул Пол, – со времени нашей новой встречи, я еще ни разу не слышал от тебя ни одной подходящей к случаю цитаты. – Он повернулся, Гарни судорожно сглотнул и мрачно стиснул челюсти.

– Как пожелаете, милорд, – ответил Гарни. Прочистив горло, он выдавил: – «И обратилась победа того дня в плач для всего народа; ибо народ услышал в тот день и говорил, что царь скорбит о своем сыне».

Пол закрыл глаза, стараясь отогнать горе подальше, до времени плача, как и тогда, после смерти отца. Мыслью он отдался открытиям этого дня: в будущем он теперь не один – Алия прячется где-то в его сознании.

Во всем, что он знал о времени, страннее не было ничего. «Я пересекла грядущее, чтобы произнести свои слова там, где только ты сможешь их услышать, – сказала ему Алия. – Даже ты не можешь сделать этого, брат мой. Неплохая шутка, по-моему, и… Ох, да, я убила нашего деда, безмозглого старого барона. Он почти не почувствовал боли».

Тишина. Он ощущал, как она удалялась из его сознания.

– Муад'Диб.

Открыв глаза, Пол увидел над собой чернобородую физиономию Стилгара, в темных глазах его полыхало пламя битвы.

– Ты нашел тело старого барона, – сказал Пол. Стилгар оторопел.

– Откуда ты знаешь? – шепнул он. – Мы нашли тело в этой громадной куче металла, именовавшейся Императорским шатром.

Пол не отвечал. Он заметил, что Гарни возвращается с двумя фрименами, поддерживающими пленного сардаукара.

– Вот один из них, милорд, – сказал Гарни. Знаком он велел стражам и пленнику остановиться в пяти шагах перед Полом.

В глазах сардаукара застыло потрясение. Во всю скулу от переносицы до рта синел кровоподтек. Он принадлежал к касте светловолосых людей с тонкими лицами, что занимали обычно ведущее положение среди сардаукаров. Но знаков отличия на форме не было, за исключением золотых пуговиц с символом Империи на мундире да лампасов на брюках.

– Похоже, из офицеров, милорд, – отметил Гарни.

Пол кивнул и обратился к пленному:

– Я – герцог Пол Атрейдес. Ты понимаешь это?

Сардаукар, не двигаясь, глядел на него.

– Ну, кто я, повтори! – потребовал Пол.

– Вы – герцог Пол Атрейдес, – прохрипел тот.

Он казался слишком уж уступчивым, но, с другой стороны, для сардаукаров события этого дня были непривычными. Доселе они не знали ничего, кроме побед. И в этом Пол усмотрел их слабость. Мыслью этой он решил воспользоваться позже для дальнейшего своего обучения.

– Передашь от меня Императору, – сказал Пол, переходя к древней формуле: – Я, герцог из Великого Дома, родственник Императора, даю по Конвенции присягу в том, что, если Император и его люди сложат оружие и явятся сюда, жизнь их я сохраню, пока сам буду жив. – Левой рукой Пол показал сардаукару герцогскую печать. – Клянусь ею.

Облизав губы, сардаукар поглядел на Гарни.

– Да, – сказал Пол, – кому еще, кроме Атрейдесов, будет служить Гарни Холлик?

– Я отнесу это послание, – ответил сардаукар.

– Отведите его на наш передовой командный пункт и впустите в корабль, – сказал Пол.

– Да, милорд. – Гарни жестом отдал приказание караульным. Зажав между собой пленного, они вышли следом за ним.

Пол вновь обернулся к Стилгару.

– Прибыли Чани и твоя мать, – сказал Стилгар. – Чани захотела немного побыть наедине со своим горем. Преподобная Мать сказала, что ненадолго забежит в странную комнату, непонятно зачем.

– Она тоскует о планете, которой, быть может, никогда не увидит, – произнес Пол, – где вода падает с неба, а заросли растений столь густы, что через них и не протиснешься.

– Вода падает с неба, – прошептал Стилгар.

И тут Пол заметил, как изменился Стилгар. Из наиба Вольного народа он сделался почитателем Лисан аль-Гаиба, требующего трепета и повиновения. Он словно потерял собственную величину, и от него теперь веяло дыханием джихада.

«На моих глазах друг превратился в последователя», – подумал он.

В приступе одиночества Пол оглядел зал, заметил, как непринужденно и внимательно держится в его присутствии охрана. Он почувствовал среди них дух состязания – каждый надеялся обратить на себя внимание Муад'Диба.

«Муад'Диб есть источник всякого благословения, – подумал он, и это была горчайшая минута его жизни. – Они понимают, что я сяду на трон. Но откуда им знать, что я делаю это, чтобы предотвратить джихад».

Стилгар откашлялся и сказал:

– И Раббан тоже мертв.

Пол кивнул. Стража по правую руку вдруг расступилась, пропуская Джессику. На ней была черная аба, и в поступи ее угадывался опыт хождения по песку, но Пол заметил, как дом этот возвратил ей чуть от облика той, кем она некогда являлась – наложницы правителя-герцога. В ее фигуре проглянуло прежнее достоинство.

Джессика остановилась перед Полом, поглядела на него сверху вниз. Она видела, как устал сын, как он прячет свою усталость, но не испытывала к нему никакого сочувствия. Словно бы все чувства к сыну вырвали из ее сердца.

Джессика шла по Большому залу и удивлялась, почему дом теперь не таков, каким был в ее памяти. Все было незнакомо, словно не ходила она здесь вместе со своим возлюбленным Лето… и не стояла перед пьяным Дунканом Айдахо… Никогда, никогда, никогда.

«Должно же быть слово, по смыслу противоположное адабу – требующей памяти, – подумала она, – должно же быть слово, обозначающее воспоминания, что себя отрицают».

– Где Алия? – спросила она.

– Снаружи, – ответил Пол, – как послушный фрименский ребенок добивает раненых и помечает, где искать их воду.

– Пол!

– Должна же ты понимать, что она делает это по доброте, – ответил он. – Не странно ли, что скрытое единство доброты и жестокости мало кто понимает?

Джессика яростно поглядела на сына, ощутив в нем глубокую перемену. «Не смерть ли ребенка тому причиной?» – удивилась она, а потом спросила:

– Люди рассказывают о тебе странное, Пол. Будто ты можешь все, о чем говорится в легенде, и ничто нельзя скрыть от тебя, и что ты видишь то, что не видят другие.

– Дочь Гессера спрашивает меня о легендах? – спросил он.

– И я приложила руку к тому, чем ты стал, – признала она, – но ты не должен считать, что и я…

– А хотелось бы тебе прожить миллион миллионов жизней? – спросил Пол. – Какая основа для легенд! Подумай об этом опыте, о мудрости, которую он несет в себе. Но мудрость умеряет любовь, не так ли? И придает ненависти новый вид. Что можешь ты сказать о беспощадности, если не измерила глубины сострадания и жестокости? Бойся меня, мать. Я – Квизац Хадерач.

В горле Джессики пересохло. Помедлив, она произнесла:

– Однажды ты сказал мне, что не считаешь себя Квизац Хадерачем.

Пол покачал головой.

– Теперь я не могу более отрицать этого. – Он посмотрел ей в глаза. – К нам приближается Император со своими людьми. О них вот-вот объявят. Встань рядом. Я хочу, чтобы ты все видела. Моя будущая невеста будет среди них.

– Пол! – отрезала Джессика. – Не повторяй ошибки отца!

– Она принцесса, – сказал Пол, – и откроет мне дорогу к трону, вот и все, и ничего более не будет. Не повторять ошибок? Ты думаешь, раз я таков, каким ты меня сделала, я не чувствую желания отомстить?

– Даже невиновным? – спросила она, подумав: «Он не может повторять и мои собственные ошибки».

– Невиновных больше нет, – ответил Пол.

– Скажи это Чани, – произнесла она, жестом показав на коридор, уходящий в глубь резиденции.

Из него появилась Чани, она шла между охранявших ее фрименов, не замечая их. Капюшон и шапка конденскостюма были откинуты, лицевая маска тоже. Неуверенной поступью она подошла и встала рядом с Джессикой.

Пол заметил на ее щеках следы слез. Она жертвует влагу мертвому. Горе вдруг пронзило его, но ощутил его он только в присутствии Чани.

– Он убит, любимый, – сказала Чани. – Наш сын убит.

Не давая себе расслабиться, Пол поднялся на ноги. Протянув руку, он прикоснулся к влажной щеке Чани.

– Его не заменить, – произнес Пол, – но у нас будут и другие сыновья. Я, Усул, обещаю это.

Он мягко отодвинул ее в сторону и махнул Стилгару.

– Муад'Диб? – отозвался тот.

– Император и его люди, – сказал Пол, – идут сюда от корабля. Я буду стоять здесь, пленников поставьте в середину зала. Они должны быть в десяти шагах от меня, если я не изменю своей воли.

– Как прикажешь, Муад'Диб.

Когда Стилгар обернулся, чтобы распорядиться, Пол услышал, как стражники-фримены благоговейно забормотали: «Видишь? Он знает! Никто не говорил ему, а он знает!»

Послышался шум приближающейся свиты Императора, сардаукары для бодрости распевали один из маршей. У входа послышались голоса, и Гарни Холлик миновал стражу у дверей, посовещался о чем-то со Стилгаром и отправился к Полу, как-то странно поблескивая глазами.

«Неужели я потеряю и Гарни? – подумал Пол. – Так же, как и Стилгара… потеряю еще одного друга и приобрету лишь нового последователя».

– Метательного оружия у них нет, – сказал Гарни, – я сам удостоверился в этом. – Он оглядел зал, отметил, что все готово. – С ними Фейд-Раута Харконнен. Убрать его?

– Оставь.

– Среди них и несколько гильдийцев, они требуют себе специальных привилегий и грозят Арракису эмбарго. Я сказал им, что передам послание Муад'Дибу.

– Пусть грозят.

– Пол! – зашептала за спиной Джессика. – Он же говорит о Гильдии!

– Сегодня я вырву у нее клыки, – ответил Пол.

И он подумал о Гильдии, которая кормилась космическими перевозками столь давно, что стала уже паразитом, не способным к самостоятельному существованию. Они никогда не смели даже прикоснуться к мечу… а теперь им приходилось за него браться. Им следовало бы захватить Арракис сразу, когда они уразумели, что без меланжевого наркотика, проясняющего восприятие, навигаторам не обойтись. Они могли бы пойти на это и погибнуть, осенив себя славой. Но они предпочли спокойное существование в безбрежном океане космоса, надеясь, что моря, в которых они обитают, породят нового хозяина, когда старый умрет. Навигаторы Гильдии, одаренные лишь долей истинного предвидения, постоянно делали фатальную ошибку: они выбирали явный и безопасный курс, что неуклонно ведет к загниванию.

«Ну что ж, пусть поглядят на нового хозяина», – подумал Пол.

– Среди них одна из Дочерей Гессера, которая уверяет, что была дружна с твоей матерью, – продолжил Гарни.

– У моей матери нет друзей среди Бинэ Гессерит.

Гарни оглядел Большой зал и вновь склонился к уху Пола:

– С ними и Сафир Хават, милорд. У меня не было возможности остаться с ним с глазу на глаз. Нашим старинным ручным кодом он дал мне понять, что поступил к барону потому, что был уверен в вашей смерти. И еще, он просил, чтобы его оставили среди Харконненов.

– И ты оставил Сафира среди этих…

– Он сам хотел этого… И я решил, что так будет лучше. Если… с ним что-то не так, в такой компании с ним будет проще управиться. Если все в порядке – у нас появится осведомитель…

Пол подумал тогда о вариантах ближайшего будущего. В одном из них по велению Императора именно Хават вонзал отравленную иглу в тело «выскочки-герцога».

Стража у входа расступилась, составив из копий короткий коридор. Послышался шорох одеяний, под ногами идущих скрипел нанесенный на пол песок.

Падишах-Император Шаддам IV шел первым. Он потерял шлем бурсега, на голове в беспорядке топорщились рыжие волосы. Левый рукав его мундира лопнул изнутри по шву. На нем не было ни пояса, ни оружия, но все же его окружал ореол власти, подобный энергопузырю щита.

Копье фримена преградило им путь там, где Пол приказал остановить входящих. Остальные, шаркая ногами, сгрудились за спиной Императора, настороженные, в цветастых одеяниях.

Среди вошедших Пол увидел женщин в трауре, лакеев и прочих, что явились сюда, словно в театр, поглазеть из партера на очередную победу сардаукаров, но неожиданное поражение словно лишило их дара слова. Пол заметил яркие птичьи глаза Преподобной Матери Гайи Елены Мохайем, яростно взирающие на него из-под черного капюшона, возле нее – незаметного Фейд-Рауту.

«А вот лицо, которое ни разу не открыло мне время», – подумал Пол.

Он поглядел за спину Фейд-Рауты, привлеченный легким движением. Перед ним была вытянутая кунья мордочка, которой он не видел ни разу, ни в жизни, ни в видениях. Но лицо это заслуживало внимания, и он почувствовал легкое прикосновение страха.

«С чего мне бояться этого человека?» – подумал он.

Склонившись к матери, он шепнул:

– Погляди… тот мужчина слева от Преподобной, со злым лицом… Кто он?

Джессика посмотрела, лицо было знакомым. В досье ее герцога этот человек значился.

– Граф Фенринг, – ответила она. – Перед нами генетический евнух… и убийца.

«Посыльный Императора», – подумал Пол. И мысль эта потрясла все его сознание. Ведь Императора он видел несчетное число раз в различных вариантах грядущего, но граф Фенринг ни разу не появлялся в его пророческих видениях.

Собственное мертвое тело представало перед его глазами часто, однако самого момента смерти он не видел ни разу. «Неужели лицо этого человека не открывалось мне потому, что именно он и убьет меня?» – подумал Пол.

Мысль эта заронила в нем дурные предчувствия. Он заставил себя отвернуться от Фенринга. На лицах уцелевших сардаукаров и их офицеров читались отчаяние и горечь. То тут, то там Пол подмечал профессионально быстрый, внимательный взгляд: офицеры сардаукаров оценивали обстановку, планировали, прикидывали, выискивая хотя бы малейшую возможность превратить поражение в победу.

Наконец Пол заметил высокую зеленоглазую блондинку с благородными классическими чертами гордого лица, не знакомого ни со слезами, ни с поражениями. Пол знал ее без всяких представлений, принцесса императорской крови, воспитанница Дочерей Гессера… ее лицо он видел столько раз – Ирулан.

«Вот и мой ключ», – подумал он.

Толпа перед ним зашевелилась, вперед выступил Сафир Хават. Морщинистое старческое лицо с темными пятнами на губах, сгорбленные плечи – весь вид его свидетельствовал о преклонном возрасте.

– Вот и Сафир Хават, – сказал Пол. – Не преграждай ему дорогу, Гарни.

– Милорд, – отвечал Холлик, – но…

– Не преграждай ему дорогу, – повторил Пол. Гарни кивнул.

Хават, споткнувшись, шагнул вперед. Фримен поднял свое копье и опустил его за спиною ментата. Глаза в прожилках испытующе глядели на Пола.

Пол сделал шаг, почувствовав напряжение, ожидание среди толпы, окружавшей Императора.

Взгляд Хавата пронзил воздух, не глядя на Пола, старик произнес:

– Леди Джессика, я сегодня узнал, как заблуждался относительно вас. Прощать меня нет нужды.

Пол ожидал ответа, но мать его молчала.

– Сафир, старый друг, – сказал Пол, – ты видишь, за моей спиной нет ни одной двери.

– Вселенная полна дверей, – отвечал Хават.

– Ну, похож я на сына собственного отца? – спросил Пол.

– Больше на деда, – вздохнул Хават. – И манеры и взгляд как у него.

– Но я сын моего отца, – повторил Пол, – и я говорю тебе, Сафир: в уплату за долгие годы твоей службы моей семье ты можешь требовать от меня все, что угодно, все, что ни пожелаешь. Абсолютно все. Хочешь мою жизнь, Сафир? Бери, она твоя. – Пол шагнул вперед, опустив руки; в глазах старика засветился огонек понимания.

«Он понял, что я знаю об их предательском замысле», – подумал Пол.

Полушепотом, слышным лишь для ушей Хавата, Пол произнес:

– Я не шучу, Сафир. Если ты должен ударить меня, бей сейчас.

– Я хотел лишь вновь встать рядом с вами, мой герцог, – отвечал Хават.

Тут только до Пола дошло, с каким трудом старик удерживается на ногах. Пол шагнул вперед, обхватил Хавата за плечи, мышцы того судорожно сокращались.

– Тебе больно, старый друг? – спросил Пол.

– Больно, мой герцог, – согласился Хават, – но радость сильнее. – Он слегка повернулся в объятиях Пола и ладонью вверх протянул в сторону Императора левую руку с зажатой между пальцев крошечной иголкой.

– Эй, ваше величество, – окликнул он, – видите эту иглу в руках наемного предателя? И вы решили, что я, отдавший службе у Атрейдесов всю свою жизнь, не сумею отдать ее им без остатка?

Пол пошатнулся – старик бессильно осел в его руках, смерть расслабила мышцы. Пол осторожно опустил Хавата на пол, выпрямился и махнул, чтобы стража вынесла тело.

В мертвом молчании повеление было выполнено.

Теперь на лице Императора наконец проступило нетерпение и страх. Не знавшие этого чувства глаза впервые вынуждены были допустить его в себя.

– Ваше величество, – произнес Пол и заметил, как изумленно вздрогнула внимательно осматривавшаяся высокая принцесса императорской крови. Слова эти были произнесены со всеми атоналями Бинэ Гессерит и несли в себе оттенки презрения и насмешки, как и хотел того Пол. «Она действительно из гессериток», – подумал он.

Император откашлялся и произнес:

– Быть может, мой уважаемый родственник решил, что теперь все в его руках. Разве можно быть дальше от истины? Вы нарушили Конвенцию, использовали ядерное оружие против…

– С помощью ядерного оружия я устранил мешавшую мне деталь рельефа, – ответил Пол. – Она оказалась на моем пути, а я так стремился к вам, ваше величество, чтобы получить объяснение некоторых ваших странных поступков.

– Сейчас над Арракисом целая армада кораблей Великих Домов, – произнес Император. – Одно мое слово, и…

– Ах да, – заметил Пол, – я почти забыл о них. – Поискав взглядом среди императорской свиты, он нашел обоих гильдийцев и сказал в сторону, обращаясь к Гарни: – Это ведь агенты Гильдии, Гарни, те два толстяка в сером?

– Да, милорд.

– Эй, вы, оба, – указал на них Пол, – сию же минуту выметайтесь отсюда и распорядитесь, чтобы весь этот флот немедленно убирался домой. А потом спросите моего разрешения, прежде…

– Гильдия не повинуется твоим указам! – отрезал тот, что повыше. Оба они пробились вперед, где их задержали поднятыми по кивку Пола копьями. У барьера высокий ткнул пальцем в сторону Пола и сказал: – За такие дела эмбарго вам обеспечено…

– Если я еще раз услышу от вас эту чушь, – отрезал Пол, – придется приказать, чтобы источник специи на Арракисе был уничтожен… навсегда.

– Он сошел с ума… – промолвил высокий гильдиец, отступая на шаг.

– Значит, ты сознаешь, что сделать это в моих силах? – спросил Пол.

Гильдиец некоторое время глядел перед собою, потом ответил:

– Да, тебе это по силам, но этого не следует делать.

– Ах-х, – протянул Пол, кивая, – вы оба навигаторы Гильдии, не так ли, а?

– Да!

Низкорослый произнес:

– Ты ослепишь себя и обречешь нас всех на медленную смерть. Знаешь ли ты, что это такое – остаться без специевого ликера, если ты привык к нему?

– Глаз, что ведет в будущее лишь безопасным курсом, следует закрыть, – сказал Пол. – Гильдия умрет. Сообщество людей распадется на группки – каждая на собственной изолированной планете. Знаете ли, я могу решиться на это просто из прихоти… или от скуки.

– Давайте обговорим все с глазу на глаз, – сказал высокий гильдиец. – Я уверен, мы сможем найти некоторый компромисс.

– Сперва передайте мое распоряжение тем, кто сейчас над Арракисом, – сказал Пол. – Я устал от пустых споров. Если этот флот над нашими головами немедленно не отправится восвояси, необходимость в переговорах может исчезнуть. – Он кивнул в сторону собственных связистов. – Можете воспользоваться нашими аппаратами.

– Но сперва надо обсудить, – сказал высокий гильдиец, – нельзя же просто…

– Исполняйте, живо! – рявкнул Пол. – То, что ты можешь уничтожить, находится в твоей абсолютной власти. Вы согласны, что я обладаю ею. А я не собираюсь ничего обсуждать и идти на компромиссы. Вы либо исполните мой приказ, либо столкнетесь с немедленными последствиями.

– Он сделает это, – сказал низкорослый. Пол заметил, как обоих гильдийцев охватил страх.

Они медленно двинулись в сторону аппаратов связи.

– Они подчинятся? – спросил Гарни.

– Они видят время лишь перед собой, – пояснил Пол, – и сейчас, в случае неповиновения мне, перед ними возникнет сплошная стена. Каждый навигатор Гильдии на каждом корабле над нами видит эту стену. Они подчинятся.

Пол вновь повернулся к Императору и произнес:

– Вам разрешили занять трон вашего отца лишь при условии, что поступления специи не уменьшатся. Вы сплоховали, величество. Последствия вам известны?

– Никто не разрешал мне…

– Не валяйте дурака, – отрезал Пол. – Гильдия – как деревня у реки. Им нужна вода, но они могут лишь вычерпывать ее из потока. Они не могут перегородить реку, овладеть ею. Тогда всем станет ясно, что, вычерпывая воду, они постоянно разрушают реку. Добыча специи – вот их река, а я построил плотину. Но плотина моя такова, что, разрушив ее, уничтожишь и реку.

Император провел рукой по рыжим волосам, поглядел на спины обоих гильдийцев.

– Даже ваша ясновидящая гессеритка дрожит, – сказал Пол. – Для своих штучек Преподобные Матери могут пользоваться разными ядами, но если человек примет специевый ликер, все они становятся бесполезными.

Оправив бесформенное черное одеяние, старуха протиснулась вперед, к барьеру.

– Преподобная Мать Гайя Елена Мохайем, – сказал Пол. – Столько времени прошло с нашей встречи на Каладане!

Она поглядела мимо него на его мать и сказала:

– Ну, Джессика, теперь я вижу, что твой сын и есть Он. И за это тебе можно простить даже мерзостную дочь…

С холодным пронизывающим гневом Пол произнес:

– У вас никогда не было права и причин прощать что-либо моей матери.

Старуха пристально поглядела ему прямо в глаза.

– Ну, попробуй-ка свои штуки, старуха, – сказал Пол. – Где же твой гом джаббар? Попробуй-ка, загляни в то место, куда не смеешь смотреть! В нем ты увидишь меня.

Старуха опустила глаза.

– И тебе нечего сказать? – строго спросил Пол.

– Я первой засвидетельствовала, что ты – человек, – пробормотала она, – не запачкай же этого.

Пол возвысил голос:

– Поглядите на нее, друзья! Вот Преподобная Мать Бинэ Гессерит, терпеливая среди терпеливых. Она умеет ждать… и она, и ее сестры по Ордену… Вот уже девяносто поколений они ждут, когда нужная комбинация наследственности и условий породит личность, которая необходима для их замыслов. Поглядите на нее! И вот я перед ней… но… я… никогда… не… откликнусь… на… ее… просьбу!

– Джессика, – завизжала старуха, – пусть он замолчит!

– Попробуйте добиться этого сами, – сухо ответила Джессика.

Пол яростно взирал на старуху.

– За все твое участие в этом деле я бы с удовольствием велел тебя удавить, – сказал он. – И ты ничего не сумела бы сделать, – добавил он, заметив, что она застыла в безмолвной ярости. – Но я думаю, бо́льшим наказанием для тебя будет жизнь. Доживай свои годы и знай, что никогда не сможешь наложить на меня свои лапы и воспользоваться мною для своих замыслов.

– Джессика, что ты наделала? – проскрипела старуха.

– Но кое-что я все-таки тебе пожалую, – сказал Пол. – Потребности расы вы видели, да, но не все, только малую их часть. Вы считаете, что, контролируя размножение скрещиванием нужных людей, вы получите горсточку избранных, пригодных для выполнения главного плана! Сколь мало понимаете вы, что…

– Об этом нельзя говорить, – прошипела старуха.

– Молчать! – бешено заревел Пол. Слово это словно обрело плоть и, пронзив воздух между ними, врезалось в старуху.

Она пошатнулась, рухнула на подхватившие ее сзади руки, лицо ее побелело… столь страшна была мощь, которую Пол обрушил на ее психику.

– Джессика, – шептала она, – ах, Джессика…

– Я не забыл твой гом джаббар, – сказал Пол, – и ты будешь теперь помнить мой. Я могу убить тебя одним словом!

Фримены в зале с пониманием переглянулись. Разве не сказано в легенде: «И слово его будет нести смерть вечную тем, кто восстал против праведных»?

Пол обратил свое внимание на рослую принцессу императорской крови, стоявшую рядом со своим отцом. Не отводя от нее глаз, он произнес:

– Величество, мы оба представляем себе, как выйти из этого затруднительного положения.

Император поглядел на дочь, потом на Пола.

– И ты смеешь? Ты! Безродный авантюрист, ничтожество из…

– Вы только что сами признали меня, – заметил Пол, – назвали кровным родственником. Прекратите эту ерунду.

– Я твой правитель, – сказал Император.

Пол поглядел на гильдийцев, стоявших теперь возле связных аппаратов лицом к нему. Один из них кивнул.

– Я могу и заставить, – сказал Пол.

– Ты не осмелишься! – завопил Император. Пол просто посмотрел на него.

Принцесса крови положила ладонь на руку Императора и шелковым успокаивающим тоном произнесла:

– Отец.

– Не пробуй на мне свои штучки, – сказал Император, глядя на нее. – В этом нет необходимости, дочь. Есть и другие способы, кроме…

– Но этот мужчина достоин быть твоим сыном.

Старая Преподобная Мать, вновь обретя достоинство, протиснулась к Императору, склонилась над его ухом и что-то прошептала.

– Ходатайствует за тебя, – сказала Джессика. Пол не отрывал глаз от золотоволосой принцессы.

Матери своей, в сторону, он сказал:

– Это Ирулан, старшая, не так ли?

– Да.

Чани подошла к Полу с другого бока, спросила:

– Мне уйти, Муад'Диб?

Он поглядел на нее:

– Уйти? Да я больше ни на минуту не отпущу тебя!

– Нас ничего не связывает, – напомнила Чани.

Пол молча долго смотрел на нее и сказал наконец:

– Впредь говори мне лишь правду, сихайя!

Она было начала объяснять, но он остановил ее, приложив палец к ее губам:

– То, что связывает нас, нельзя ослабить, – произнес он. – И следи за всем внимательно, я хочу потом увидеть этот зал глазами твоей мудрости.

Император и его ясновидящая с жаром негромко спорили о чем-то между собой. Пол обратился к матери:

– Она напоминает ему об условии. Он обещал предоставить трон Дочери Гессера, и Ирулан готовили именно для этого.

– Таков был их план? – удивилась Джессика.

– Разве это не очевидно? – отвечал Пол.

– Я вижу все эти признаки! – отрезала Джессика. – Своим вопросом я хотела напомнить тебе, чтобы ты перестал учить меня тому, что я сама преподавала тебе.

Обернувшись, Пол подметил холодную улыбку на ее устах.

Гарни Холлик склонился меж ними:

– Хочу вам напомнить, милорд, что в этом букете есть и Харконнен. – Он кивнул налево в сторону темноволосого Фейд-Рауты, прижатого к барьеру из копий. – Вон тот, косоглазый, слева. Такого злодейского лица мне еще не приходилось видеть. Вы обещали мне однажды, что…

– Благодарю тебя, Гарни, – сказал Пол.

– Это на-барон… теперь уже барон, раз старик мертв, – сказал Гарни, – но и он подойдет, чтобы…

– Ты справишься с ним, Гарни?

– Милорд шутит!

– Спор между Императором и его ведьмой подзатянулся, тебе не кажется, мать?

Она кивнула:

– И в самом деле.

Громким голосом Пол обратился к Императору:

– Величество, в вашей свите, кажется, есть Харконнен?

С воистину королевским высокомерием Император, обернувшись, поглядел на Пола.

– Я-то думал, что мое окружение находится под защитой слова герцога, – произнес он.

– Мой вопрос имеет чисто информационный характер, – ответил Пол. – Я хочу знать, является ли Харконнен официально частью вашей свиты или же он просто из трусости укрывается в ней, используя ее технически как убежище?

Улыбка Императора стала расчетливой.

– Любой из тех, кто разделит общество Императора, входит в мое окружение.

– Слово вам давал герцог, – сказал Пол, – но у Муад'Диба собственное мнение. И ваше определение окружения может не устроить его. Мой друг Гарни Холлик хочет убить этого Харконнена. Если он…

– Канли! – крикнул Фейд-Раута, прижимаясь к преграждавшим путь копьям. – Атрейдес, твой отец назвал это все вендеттой. И ты зовешь меня трусом, а сам прячешься среди женщин и высылаешь против меня лакея!

Старуха ясновидящая что-то шепнула на ухо Императору, но он отмахнулся от нее со словами:

– Канли, не так ли? У канли свои жесткие законы.

– Пол, останови это, – сказала Джессика.

– Милорд, – запротестовал Гарни, – но вы же сегодня обещали мне Харконнена.

– Сегодня ты уже получил от них свое, – ответил Пол, чувствуя, как охватывает его отрешенность. Сбросив с плеч одеяние и плащ с капюшоном, он передал их матери вместе с поясом и крисом, начал развязывать тесемки конденскостюма. Он чувствовал, вся Вселенная сфокусировалась в этом моменте.

– В этом нет нужды, – сказала Джессика. – Пол, есть ведь и другие пути.

Пол выступил из сброшенного конденскостюма, извлек крис из ножен, оставшихся в руках матери.

– Знаю я, – отвечал он, – яды, ассасины, старые, знакомые штучки.

– Вы обещали мне Харконнена, – прошипел Гарни, Пол видел ярость на его лице, кривой шрам набух кровью и потемнел. – Есть долг и за вами, милорд!

– Разве ты пострадал от Харконненов больше меня? – спросил Пол.

– А моя сестра? – задохнулся от негодования Гарни. – А годы, проведенные мною в узилищах для рабов барона?

– А мой отец? – ответил Пол. – А мои друзья, Сафир Хават и Дункан Айдахо, а годы, проведенные в безвестности, без должного положения и почестей… и кроме того, теперь нам придется руководствоваться правилами канли.

Плечи Холлика поникли.

– Милорд, если эта свинья… Да он же не более чем скотина! Пните его ногой… и сапог придется выбросить. Если вам угодно, прикажите мне стать палачом, но дайте сделать это мне, не подвергайте себя…

– Муад'Дибу не обязательно так поступать, – отметила Чани.

Он поглядел на нее, заметил в ее глазах страх за него.

– Но герцог Пол обязан так поступить.

– Это же просто животное, как и все Харконнены, – выдохнул Гарни.

Пол хотел было сказать, что он и сам Харконнен, но брошенный матерью взгляд остановил его.

– Однако у этого существа облик человека, и оно заслуживает, по-человечески, хотя бы сомнения.

Гарни сказал:

– Если он настолько…

– Пожалуйста, отойди в сторону, – сказал Пол. Взвесив в руке нож, он мягко отодвинул Гарни с дороги.

– Гарни! – сказала Джессика, тронув его за руку. – В таком настроении он словно собственный дед. Не отвлекай его. Ничего другого нам не остается. – И подумала: «Великая мать! Что за ирония!»

Император внимательно глядел на Фейд-Рауту – тяжелые плечи, массивные мускулы. Он перевел взгляд на Пола – юношеское гибкое тело, еще не столь иссушенное, как у аборигенов Арракиса, но ребра можно пересчитать, и ни единой жиринки, малейшее движение мышц видно под кожей.

Склонившись к Полу, Джессика произнесла так, чтобы кроме него никто не слышал:

– Одно слово, сын. Опасных людей Дочери Гессера иногда специально обрабатывают: в память им обычными методами поощрения и наказания впечатывается слово. Обычно это – «урошнор». Если Харконнен уже обработан, а я подчеркиваю это, шепни эти звуки на ухо – и мышцы его расслабятся…

– Мне не требуются какие-нибудь дополнительные предосторожности против него, – сказал Пол. – Отойди!

Гарни спросил ее:

– Зачем он это делает? Ищет смерти, хочет умереть мучеником? Неужели все эти религиозные предрассудки Вольного народа так затуманили его разум?

Джессика спрятала лицо в ладонях. Она не понимала причин, по которым ее сын решился на бой. Она ощущала – в этот зал уже пришла смерть. Она знала, что преобразившийся Пол способен и возжелать смерти от на-барона, о чем говорил Гарни. Все ее способности требовали одного: защитить сына, но сделать она уже ничего не могла.

– Всему виной эта болтовня, – настаивал Гарни.

– Молчи, – отвечала Джессика, – и молись.

На лице Императора промелькнула улыбка:

– Если Фейд-Раута… из моего окружения… так желает, – сказал он, – я освобождаю его ото всех обязанностей в отношении меня и предоставляю право самому выбрать судьбу. – Он махнул рукой в сторону стражников-фидайинов. – У кого-то из твоих оборванцев мой пояс и короткий клинок. Если Фейд-Раута желает, он может выйти на поединок с моим лезвием.

– Я хочу этого, – сказал Фейд-Раута, и на лице его появилось возвышенное выражение.

«Он слишком уверен в себе, – подумал Пол, – подобным преимуществом я могу воспользоваться».

– Принесите клинок Императора, – произнес Пол и проследил, как выполнялась его команда. – Положите здесь на пол. – Он показал место ногой. – Пусть императорские оборванцы отступят назад, к стенке, и дадут место Харконнену.

В зале замелькали одеяния, зашуршали шаги; команды и протесты сопровождали выполнение распоряжения Пола. Гильдийцы остались возле связных аппаратов. В явной нерешительности они хмуро глядели в сторону Пола.

«Они привыкли видеть будущее, – подумал Пол. – А сейчас они слепы, слепы, как и я сам». Ветры времени несли бурю. Даже те немногие бури, что открывались ему прежде в подступающей стене, были теперь сокрыты. За стеной непредсказуемого скрывался не рожденный еще джихад. Скрылось сознание расы, которое он ощущал когда-то как собственное страшное предназначение. Квизац Хадерачу, Лисан аль-Гаибу, даже увечным мыслью Дочерям Гессера все было ясно. Человеческая раса осознала собственную спячку, затхлую дрему существования, и почувствовала необходимость грядущей бури, которой суждено перемешать все гены. Выживут сильные… И в этот момент люди во всей Вселенной словно бы слились в бессознательный единый организм, дрожащий от сексуального возбуждения… что устоит перед подобной мощью?

Пол наконец понял, сколь тщетны были его попытки изменить хотя бы кроху в грядущем. Он-то думал, что сумеет предотвратить джихад… но нет, джихаду суждено быть. Яростные легионы вырвутся с Арракиса, даже если его не станет. Он уже показал им путь, подчинил даже Гильдию, ведь чтобы существовать, ей нужна специя. А его фрименам хватит и живой легенды, которой он стал.

Сознание собственной неудачи переполняло его, и он даже и не смотрел, как Фейд-Раута Харконнен стягивает с себя порванный мундир, оставшись лишь в коротких фехтовальных брюках на кольчужной основе.

«Вот и апогей! – подумал Пол. – Сейчас откроется будущее, облака триумфально расступятся. И если я здесь погибну, они скажут, что я принес себя в жертву, чтобы дух мой мог вести их вперед. А если я останусь жив, они скажут – ничто не в силах противостоять Муад'Дибу».

– Готов ли Атрейдес? – Фейд-Раута выкрикнул слова, начинающие древний ритуал канли.

Пол предпочел ответить по-фрименски:

– Да треснет и расщепится твой нож! – И указал Фейд-Рауте на лежавший на полу клинок Императора, чтобы тот подошел и взял его.

Не отводя глаз от Пола, Фейд-Раута подобрал нож, взвесил его в руке. Возбуждение охватило его. Вот бой, о котором он мог лишь мечтать: лицом к лицу, умением против умения и никаких щитов. Он понимал, что перед ним открывается путь к власти, ведь Император, вне сомнения, наградит того, кто убьет смутьяна-герцога. И наградой может оказаться его высокомерная дочь… А этот чурбан-герцог, захолустный авантюрист, куда ему до Харконнена, искушенного в хитростях и подлых уловках в тысячах поединков на арене! Этой деревенщине и в голову не придет, что его ждет не только нож.

«Посмотрим-ка, что ты запоешь от яда!» – подумал Фейд-Раута. Отсалютовав Полу клинком Императора, он выпалил:

– Прими свою смерть, глупец.

– Не приступим ли, кузен? – осведомился Пол, кошачьим шагом двинувшись вперед. Он не отрывал глаз от ожидавшего клинка, молочно-белый крис продолжением тела выступал из его руки.

Они кружили друг подле друга – под босыми ногами поскрипывал песок на камнях, – напряженно ожидая малейшей возможности атаковать.

– Ты прекрасно танцуешь, – проговорил Фейд-Раута.

«Он из болтунов, – подумал Пол, – еще одна его слабость. Перед лицом молчания он дрогнет».

– Исповедался ли ты? – спросил Фейд-Раута. Пол молча кружил вокруг него.

Наблюдая за поединком из тесно сгрудившейся императорской свиты, старая Преподобная Мать почувствовала, что дрожит. Молодой Атрейдес назвал Харконнена кузеном. Это могло значить только одно: он знал об их родстве, что само по себе было понятным, раз он и впрямь Квизац Хадерач. Но слова эти лишь крепче приковывали ее внимание к происходящему событию, которое сейчас для нее значило все.

Генетический план Дочерей Гессера мог вот-вот завершиться… полным провалом.

Она угадывала часть того, что видел Пол. Фейд-Раута мог убить его, но не выиграть поединка. Впрочем, ее волновало другое. Два конечных пункта этой долгой и дорогой программы сошлись лицом к лицу в смертельном поединке, который может окончиться смертью их обоих. Если оба они погибнут, останется лишь незаконнорожденная дочь Фейд-Рауты – крошка, неведомая никому, о которой еще нельзя было ничего сказать, и мерзкая Алия.

– Быть может, у вас здесь соблюдаются лишь языческие обычаи? – осведомился Фейд-Раута. – Что, если ясновидящая Императора подготовит твою душу к отбытию?

Пол улыбнулся, уходя влево, он был начеку, посторонние мысли отступили, повинуясь необходимости.

Фейд-Раута сделал выпад, взмахнул правой рукой, мгновенно перебросив нож в левую.

Пол легко уклонился, отметив, что удар запоздал, – сказалась привычка врага сражаться под защитой силового щита. Но удар запоздал не намного, и Пол заключил, что Фейд-Рауте уже приходилось биться с противниками, у которых не оказалось щита.

– Неужели Атрейдес так и будет болтаться туда-сюда? – сказал Фейд-Раута. – Биться так биться.

Пол по-прежнему молчаливо кружил около него. Ему вспомнились слова Айдахо на каком-то занятии еще на Каладане: «Начало боя используй для изучения. Ты можешь упустить несколько раз возможность быстрой победы, но внимательное изучение противника обеспечивает успех. Используй правильно свое время и не торопись, убеждайся».

– Быть может, ты хочешь таким танцем продлить себе жизнь на несколько секунд, – произнес Фейд-Раута. – Ну хорошо.

Он остановился.

Пол успел увидеть достаточно, чтобы дать противнику предварительную оценку. Фейд-Раута склонялся налево, выставляя правое бедро, словно кольчужные фехтовальные брюки могли защитить его бок целиком. Так поступают привыкшие к щиту и двум ножам.

«Или, – Пол заколебался, – или брюки эти что-то скрывают?»

Харконнен держался слишком самоуверенно, хотя перед ним был тот, кто предводительствовал войсками, одолевшими сардаукаров.

Заметив нерешительность, Фейд-Раута произнес:

– Зачем же оттягивать неизбежное? Ты задерживаешь меня… мешаешь вступить во владение этим комком грязи.

«Если это метательный дротик, то хитроумно устроенный, – подумал Пол, – незаметно, чтобы над брюками кто-то поработал».

– Почему ты все молчишь? – взорвался Фейд-Раута.

Пол возобновил кружение, позволив себе холодной улыбкой отозваться на легкое смятение в голосе Фейд-Рауты, свидетельствовавшее, что молчание приносит свои плоды.

– Улыбаешься, а? – спросил Фейд-Раута и метнулся вперед, не окончив фразу.

Ожидавший некоторой нерешительности противника, Пол чуть не прозевал разящий удар сверху, и кончик ножа полоснул его по левой руке. Он заглушил внезапную боль, понимая теперь, что нерешительность эта была трюком… сверхфинтом. Соперник был сложнее, чем он думал. Следует ожидать трюков, и в них трюков, и снова трюков.

– Твой Сафир Хават кое-чему научил меня, – сказал Фейд-Раута. – Его наукой я взял первую кровь. Как жаль, что старый дурак не дожил до этого момента!

И Пол припомнил вновь слова Айдахо: «Ожидай лишь того, что происходит в поединке. И тебе никогда не придется удивляться в бою».

И снова они, согнувшись, закружили друг против друга.

Пол заметил, что на лице противника появилось облегчение, и удивился. Неужели эта царапина сама по себе что-то значила для Харконнена? Или же на лезвии яд? Но как возможно такое? Его люди проверили оружие под ядоискателем, прежде чем передавать нож Фейд-Рауте. Они прекрасно подготовлены и не пропустят ничего столь явного.

– Эта женщина, с которой ты говорил, – начал Фейд-Раута. – Маленькая такая. Она для тебя что-то значит? Быть может, симпатия? Я попробую ее, рекомендуешь?

Пол безмолвно углубился в себя, обследовал кровь раны, почувствовал в ней присутствие снотворного – оно-то и было на клинке Императора. Перестроил метаболизм, чтобы отразить угрозу, преобразовать опасные молекулы в теле. Снотворное. Ядоискатель его пропустит, и реакция мышц замедлится. Да, у врагов его были планы в планах, и в них планы, и снова планы… предательство на предательстве.

И Фейд-Раута вновь метнулся и ударил сверху.

С застывшей на лице улыбкой, Пол задвигался так, словно наркотик в крови замедлял его движение, и лишь в последний момент уклонился, подставив острие криса под разящую руку.

Фейд-Раута ринулся в сторону подальше, нож он перекинул в левую руку, и лишь слегка побледневшие скулы выдавали острую боль, которую он ощущал в месте пореза.

«Пусть он теперь познает момент сомнения, – подумал Пол, – пусть он заподозрит отраву».

– Предательство! – закричал Фейд-Раута. – Он отравил меня! Я чувствую яд в руке!

Отбросив покров молчания, Пол ответил:

– Просто чуточку кислоты – компенсация за снотворное на ноже Императора!

Фейд-Раута столь же холодно, как и сам Пол, улыбнулся в ответ и в наигранном приветствии взметнул клинок вверх. В глазах его светилось откровенное бешенство.

Пол перебросил нож в левую руку, чтобы было удобнее развернуться к сопернику. И вновь они закружили, выжидая.

Фейд-Раута стал боком приближаться к нему, высоко поднимая нож, в раскосых глазах и на лице теперь лишь угадывалась ярость. Он ударил вниз и вправо, и они сошлись, ухватив друг друга за руки.

Опасаясь правого бедра Фейд-Рауты, где мог оказаться метательный дротик, Пол повернулся направо. И почти упустил из виду край коротких брюк, откуда и выставилась игла. К счастью, движения Фейд-Рауты предупредили его. Крошечное острие лишь чуть не задело его.

На левом бедре.

«Предательство в предательстве и снова предательство», – напомнил себе Пол.

Напрягая мышцы, тренированные по канонам Бинэ Гессерит, он попытался обмануть Фейд-Рауту ложным выпадом, но приходилось также помнить про иглу на левом бедре. Пол двинулся резче, чем следовало бы, и, поскользнувшись, упал на пол. Фейд-Раута немедленно навалился сверху.

– Видел, что там, на моем бедре? – шепнул он. – Твоя смерть, дурак. – И он завертелся вокруг, стараясь придвинуть отравленную иголку поближе. – Она просто отключит твои мышцы, а мой нож доделает остальное. И яда никто не обнаружит.

Пол напрягся, ощущая, как в глубине сознания безмолвно вопят предки, как требуют, чтобы он произнес тайное слово, от которого Фейд-Раута замрет, и убил его.

– Я ничего не скажу! – выдохнул Пол.

Фейд-Раута в мгновенной нерешительности поглядел на него. Но для Пола этого оказалось достаточно. Он сумел нащупать слабость одного из мускулов ноги врага, и положение их переменилось. Фейд-Раута оказался внизу, задрав правое бедро. Левой ногой он не мог шевельнуть – крошечное острие уперлось в пол.

Высвободив левую руку – этому помогла скользкая кровь, вытекшая из царапины, – Пол ударил прямо в подбородок Фейд-Рауты. Нож вошел в мозг. Фейд-Раута дернулся и осел, зацепившаяся за пол игла все еще удерживала его ногу.

Глубоко дыша, чтобы прийти в себя, Пол поднялся на ноги. Выпрямившись над телом, не выпуская ножа, он подчеркнуто неторопливо повернулся к Императору.

– Величество, – произнес он, – ваших убыло. Не следует ли отбросить теперь и прочие вздорные претензии? Не пора ли заняться обсуждением того, что должно свершиться? Вы выдаете за меня свою дочь и открываете Атрейдесам дорогу к трону.

Император обернулся, поглядел на графа Фенринга. Серые глаза графа спокойно встретили взгляд зеленых императорских глаз. Мысли Императора Фенринг знал без слов, столь долгим было их содружество, что взгляд открывал все.

«Убей этого выскочку, – говорили глаза Императора. – Атрейдес молод и вынослив, но он уже утомлен долгим боем и не сумеет противостоять тебе. Вызови его прямо сейчас… Ты знаешь, как это сделать. Убей его!»

Фенринг медленно повернулся лицом к Полу.

– Делай же! – прошипел Император.

Граф внимательно вгляделся в Пола (леди Марго научила его смотреть взглядом Бинэ Гессерит) – и постиг его тайну и пробуждающееся величие.

«Но я могу убить его», – подумал Фенринг, понимая, что это правда.

И в тайных глубинах его собственного существа что-то шевельнулось, и внутренним взором он пригляделся к себе, к тем преимуществам, которые у него были: к боевому опыту, тайным приемам и скрытности побуждений.

Ощутив в какой-то мере мысли графа сквозь бурление временной стены, Пол вдруг понял, почему никогда не видел Фенринга в тенетах предвидения. Фенринг был одним из тех, кто мог бы стать… Почти Квизац Хадерач с единственным дефектом в наследственности – евнух. И все его таланты ушли вглубь, во внутреннее. Глубокая симпатия к графу наполнила Пола, и он впервые ощутил братские чувства.

Уловив эмоции Пола, Фенринг ответил:

– Ваше величество, я вынужден отказаться.

Ярость переполнила Шаддама IV. Оттолкнув свитских, двумя шагами он приблизился к Фенрингу и с размаха ударил его по щеке.

Темная краска затопила лицо графа. Он поглядел прямо на Императора и с деланым безразличием произнес:

– Мы были друзьями, ваше величество. Но поступок мой выше дружбы. Я прощаю вам этот удар.

Пол откашлялся и произнес:

– Так мы говорили о троне, величество.

Император вихрем развернулся обратно и выпалил:

– Трон – мой!

– Безусловно – на Салузе Секундус, – заметил Пол.

– Я сложил оружие и явился сюда под честное слово! – крикнул Император. – И ты смеешь еще угрожать!

– В моем присутствии ваша персона находится в полной безопасности, – отметил Пол. – Как и обещал Атрейдес. Но Муад'Диб приговаривает вас к ссылке на вашу тюремную планету. Не бойтесь, величество, я всеми своими силами облегчу тяготы жизни там. Этот мир станет садом, цветником.

Скрытый смысл этих слов дошел до Императора, и он яростно поглядел через всю комнату на Пола.

– Ну, теперь мы по крайней мере видим истинные мотивы, – усмехнулся он.

– А фримены получат все, что обещал Муад'Диб, – продолжил Пол. – Под небом Арракиса потечет вода, зазеленеют ласковые оазисы. Но не следует забывать и о специи. Поэтому на Арракисе всегда будет пустыня… и свирепые ветры, и испытания, что закаляют мужчину. У нас, фрименов, есть поговорка: «Бог создал Арракис для испытания верных». Нельзя идти против воли Всевышнего.

Старая ясновидящая, Преподобная Мать Гайя Елена Мохайем, по-своему поняла скрытый смысл его слов. Ощутив угрозу джихада, она выкрикнула:

– Ты не можешь, ты не имеешь права напустить этот народ на Вселенную!

– Конечно, куда им до гуманизма сардаукаров, – с насмешкой ответил Пол.

– Ты не можешь, – хрипло повторила она.

– Ты же ясновидящая, – сказал Пол. – Вслушайся в собственные слова. – Он поглядел на принцессу крови, потом на Императора. – Давайте побыстрее закончим с делами, величество.

Император потрясенно уставился на дочь. Она тронула его руку, сказала успокаивающим тоном:

– Отец, меня ведь и воспитывали для этого.

Он глубоко вздохнул.

– Деваться некуда, – пробормотала старуха-ясновидящая.

Император выпрямился, замер, остатки былого достоинства вернулись к нему.

– Кто будет вести переговоры за тебя? Родственники?

Пол отвернулся, взглянул на мать. Опустив глаза, она стояла рядом с Чани за цепочкой стражей-фидайинов. Он подошел к ним, посмотрел сверху на маленькую Чани.

– Я все понимаю, – прошептала Чани, – раз так должно быть… Усул.

Услышав в ее голосе сдерживаемые слезы, Пол прикоснулся к ее щеке.

– Сихайя, не бойся, тебе нечего бояться. – Уронив руку, он обратился к матери: – Мать, вести переговоры будешь ты. Вместе с Чани. Она мудра и проницательна. Все знают, что никто не торгуется так упорно, как фримены. Она будет глядеть на все глазами любви ко мне и думать о своих будущих сыновьях, об их нуждах. Прислушивайся же к ее словам.

Джессика почувствовала в словах его твердый расчет и подавила дрожь.

– Какие будут инструкции? – спросила она.

– В качестве приданого я требую всю долю Императора в КАНИКТ.

– Всю? – она потрясенно умолкла.

– Его следует обобрать до нитки. Еще я требую титул графа и директорское место в КАНИКТ для Гарни Холлика, пусть он получит в файф Каладан. Кроме того, титулы и места помощников всем уцелевшим солдатам отца, до самого последнего рядового.

– А что для фрименов? – спросила Джессика.

– Фримены – мои, – отвечал Пол, – и они получат свои награды из рук Муад'Диба. Я начну с назначения Стилгара губернатором Арракиса, но это может пока подождать.

– А что для меня? – спросила Джессика.

– Ты чего-нибудь хочешь?

– Может быть, Каладан? – сказала она, поглядев на Гарни. – Я еще не уверена. Я слишком уж стала фрименкой… и Преподобной Матерью и хочу лишь немного мира и спокойствия.

– Ты получишь и то, и другое, – сказал Пол, – все, что будет по силам нам с Гарни.

Джессика кивнула, вдруг ощутив себя старой и усталой. Она поглядела на Чани:

– А что ждет наложницу будущего Императора?

– Не надо мне титулов, не надо… – зашептала Чани. – Ничего не надо, я умоляю.

Пол поглядел ей в глаза, вспомнив вдруг, как стояла она перед ним, прижимая к себе крошку Лето, их убитого мальчика.

– Клянусь, – прошептал он, – титул тебе не потребуется. Эта женщина будет моей женой, а ты – наложницей, так рассудила политика – приходится примирять всех, привлекать Ландсраад на свою сторону. Приходится подчиняться условностям. Но эта принцесса получит от меня лишь имя. Ни ребенка, ни ласки, ни взгляда… ни мгновения страсти.

– Это ты сейчас так говоришь, – отвечала Чани, поднимая глаза на стройную высокую принцессу.

– Неужели ты еще не узнала моего сына? – прошептала Джессика. – Смотри, как держится эта принцесса, сколько в ней гордости и высокомерия. Говорят, что у нее писательские наклонности. Будем надеяться, что она найдет утешение в литературе, ничего другого ей не останется. – Джессика горько усмехнулась. – Подумай, Чани, у принцессы будет громкое имя, но жить ей суждено будет хуже наложницы… Подумай, ни мгновения ласки… А нас, Чани, нас, наложниц… история назовет женами.