Когда мой отец, Падишах-Император, услыхал о смерти герцога Лето и о том, как все случилось, он разгневался. В такой ярости мы его никогда не видели. Он обвинял и мою мать, и соглашение, по которому обязан был посадить на трон сестру из Бинэ Гессерит. Он обвинял Гильдию и старого злодея барона. Он обвинял всех, кто только попадался ему на глаза, в том числе и меня… Мне он сказал, что я ведьма, такая же, как и все прочие. А когда я попыталась утешить его, напомнив, что все это было сделано из чувства самосохранения, древнего правила, которого правители придерживались с незапамятных времен, он фыркнул и спросил, не считаю ли я его слабым. И я поняла тогда, что до такого состояния его довела не печаль о погибшем герцоге, но то, что сулила эта смерть всему императорскому Дому. Теперь, глядя назад, я думаю, что провидческие способности были и у моего отца, ведь, вне сомнения, и его род, и род Муад'Диба восходят к единому источнику.

– А теперь Харконнену придется убить Харконнена, – прошептал Пол.

Он проснулся почти перед наступлением ночи и сел в закупоренном и темном конденстенте. От звука его слов у противоположной стенки палатки шевельнулась мать.

Пол глянул на детектор близости на полу палатки, внимательно проверив показания циферблатов, фосфорными полосками светящихся во тьме.

– Скоро ночь, – проговорила мать, – почему ты не поднял экраны?

Тогда Пол понял, что она уже давно дышала иначе и лежала молча во тьме, пока не убедилась, что он окончательно проснулся.

– Экраны можно поднять, только они ни при чем, – сказал он. – Была буря, палатку засыпало песком. Скоро я отрою нас.

– Никаких признаков Дункана?

– Никаких.

Пол рассеянно потер герцогскую печатку большим пальцем. Внезапно нахлынувший гнев против этой планеты, самой ее материи, что помогла убить его отца, пронзил его, заставил задрожать.

– Я слышала, как началась буря, – сказала Джессика.

Отсутствие смысла в этих словах несколько успокоило его. Мысли вернулись к началу бури, которое Пол наблюдал сквозь прозрачную ткань палатки. Песок в котловине завихрился, и вдруг побежали песчаные ручейки, замутнившие небо. Обрушился песчаный дождь. Глянув на остроконечную скалу, он увидел, как резкий порыв ветра засыпал ее песком. Песок несся над котловиной, небо стало тусклым, как порошок карри, а затем на Пола и Джессику опустилась темнота – палатку засыпало.

Опоры крякнули, принимая на себя вес песка. Потом молчание прерывалось только вздохами мехов пескошноркелей, втягивавших воздух с поверхности.

– Попробуй включить приемник, – сказала Джессика.

– Бесполезно, – отвечал он.

Водяная трубка костюма была на месте, в зажиме у подбородка, – глотнув теплой воды, он подумал, что началась истинно арракийская жизнь. Он сделал еще один глоток воды, отданной его дыханием и телом. Вода была пресной и безвкусной, но она смочила гортань.

Джессика услыхала глотки, почувствовала, как липнет к телу конденскостюм, но отказалась признать жажду своего тела. Ответить на зов тела значило проснуться, встать навстречу суровому дню Арракиса, где хранят даже капли влаги в карманах-уловителях конденстента и жалеют о выдохе, сделанном в открытый воздух.

Хорошо бы вновь спрятаться в сон!

Но днем ей приснилось то, от чего она до сих пор вздрагивала. Во сне песок сыпался на камень, а на поверхности его по одной проступали буквы имени: герцог Лето Атрейдес. Песок наплывал, она хотела поправить имя, но не успела – первая буква исчезла, когда еще не появилась последняя.

А песок наплывал, наплывал.

И сон закончился криком, становившимся громче и громче, воплем, рыданием… Частью разума она поняла, что голос этот был ее собственным, но детским, почти младенческим. Уходила женщина, чьи черты память не могла восстановить.

«Моя безымянная мать, – подумала Джессика. – Сестра, что выносила и отдала меня Дочерям Гессера, потому что ей так приказали. Быть может, она даже радовалась тому, что избавилась наконец от ребенка барона».

– Бить следует в слабое место. Здесь это специя, – сказал Пол.

«Как может он сейчас думать о нападении?» – удивилась она.

– Вся планета набита специей, – ответила она. – Куда будешь бить?

Она услышала, как Пол шевельнулся, подтащил за собой ранец к входу.

– На Каладане требовалось господствовать в воздухе и на море, здесь необходимо властвовать в пустыне, а ключ к этому – фримены.

Голос его прозвучал уже от сфинктерного гермоклапана. Умение Бинэ Гессерит позволило ей услышать в его тоне неосознанную горечь против нее же самой.

«Еще бы! Всю жизнь его учили ненавидеть Харконненов, – подумала она. – А теперь он узнал, что и сам Харконнен… благодаря мне. Как мало он знает меня! Для моего герцога я была единственной. Я приняла и его жизнь, и все его ценности, даже отказалась повиноваться приказам Ордена».

Под рукой Пола загорелась светополоска, наполнив палатку зеленоватым светом. Он сел возле гермоклапана – капюшон конденскостюма надвинут для выхода в пустыню, лоб туго охвачен, ротовой фильтр на месте, нософильтры вставлены в ноздри, видны лишь темные глаза.

– Подготовься к выходу, – произнес он глухим из-за фильтра голосом.

Джессика подтянула фильтр к лицу и, застегивая капюшон, увидела, что Пол вскрывает гермополог.

Едва он открылся, шелестящая струя песка хлынула на пол, прежде чем он успел остановить ее электростатическим уплотнителем. Этот инструмент раздвигал и уплотнял песчинки, так что в стенке перед Полом появился ход. Он скользнул в него, и за дальнейшим продвижением сына к поверхности она могла следить уже только на слух.

«Что мы там обнаружим? – подумала она. – Харконненов и сардаукаров? Этих следует ожидать… А если там окажется нечто совсем неизвестное нам?»

Она подумала об уплотнителе и других странных инструментах в ранце. Каждый из них казался ей символом какой-то неизвестной опасности.

С поверхности повеяло горячим ветром, тронувшим ее не закрытые лицевым покрывалом щеки.

– Передай ранец, – негромко и осторожно попросил Пол.

Джессика повиновалась. Когда она перевалила ранец через гермоклапан, в литровках булькнула вода. Поглядев вверх, она увидела темный силуэт Пола на фоне звезд.

– Сюда, – сказал он и, протянув руку, подхватил ранец и вытащил его на поверхность.

Теперь наверху был только круг, усеянный звездами; словно светящиеся жерла орудий, они были нацелены на нее. Дождем посыпались метеоры. Словно предупреждение – светлые полосы на тигровой шкуре неба… Могильная решетка, леденящая кровь. Угроза нависла над их головами.

– Поторопись, – сказал Пол. – Я хочу снять палатку.

На левую руку ее сверху просыпался песок. «Сколько песчинок можно удержать в одной руке?» – почему-то пришло ей в голову.

– Тебе помочь? – спросил Пол.

– Нет.

Она сглотнула пересохшим горлом, скользнула в ход. Наэлектризованный уплотнителем песок поскрипывал под рукой. Песок теперь почти до краев заполнял котловину, окружавшие ее скалы едва выступали из него. Со всей остротой тренированных чувств Джессика внимала темноте.

Шорох маленьких зверьков.

Взмахи крыльев.

Ручеек осыпавшегося песка, шебуршание в нем.

Пол сдул палатку и вытянул ее через прорытый ход.

Звезды немного сдвинулись, тени угрожающе опустились. Она глянула на черные пятна в небе.

«Как память о беде, – подумала она. – Словно вой преследующей стаи. Тех, кто охотился за твоими предками во времена столь отдаленные, что воспоминания эти хранятся лишь в самых примитивных клетках мозга. Глаза видят. И ноздри зрячи».

Пол подошел к ней и сказал:

– Дункан говорил мне, что если попадется, то сумеет продержаться… Не долго. Пора уходить.

Он надел ранец на плечи, не углубляясь в пески, скользнул к окружавшему котловину невысокому гребню, взобрался вверх, на склон, обращенный к открытой пустыне.

Джессика автоматически следовала за ним, про себя отметив, что для нее уже настало время идти за сыном.

«Мое горе… тяжелее песка морского, – думала она. – Мир избавил меня от всех целей, кроме древнейшей, – будущей жизни. Мне осталось теперь жить для моего юного герцога и не рожденной еще дочери».

По осыпавшемуся песку она поднялась к Полу.

Он глядел на север, на уходящую вдаль каменистую гряду. В свете звезд она напоминала древний военный корабль: длинный корпус поднимала незримая волна, бумеранги антенн, изогнутые трубы, надстройка на корме в форме буквы «П».

Над силуэтом полыхнуло оранжевое пламя, ослепительная пурпурная линия скользнула к нему снизу.

Еще одна.

В небо снова взметнулось пламя.

Словно битва древних времен, артиллерийская дуэль с невидимым противником. Оба они так и застыли.

– Огненные столбы, – шепнул Пол.

Над дальней грядой вспыхнуло ожерелье красных огней. Пурпурные линии исчертили небо.

– Бластеры против топтеров, – проговорила Джессика.

Красная в пыльном воздухе луна Арракиса поднялась над горизонтом слева от них, под ней клубились пыльные облака… близилась буря…

– Должно быть, Харконнены ищут нас с воздуха, – сказал Пол, – прочесывают пустыню, чтобы убедиться, что раздавили… скажем, вредное насекомое.

– То есть Атрейдесов, – добавила Джессика.

– Надо искать укрытие, – сказал Пол, – отправимся на юг. Если нас застанут на открытом месте… – Он повернулся, поправил лямки ранца. – Похоже, что стреляют по всему движущемуся.

Шагнув по склону, он услышал над головой тихий посвист крыльев и увидел: над ними скользили темные силуэты орнитоптеров.

Отец однажды сказал мне, что в основе любой морали лежит почитание истины: «Ничто не получается из ничего». Глубокая мысль, в особенности, если учесть, насколько изменчивой может быть истина.

– Я всегда гордился тем, что вижу вещи такими, каковы они и есть на самом деле, – сказал Сафир Хават. – Это проклятье всех ментатов. Никогда не можешь остановиться в расчетах.

На морщинистом стариковском лице в предрассветном сумраке угадывалась задумчивость. От запятнанных сафо узких прямых губ кверху поднимались морщины.

Перед ним на корточках молчаливо сидел человек в длинном одеянии, явно безразличный к словам Хавата.

Оба жались к скале, под выступом, нависавшим над широкой и неглубокой впадиной. Заря уже коснулась вершин сразу порозовевших скал, обступивших котловину. Под скалистым навесом было холодно, сухой пронизывающий ночной холодок еще не исчез. Перед рассветом чуть повеяло теплом, но по-прежнему было свежо. Хават слышал, как выбивают дробь зубы немногих уцелевших солдат.

На корточках перед Хаватом сидел фримен, на самом рассвете неожиданно возникший из дюн, с которыми сливалось его одеяние.

Указательным пальцем фримен что-то набросал на песке. Рисунок был похож на чашу, из которой торчала стрела.

– Патрули барона многочисленны, – сказал он, направив указательный палец вверх, на утесы, с которых спустился Хават со своими людьми.

Хават кивнул:

– Патрулей много. Да.

Но он пока не понимал, что нужно этому человеку. Это беспокоило Хавата. Считалось, что знания позволяют ментату видеть причины поступков.

Эта ночь была наихудшей во всей жизни Хавата. Он находился в Цимпо, гарнизонном селении, одном из аванпостов вокруг прежней столицы – Карфага, когда начали поступать донесения о нападении. Сперва он подумал: «Просто налет. Харконнены пробуют силы».

Но донесение следовало за донесением, они поступали все чаще и чаще.

Два легиона высадились в Карфаге.

Пять легионов – пятьдесят бригад! – атаковали главную базу герцога в Арракине.

Легион в Арсунте.

Две боевых группы в Расщепленных Скалах.

Потом в донесениях появились подробности: среди атакующих оказались имперские сардаукары, вероятно, два легиона.

И стало ясно, что нападающим точно известно, куда и сколько посылать войск. Абсолютно точно! Великолепная разведка.

Возбуждение и гнев Хават сумел подавить, лишь когда эти чувства едва не вывели его из себя как ментата. Понимание колоссального перевеса в силах противника, что навалился на них, разило, словно удар.

И теперь, прячась под скалой в пустыне, он кивал головой, запахивался поплотнее в рваную и изрезанную куртку, словно она могла его согреть.

Но сколько же их!

Он всегда был готов к тому, что враги могут при первой возможности нанять лайнер Гильдии для набега. Такое практиковалось в подобного рода конфликтах между Великими Домами. На Арракисе регулярно приземлялись и взлетали лихтеры с грузом специи, принадлежащей Дому Атрейдесов. Хават принял предосторожности против случайной атаки с фальшивого лихтера. В массированном ударе, по их общему мнению, должно было участвовать не больше десяти бригад.

Но на поверхности Арракиса сейчас находилось более двух тысяч кораблей: не только лихтеры, но и фрегаты, скауты, мониторы, крашеры, войсковые транспорты, думперы…

Более сотни бригад – десять легионов!

Стоимость подобного предприятия превышала весь доход от специи за целых пятьдесят лет.

Наверняка.

«Я недооценил долю дохода, которую барон пожелал истратить на нападение, – подумал Хават. – И тем самым погубил герцога».

И еще это предательство!

«Я поживу еще, – подумал он, – и увижу, как ее удавят. Надо было тогда убить эту ведьму-гессеритку, я ведь мог это сделать». Он не сомневался, что предала их леди Джессика. Ее предательство великолепно объясняло все факты.

– Твой человек Холлик с остатками своего отряда пробился к нашим друзьям-контрабандистам, – сказал фримен.

– Хорошо.

Значит, Гарни унесет ноги из этого ада. Хоть не все сгинули.

Хават оглянулся на оставшуюся с ним горстку. Вечером, перед прошедшей ночью, их было триста. Теперь осталось ровно двадцать. Половина из них были ранены. Кое-кто спал, остальные стояли, сидели, лежали на песке под скалою. Последний топтер, который они использовали в качестве экранолета для перевозки раненых, вышел из строя перед рассветом. Его разрезали бластерами, куски зарыли, а затем добрались до этого убежища на краю котловины.

Хават лишь приблизительно представлял, где они находятся – сотнях в двух километров к юго-востоку от Арракина. Основные пути между ситчами у Барьера оставались где-то на юге.

Фримен, сидевший напротив Хавата, откинул капюшон и снял шапочку конденскостюма – под ними оказались соломенного цвета волосы и борода. Волосы были зачесаны с высокого узкого лба. Непроницаемая синева глаз выдавала зависимость от специи. В одном углу рта на бороде и усах было пятно – здесь волосы свалялись, прижатые трубкой, идущей от нософильтров.

Человек пустыни вынул из ноздрей фильтры, вновь вставил их на место, потер шрам возле носа.

– Если вы решите пересекать котловину здесь этой ночью, – сказал фримен, – не включайте щиты… В стене здесь пролом. – Он повернулся на пятках, показал на юг. – Там простирается открытый песок… до эрга. Щиты привлекут… – он поколебался, – …червя. Так они сюда заходят не часто, но к щиту приползут.

«Он сказал «червь», – подумал Хават, – но хотел сказать иное слово. Какое? И что ему нужно от нас?»

Хават вздохнул.

Он и не помнил, когда ему случалось так уставать. Мышцы его обессилели настолько, что не помогали даже энергетические пилюли.

Проклятые сардаукары!

С беспощадной горечью он подумал о воинах-фанатиках и предательстве Императора. Но расчеты ментата свидетельствовали, что шансов восстановить справедливость перед Высоким Советом Ландсраада у него практически нет.

– Ты хочешь попасть к контрабандистам? – спросил фримен.

– Это возможно?

– Путь далек.

Фримены не любят слова «нет» – так говорил ему и Айдахо.

Хават произнес:

– Ты не ответил мне, помогут ли ваши люди моим раненым.

– Они ранены.

Все время эти чертовы речи!

– Мы знаем, что они ранены, – отрезал Хават. – Это не…

– Мир, друг, – остерег его фримен, – а что говорят сами раненые? Есть ли среди них понимающие нужду племени в воде?

– Мы не говорили о воде, – произнес Хават. – Мы…

– Понимаю твою нерешительность, – отвечал фримен. – Это твои друзья, соплеменники. У тебя есть вода?

– Недостаточно.

Фримен показал на одежду Хавата, сквозь прорехи в которой виднелось тело.

– Тебя застали прямо в ситче, без конденскостюма. Ты должен принять водяное решение, друг.

– Мы можем заплатить за помощь…

Фримен пожал плечами («Воды-то у вас нет!») и глянул на группу позади Хавата:

– Сколько раненых ты можешь израсходовать?

Хават умолк, глядя на этого человека. Как ментат он чувствовал, что разговор вышел из привычных рамок. Слова не связались с мыслями.

– Я – Сафир Хават, – сказал он, – я имею право говорить от имени герцога. Я дам расписку об уплате за твою помощь. Мне необходима небольшая помощь – позволить моим силам просуществовать достаточно долго… чтобы покарать предательницу, мнящую себя за пределами правосудия.

– Ты хочешь, чтобы мы приняли участие в вендетте?

– С этим я управлюсь сам, я хочу только, чтобы меня освободили от ответственности за моих раненых.

Фримен нахмурился:

– Какая у тебя может быть ответственность за раненых? Они отвечают за себя сами. Речь идет о воде, Сафир Хават. Или ты хочешь, чтобы я принял решение за тебя?

И он прикоснулся к оружию, скрытому под одеянием.

Хават напрягся: «Неужели предательство?»

– Чего ты боишься? – спросил житель пустыни.

«Ах, эти люди с их прямотой!» – подумал Хават и осторожно проговорил:

– За мою голову назначена цена.

– Ах-х. – Фримен отнял руку от оружия. – Боишься, что мы продажны? Ты не знаешь нас, здесь не Византия. Харконненам не хватит всей их воды, чтобы подкупить у нас и крошечного мальчугана.

«Но у них хватило денег на перевозку двух с лишним тысяч боевых кораблей», – подумал Хават, расходы барона до сих пор ошеломляли его.

– Мы оба воюем с Харконненами, – сказал Хават, – разве не следует нам делить и прочие тяготы войны?

– Мы разделяем их, – ответил фримен. – Я видел тебя в бою. Ты хорошо бьешься. В иные времена твоя рука пригодилась бы нам.

– Скажи, где я могу быть полезен? – спросил Хават.

– Кто знает, – отвечал фримен. – Войска Харконненов повсюду. Но ты еще не принял водяного решения, твои раненые еще не знают его.

«Нужно быть осторожным, – сказал сам себе Хават, – кое-что остается еще непонятным». И вслух проговорил:

– Так покажи мне твой путь, житель Арракиса!

– Странны твои мысли, – сказал фримен с насмешкой в голосе. Он показал на северо-запад, на вершину утеса. – Прошлой ночью мы видели, как ты пришел сюда по пескам. – Он опустил руку. – И ты держишь людей на сыпучей поверхности дюн. Плохо. У вас нет конденскостюмов, нет воды. Долго вы не протянете.

– Пути Арракиса нелегки, – сказал Хават.

– Верно. Но мы бьем Харконненов.

– Так что вы делаете со своими собственными ранеными? – жестко спросил Хават.

– Разве мужчина не знает, когда жизнь его стоит сохранить? – спросил в ответ фримен. – Твои раненые знают, что у вас нет воды. – Он склонил голову, искоса поглядев на Хавата. – Время принять водяное решение. И раненый, и невредимый должны учесть будущее племени.

«Будущее племени, – подумал Хават, – будущее племени. В этом есть смысл». Он заставил себя задать вопрос, которого давно боялся:

– Есть у вас какие-нибудь вести от моего герцога или его сына?

Взгляд непроницаемых синих глаз скользнул вверх:

– Вести?

– Какова их судьба? – отрезал Хават.

– Судьба у всех одна, – ответил фримен, – и герцог, говорят, уже встретил ее. Что касается Лисан аль-Гаиба, его сына, – все в руках Лайета. Лайет еще не сказал.

«Ответ этот я знал наперед», – подумал Хават.

Он глянул назад, на своих. Теперь они не спали. Они всё слышали. Они смотрели вдаль, и на лицах можно было прочесть одну и ту же мысль: на Каладан возврата не будет, а Арракис теперь потерян.

Хават вновь обернулся к фримену:

– А тебе известно что-нибудь о судьбе Дункана Айдахо?

– Когда ваш щит выключили, он был в Большом доме, – ответил фримен, – больше про него я не знаю.

«Она выключила щит и впустила Харконненов, – подумал Хават. – Это я сидел спиной к двери! Но как смогла она поднять руку на собственного же сына? Впрочем… кто знает, что на уме у ведьмы-гессеритки… и можно ли называть это умом?»

Хават попытался сглотнуть, но в горле его вдруг пересохло.

– Когда получится узнать что-нибудь о мальчике?

– Нам известно не слишком много о том, что происходит сейчас в Арракине, – сказал фримен и пожал плечами. – Кто может сказать?

– Но вы же можете разузнать?

– Быть может. – Фримен потер шрам на щеке возле носа. – Скажи мне, Сафир Хават, что ты знаешь о большом оружии Харконненов?

«Артиллерия, – с горечью подумал Хават, – кто мог подумать, что в наш век щитов они используют пушки?»

– Ты имеешь в виду орудия, с помощью которых они закупорили наших людей в пещерах? – спросил он. – Теоретически… я знаю, как устроены снаряды и пушки.

– Любой мужчина, отступающий в пещеру, у которой нет второго выхода, заслуживает смерти, – сказал фримен.

– Почему ты спросил об этих пушках?

– Так угодно Лайету.

«Так, значит, вот что нужно ему от нас!» – подумал Хават. А вслух сказал:

– И ты пришел сюда, чтобы узнать о больших пушках?

– Лайет захотел сам увидеть это оружие.

– Ну, это просто, – усмехнулся Хават, – его надо лишь захватить.

– Так мы и сделали, – ответил фримен. – Одно мы отбили и спрятали его у Стилгара, чтобы тот изучил его и чтобы Лайет мог увидеть его, когда пожелает. Но я сомневаюсь, чтобы он захотел: конструкция не слишком удачна. Для Арракиса не подходит.

– Вы… отбили одно? – переспросил Хават.

– Был неплохой бой, – ответил фримен. – Мы потеряли только двоих и пустили воду сотне чужаков.

«У каждой пушки были сардаукары, – подумал Хават, – и этот пустынный безумец уверяет, что на сотню сардаукаров они обменяли только двух своих!»

– Мы бы обошлись и без этих потерь, если бы вместе с Харконненами не было других, – сказал фримен. – Некоторые из них – неплохие бойцы.

Один из людей Хавата проковылял вперед, глянул на сидевшего на корточках фримена:

– Ты говоришь о сардаукарах?

– Он говорит о сардаукарах, – подтвердил Хават.

– Сардаукары! – сказал фримен, и в голосе его послышался восторг. – Так вот они каковы! Действительно, добрая ночь. Сардаукары. А какой легион? Ты знаешь?

– Мы… не знаем, – задумчиво проговорил Хават.

– Сардаукары, – размышлял вслух фримен, – в харконненской форме. Не странно ли это?

– Император не желает, чтобы стало известно, что он воюет против Великого Дома, – сказал Хават.

– Но ты уверен, что это сардаукары?

– Знаешь, кто я? – горько вопросил Хават.

– Ты – Сафир Хават, – деловым тоном произнес его собеседник. – Мы все узнаем своим чередом. Троих пленных мы отправили на допрос к людям Лайета.

Помощник Хавата медленно проговорил, не веря услышанному:

– Вы взяли троих сардаукаров в плен?

– Только троих, – ответил фримен. – Они хорошо бились.

«Если бы у нас хватило времени договориться с этим народом! – с горьким сожалением думал Хават. – Если бы мы успели обучить и вооружить их… Великая Мать, какая армия была бы у нас!»

– Может быть, ты медлишь из-за Лисан аль-Гаиба? – спросил вольный. – Если он и на самом деле Лисан аль-Гаиб, ничто не причинит ему вреда. Не стоит слишком задумываться над тем, что еще только должно проявиться.

– Я служил… Лисан аль-Гаибу, – сказал Хават, – и его благополучие волнует меня. Я присягал ему.

– Ты присягал его воде?

Хават глянул на помощника, не отрывавшего глаз от фримена, вновь перевел взгляд на сидящую на корточках фигуру:

– Да, его воде.

– И ты хочешь вернуться в Арракин, в место его воды?

– В… да, в место его воды.

– Почему же ты сразу не сказал, что это водяное дело? – Фримен поднялся, глубоко вставил в нос фильтры.

Хават кивком приказал помощнику присоединиться к прочим. Устало пожав плечами, тот подчинился. До Хавата донесся тихий ропот, поднявшийся среди его людей.

Фримен сказал:

– К воде всегда найдется путь.

За спиной Хавата кто-то выругался. Помощник позвал Хавата:

– Сафир. Только что умер Арки.

Фримен приложил к уху кулак:

– Теперь можно породниться водой! Это знак! – Он поглядел на Хавата. – Поблизости есть место для приема воды. Могу я позвать своих?

Помощник подошел к Хавату и сказал:

– Сафир, у пары наших в Арракине остались жены. Они… Ты понимаешь, что они могут сейчас чувствовать?

Фримен все еще держал кулак рядом с ухом.

– Так будет меж нами союз воды, Сафир Хават, или нет? – проговорил он.

Хават не мог решиться. Он уже начал понимать слова своего собеседника под этой нависшей скалой, но опасался реакции собственных солдат, когда и они поймут смысл происходящего.

– Союз воды, – сказал он наконец.

– Пусть наши племена объединятся, – произнес фримен, опустив кулак.

Словно дождавшись сигнала, со скалы соскользнули четверо, торопливо подбежали к мертвецу, завернули его в широкий кусок ткани, подняли и бросились направо, к стене утеса. Ноги бегущих вздымали пыль.

Все свершилось прежде, чем усталые люди Хавата сообразили, в чем дело. Группа, уносившая завернутое в одеяние тело, скрылась за утесом.

Один из людей Хавата крикнул:

– Куда они унесли Арки? Он был…

– Они забрали его… чтобы похоронить, – ответил Хават.

– Фримены не хоронят своих мертвецов! – крикнул тот. – Не дури нас, Сафир. Мы знаем, что они делают. Арки был один из…

– Рай обещан тому, кто умер, служа Лисан аль-Гаибу, – сказал фримен. – Если он и впрямь Лисан аль-Гаиб, как вы говорите, зачем тогда рыдания скорби? Память о тех, кто умер за него, переживет поколения.

Но люди Хавата подступали, не скрывая гнева. Один из них ухватился за бластер, потянул его за рукоятку из кобуры.

– А ну, всем стоять! – рявкнул Хават, преодолевая охватившую мышцы усталость. – Эти люди уважают наших мертвых. Обычаи различны, но суть одна и та же.

– Они собираются выпить всю воду из Арки, – оскалился мужчина с бластером.

– Твои люди хотят поприсутствовать на церемонии? – спросил фримен.

«Он даже не понимает, в чем дело», – подумал Хават. Такая наивность фримена почти пугала.

– Они беспокоятся о мертвом, его уважали, – промолвил Хават.

– Вашему другу будет оказано такое же уважение, как и нашим собственным покойникам, – сказал фримен, – но это союз воды, и мы знаем обычай. Плоть принадлежит самому человеку, а вода – племени.

Мужчина с бластером подступал все ближе. Хават быстро проговорил:

– Вы поможете нашим раненым?

– Союз воды не имеет условий, – отвечал человек пустыни, – мы сделаем для вас все, что племя делает для своих. Во-первых, мы оденем вас в костюмы и снабдим всем необходимым.

Человек с бластером в руке нерешительно остановился. Адъютант Хавата произнес:

– Что же, мы получаем помощь за Арки… за его воду?

– Не получаем, – ответил Хават, – мы становимся для них своими.

– Обычаи различаются, – пробормотал кто-то из его людей.

Хават начал успокаиваться:

– Они помогут нам добраться до Арракина.

– Мы будем убивать Харконненов, – сказал фримен, ухмыльнулся и добавил: – А еще – сардаукаров. – Он отступил назад, сложив руку воронкой, приставил ее к уху. – Кто-то летит. Прячьтесь под скалой и не шевелитесь.

Хават махнул рукой, и люди его повиновались.

Тронув Хавата за руку, фримен подтолкнул его к остальным.

– Биться надлежит во время битвы, – произнес он.

Пошарив у себя под одеянием, он извлек небольшую клеточку, достал из нее маленькое существо. Хават увидел крошечную летучую мышь. Она повернула голову и посмотрела на него сплошь синими, как у фримена, глазами.

Фримен погладил мышь, приласкал ее, что-то проворковал. Склонившись над головой зверька, он уронил каплю слюны в подставленную пасть. Мышь расправила крылья, но осталась на раскрытой ладони. Фримен извлек крошечную трубочку, подержал рядом с головой зверька и проговорил что-то, потом, подняв существо на ладони, подбросил его в воздух.

Мышь метнулась в сторону, к утесу, и пропала из виду.

Сложив клетку, фримен затолкал ее под одеяние и вновь прислушался, склонив голову.

– Они – люди возвышенностей, – сказал он. – Удивительно, что им здесь нужно?

– Известно, что мы отступали в эту сторону, – промолвил Хават.

– Охотник никогда не должен забывать, что и на него может отыскаться охотник, – сказал фримен. – Поглядите на противоположную сторону котловины, вы что-то увидите.

Прошло немного времени.

Кое-кто из людей Хавата пошевелился, ворча.

– Будьте безмолвны, как перепуганная дичь, – свистящим шепотом проговорил фримен.

Хават различал около утеса напротив какое-то шевеление, что-то бурое двигалось по бурому песку.

– Мой маленький друг отнес сообщение, – шепнул фримен, – он хороший вестник и ночью, и днем. Мне было бы жаль потерять такого.

Там, за впадиной, все замерло, и на простиравшихся впереди четырех-пяти километрах песчаной равнины теперь не было ничего, только под напором усиливающейся жары подрагивал воздух, колоннами восходя кверху.

– А теперь полнейшее молчание, – шепнул в сторону фримен.

Из ущелья в утесе напротив чередой показались фигуры и, пыля, направились прямо через впадину. Хавату они показались фрименами, только какими-то очень уж неуклюжими. Он насчитал в этой цепочке шестерых человек, тяжело ступающих по песку.

Негромкое хлопанье крыльев раздалось откуда-то справа. Аппарат выпрыгнул из-за скалы прямо над головой… топтер Атрейдесов, наспех перекрашенный в боевые цвета барона. Топтер нырнул к людям, пересекавшим котловину.

Цепочка идущих замерла на гребне дюны, дрогнула.

Описав крутую петлю, топтер, подняв пыль, плюхнулся в песок перед фрименами. Из него вынырнули пятеро, Хават успел заметить вокруг них легкое подрагивание щитов, отталкивающих пыль, угадать в их движениях жесткую уверенность сардаукаров.

– Эх-х! Снова эти дурацкие щиты, – прошептал фримен, что сидел рядом с Хаватом. Он поглядел на юг, где скал вокруг котловины не было.

– Это сардаукары, – шепнул Хават.

– Хорошо.

Сардаукары приближались к поджидавшей группе фрименов, охватывая их полукольцом. На обнаженных лезвиях поблескивало солнце. Фримены стояли тесно, явно не проявляя беспокойства. И вдруг песок там, где были обе группы, словно вскипел, из поднявшегося облака выбежали фримены – вот они уже у топтера, вот и в нем. Но там, где сошлись бойцы, на гребне дюны, пыль мешала видеть происходящее.

Наконец пыль улеглась. Стоять остались только фримены.

– Они оставили в топтере только троих, – сказал фримен, сидевший возле Хавата. – Удачно вышло, похоже, аппарат мы сумели захватить неповрежденным.

За спиной Хавата кто-то из его людей выдохнул:

– Ведь это были сардаукары!

– Ты заметил, как лихо они бились? – спросил фримен.

Хават глубоко вздохнул. Пахло раскаленной пылью, было жарко и сухо. Сухим же голосом, под стать всей этой суши, он ответил:

– Действительно здорово, на самом деле.

Захваченный топтер, резко взмахнув крыльями, взмыл вверх, по пологой дуге забирая на юг. Сложил на лету крылья.

«Значит, эти фримены умеют управляться и с топтерами», – подумал Хават.

На дальней дюне фримен замахал квадратным зеленым куском полотна: раз, другой.

– Летит еще один! – рявкнул фримен рядом с Хаватом. – Будьте наготове. Я надеюсь, что мы отправимся дальше без новых неудобств.

«Ничего себе неудобства», – подумал Хават.

На его глазах с запада, с высоты, два топтера стремительно снижались на тот пятачок песка, откуда вдруг исчезли фримены. Только восемь синих пятен – тел сардаукаров – осталось распростертыми в месте событий.

Над головой Хавата из-за утеса выскользнул еще один топтер. Ментат судорожно втянул воздух при виде большого транспорта. Аппарат медленно взмахивал огромными крыльями – гигантская птица, с трудом возвращающаяся в гнездо.

Вдали один из снижающихся топтеров полоснул по песку пурпурным карандашом лазера, вздымая шлейф пыли.

– Трусы! – выдохнул фримен возле Хавата.

Транспорт направился к синим пятнам тел. Широко расправив крылья, топтер забил ими, тормозя в воздухе.

Неожиданный металлический блеск на юге привлек внимание Хавата. Оттуда, сложив крылья, пикировал топтер, струи его двигателей золотом отливали на темном серебристо-сером небе. Словно стрела, несся он к транспортеру, щит на котором был выключен, – вокруг стреляли из бластеров. И врезался прямо в него.

Рев взрыва потряс котловину, со скал посыпались камни. Там, где только что был транспортер и два топтера, взметнулся гейзер огня, поглотивший все…

«Это взорвался фримен в захваченном топтере, – понял Хават. – Он пожертвовал собой, чтобы ликвидировать вражеский транспортер. Великая Мать! Кто же эти фримены…»

– Вполне разумно, – пояснил фримен. – В том аппарате было порядка трехсот человек. Теперь распорядимся их водой и подумаем о захвате следующего топтера…

И тут невиданным медленным дождем на песок, на скалы перед ними посыпались синие мундиры барона – падение замедляли поясные гравипоплавки. В какое-то мгновение Хават успел рассмотреть перекошенные боевой яростью лица сардаукаров. Все были без щитов: в одной руке – нож, в другой – станнер.

Брошенный нож ударил в горло соседа Хавата. Фримен упал ниц. Хават едва успел вытащить собственный нож, когда игла станнера повергла его в беспамятство.

Муад'Диб действительно мог видеть будущее, но вы должны понимать ограниченность его дара. Взять зрение. У вас есть глаза, но в темноте они бесполезны. Если вы на дне ущелья, то увидите лишь его стенки. Так и Муад'Диб не всегда по собственному желанию мог заглянуть в таинственные края грядущего. Он предупреждает нас, что пророчество – даже одно слово в нем – может полностью изменить все будущее. Он говорит нам о том, как широко видение времени, однако же когда мы проходим сквозь него, оказывается, что время – лишь узкая дверь. Он всегда отвергал искушение выбрать ясную и безопасную дорогу, предостерегая: «…такая дорога ведет к застою».

Когда из тьмы над ними выскользнули орнитоптеры, Пол схватил мать за руку и выпалил:

– Не шевелись.

Но разглядев в свете лун, как передний орнитоптер, тормозя, складывает крылья, заметив за стеклом кабины руки, движущиеся над пультом, он проговорил:

– Это Айдахо.

Аппараты один за другим садились в котловину, как птицы в гнездо. Айдахо выскочил из своего топтера и бросился к ним, не успела еще улечься пыль. За ним следовали двое в длинных фрименских одеяниях. Одного Пол узнал – высокого светлобородого Кайнса.

– Сюда! – позвал Кайнс, поворачивая налево. За спиной Кайнса фримены набрасывали на свои топтеры тканевые чехлы, эскадрилья превратилась в цепь невысоких дюн.

Айдахо подчеркнуто вытянулся перед Полом, приветствуя его:

– Милорд, у фрименов есть поблизости временное убежище, где…

– А что творится там?

Пол указал на сумятицу над дальним утесом: вспышки реактивных двигателей, лучи лазеров, хлещущие пустыню.

Редкая гостья улыбка появилась на круглом спокойном лице Айдахо.

– Милорд, сир, я оставил им небольшой сюр…

Ослепительно-белая вспышка вдруг озарила пустыню, словно солнечными лучами выгравировав их тени на скалах. Схватив Пола за руку, а Джессику – за плечо, Айдахо подтолкнул их вниз со склона, на дно котловины. Они простерлись на песке, громом прокатил над ними взрыв. Ударная волна сотрясла вершины скал, откуда они недавно спустились. Айдахо сел, стряхивая с себя песок.

– Надеюсь, это не фамильное ядерное оружие, – сказала Джессика. – Я думала…

– Ты оставил там щит, – догадался Пол.

– Большой, и еще включил его на полную силу, – ответил Айдахо. – Кто-то попал в него из бластера и… – Он пожал плечами.

– Субатомный взрыв, – заметила Джессика. – Опасное оружие.

– Это не оружие, миледи, – защита. Теперь это отребье хорошенько подумает, прежде чем снова пустить в ход бластеры.

Над головами их выросли фигуры фрименов с орнитоптеров. Один тихо позвал:

– Скорее в укрытие, друзья.

Пол поднялся на ноги, Айдахо помог встать Джессике.

– Взрыв привлечет их внимание, сир, – сказал Айдахо.

«Сир», – подумал Пол.

Это слово странно звучало применительно к нему. «Сир» – это всегда был отец.

На мгновение сила предвидения коснулась его, он вновь словно бы проникнулся первобытным самосознанием, толкающим людей Вселенной к хаосу. Видение это потрясло его, и он последовал за Айдахо вдоль края котловины к скальному выступу. Фримены прокапывали в песке ход своими уплотнителями.

– Разрешите взять ваш ранец, сир? – осведомился Айдахо.

– Он легкий, Дункан, – ответил Пол.

– У вас нет щита на теле, – продолжал Айдахо, – наденьте мой… – Он глянул на дальний утес. – Едва ли, впрочем, они осмелятся снова палить из бластеров.

– Прибереги свой щит для себя самого, Дункан. Твоя правая рука защищает меня лучше собственного щита.

Джессика заметила, какой эффект произвела похвала, как Айдахо подвинулся ближе к Полу, и подумала: «Сын мой будет уверенно управлять своими людьми».

Фримен отодвинул камень, прикрывавший вход в пустынную базу туземцев. Вход накрыли сверху маскировочным полотном.

– Сюда, – показал один из фрименов, они последовали за ним во тьму по каменным ступеням.

Маскировочное полотно не пропускало свет лун за спиной. Впереди вспыхнул тусклый зеленый огонек, освещая ступени, каменные стены и уходящий налево коридор. Пола и его спутников обступили фримены в длинных одеяниях – они явно торопились вниз. Обогнув угол, они оказались перед новым коридором, который привел в пещеру с неровными стенками.

Перед ними оказался Кайнс, капюшон его джуббы был отброшен назад. Расстегнутый ворот конденскостюма поблескивал в зеленоватом свете. Длинные волосы и борода были спутаны. Синие глаза без белков темнели под густыми бровями.

Завидев их, Кайнс удивился самому себе: «Зачем я им помогаю? Опаснее этого я не предпринимал ничего в жизни. Я могу погибнуть вместе с ними».

А потом он глянул прямо на Пола: перед ним был мальчик, только что облекшийся в мантию мужа, прячущий горе, прячущий все, кроме нового для себя герцогского достоинства. И Кайнс в этот момент понял, что герцогство еще существует, пусть и в лице одного этого юноши. Его следует воспринимать всерьез.

Джессика оглядела подземный зал так, как подобает Бинэ Гессерит… Лаборатория, совсем не военная, набитая всякими старомодными приборами, – сплошь углы и плоскости.

– Одна из тех императорских экологических испытательных станций, которые были нужны моему отцу, – заметил Пол.

«Нужны его отцу», – отметил про себя Кайнс. И вновь удивился самому себе: «Разве это не глупость – помогать им, беглецам? Зачем это мне? Насколько проще было бы взять их сейчас, купить ими доверие Харконненов».

Пол последовал примеру матери и медленно осмотрел комнату, изучая ее: рабочий стол у безликой каменной стены; на нем – приборы со светящимися циферблатами, экранами из металлической сетки и стеклянными трубками. Запах озона наполнял помещение.

Кто-то из фрименов зашел за угол, откуда немедленно донеслись новые звуки: покашливание двигателя, шелест приводных ремней, постукивание редукторов.

Глянув в конец зала, Пол увидел у стенки ряд клеток с крошечными животными.

– Ты правильно понял, где мы, – сказал Кайнс, – а теперь скажи, для чего ты использовал бы это место, Пол Атрейдес?

– Чтобы сделать планету пригодной для людей, – сказал Пол.

«Быть может, поэтому я и помогаю им», – вздохнул про себя Кайнс.

Звуки машин резко затихли, в тиши раздалось тоненькое попискивание зверьков в клетках, внезапно затихших, словно в смущении.

Пол перевел глаза на клетки, различил в них животных – летучих мышей с коричневыми крыльями. Через все клетки от стены тянулась автоматическая кормушка.

Откуда-то из потайного уголка подземного зала выскочил фримен и сказал Кайнсу:

– Лайет, генератор силового поля не работает. Я не могу обеспечить маскировку от детекторов.

– Ты можешь починить его? – спросил Кайнс.

– Не так быстро… запасные части… – пожал плечами тот.

– Тогда, – ответил Кайнс, – придется обойтись без машин. Выведите на поверхность воздухозаборник ручного насоса.

– Будет исполнено. – Тот поспешил прочь.

Кайнс обернулся к Полу:

– Ты дал хороший ответ.

Голос его звучал непринужденно, голос короля, человека, привыкшего повелевать. И Джессика не пропустила мимо ушей это обращение – «Лайет». Значит, Лайет – вторая сущность одомашненного планетолога, его имя среди фрименов.

– Мы бесконечно благодарны вам, доктор Кайнс, за помощь, – сказала она.

– М-м-м, посмотрим, – ответил Кайнс, кивая одному из своих людей. – Кофе со специей в мои апартаменты, Шамир.

– Сию минуту, Лайет.

Кайнс показал на проем под аркой в боковой стенке зала: не угодно ли?

Соглашаясь, Джессика позволила себе королевский кивок. Она видела, как Пол жестом приказал Айдахо поставить у дверей часовых.

Проход через пару шагов заканчивался тяжелой дверью, за которой находился квадратный кабинет, освещенный золотистыми светошарами. Входя, Джессика провела рукой по двери и с удивлением признала в материале пласталь.

Войдя в комнату, Пол уронил ранец. Он слышал, как дверь позади него затворилась, осмотрелся – длина стенок метров восемь, они из природного камня цвета карри, справа в них утоплены металлические шкафы. Центр комнаты занимал низкий стол с крышкой молочно-белого стекла, в котором вздувались желтые пузыри. Четыре кресла на гравипоплавках вокруг стола.

Обойдя Пола, Кайнс предложил кресло Джессике. Она села, приметив, как сын оглядывает комнату.

Пол не садился, запечатлевая детали помещения. Легкий сквознячок намекнул ему, что за шкафами есть потайной выход.

– Садись, Пол Атрейдес, – сказал Кайнс.

«Он словно боится произнести мой титул», – подумал Пол, принимая предложение. Но молчал, глядя, как усаживается Кайнс.

– Вы угадали, из Арракиса действительно можно сделать рай, – начал Кайнс, – но, как вы знаете, Империя посылает сюда лишь своих головорезов да разработчиков месторождений специи.

Пол поднял большой палец с герцогской печатью.

– Видишь это кольцо?

– Да.

– Ты знаешь, что оно означает?

Резко обернувшись, Джессика глядела на сына.

– Твой отец лежит бездыханным в развалинах Арракина, – произнес Кайнс. – Теоретически ты – герцог.

– Я солдат Империи, – отвечал Пол, – значит, теоретически один из головорезов.

Лицо Кайнса потемнело.

– Даже когда сардаукары топчут труп твоего отца?

– Сардаукары – это одно, законный источник моей власти – другое, – ответил Пол.

– Арракис сам решит, кому носить здесь мантию вождя, – произнес Кайнс.

Глядя на него, Джессика подумала: «В этом человеке чувствуется сталь, его не стоит выводить из себя. Пол рискнул сделать опасный шаг».

Пол отозвался:

– Сардаукары на Арракисе – это просто доказательство того, как наш обожаемый Император боялся моего отца. А теперь я заставлю Падишах-Императора бояться…

– Парень, – сказал Кайнс, – есть вещи, которые…

– Следует впредь обращаться ко мне «сир» или «милорд».

«Нужно мягче», – подумала Джессика.

Кайнс глядел на Пола, и Джессика заметила, что в глазах планетолога поблескивает восхищенная добрая усмешка.

– Сир, – произнес Кайнс.

– Мое существование мешает Императору, я мешаю всем, кто захочет делить Арракис как трофей. И пока я жив, я буду мешать им… словно кость в горле, пока они не сдохнут от удушья.

– Слова, – произнес Кайнс.

Пол поглядел на него, а потом сказал:

– У вас здесь есть легенда о Лисан аль-Гаибе, Голосе Извне, что поведет фрименов в рай. У ваших людей…

– Суеверие, – перебил его Кайнс.

– Может быть, – согласился Пол, – а может, и нет. У суеверий иногда бывают странные корни и еще более странные плоды.

– У вас есть план, – сказал Кайнс, – это мне, по крайней мере, ясно… сир.

– Могли бы ваши фримены предоставить мне доказательства того, что сардаукары орудовали в мундирах барона?

– Такое вполне вероятно.

– Император вновь вернет здесь власть Харконненам, может быть, сюда назначат Тварь Раббана. Пусть. Раз он, Император, увяз в этом деле по уши, пусть считается с возможностью объявления Протеста Благородных Ландсрааду. Пусть он ответит, где…

– Пол! – одернула его Джессика.

– Если Высокий Совет Ландсраада примет это дело к рассмотрению, итог может быть лишь один, – ответил Кайнс, – всеобщая война Домов с Империей.

– Хаос, – сказала Джессика.

– Но я изложу свое дело Императору, – сказал Пол, – и предложу ему альтернативу хаосу.

Джессика сухо проговорила:

– Шантаж.

– Один из инструментов государственной власти, как ты сама учила, – ответил Пол с заметной для Джессики горечью в голосе. – У Императора нет сыновей, только дочери…

– Метишь на трон? – спросила Джессика.

– Император не станет рисковать, – сказал Пол, – иначе Империя рухнет в тотальной войне. Испепеленные планеты, всюду хаос… он не пойдет на это.

– Ты затеял отчаянную игру, – проговорил Кайнс.

– Чего больше всего опасаются Великие Дома Ландсраада? – спросил Пол. – Именно того, что происходит на этой планете… Того, что сардаукары станут душить их поодиночке. Поэтому и существует Ландсраад. В этом основа Великой Конвенции. Только объединившись, они могут противостоять Империи.

– Но они…

– Они боятся именно этого, – подчеркнул Пол. – Арракис превратится в тревожный симптом. Каждый будет видеть свою судьбу в участи моего отца – отбитой от стада и зарезанной овцы.

Кайнс поглядел на Джессику:

– Его план сработает?

– Я не ментат, – ответила Джессика.

– Но вы же из Дочерей Гессера.

Она оценивающе глянула на него и сказала:

– У этого плана есть и сильные, и уязвимые стороны… как и у любого плана на подобной стадии. Вообще, успех зависит столько же от замысла, сколько и от исполнения.

– «Закон есть предельный случай науки», – процитировал Пол. – Эти слова написаны над дверью Императора. Я хочу показать ему силу закона.

– Но я не уверен, что могу доверять замыслившему этот план, – сказал Кайнс. – У Арракиса собственные планы, мы…

– С высоты трона, – промолвил Пол, – я могу сделать рай из Арракиса мановением руки. Такой монетой я отплачу вам за поддержку.

Кайнс застыл:

– Моя преданность не продается, сир.

Пол поглядел на него через стол, встретив холодный яростный взгляд синих в синем глаз на бородатом властном лице. Жесткая улыбка коснулась губ Пола, он произнес:

– Хорошо сказано, прошу прощения.

Встретив взгляд Пола, Кайнс ответил:

– Ни один Харконнен ни разу не признал собственной ошибки. Быть может, ты и отличаешься от них, Атрейдес.

– Скорей всего, это просто порок их воспитания, – ответил Пол. – Ты говоришь, что не продаешься… только, думаю, у меня найдется такая монета, которая тебе подойдет. За твою преданность я предлагаю тебе собственную… целиком.

«Эта искренность сына характерна для Атрейдесов, – думала Джессика. – И у него есть это громадное достоинство, граничащее с наивностью, но какая в ней на самом деле кроется сила!»

Она заметила, что слова Пола потрясли Кайнса.

– Чепуха, – пробормотал Кайнс, – ты просто мальчишка и…

– Я – герцог, – сказал Пол, – и я – Атрейдес. Никто из нашей семьи не нарушал такой клятвы.

Кайнс сглотнул.

– И когда я говорю «целиком», – сказал Пол, – я имею в виду – полностью. Если нужно будет, я отдам за тебя жизнь.

– Сир! – вырвалось у Кайнса, но Джессика видела теперь, что говорит он не с мальчиком пятнадцати лет, но с мужчиной, высшим. Теперь это слово в устах Кайнса обрело истинное значение.

«Сейчас он отдал бы жизнь за Пола, – подумала она, – и как у Атрейдесов получается это так легко и быстро?»

– Я понимаю, – сказал Кайнс, – но Харкон…

Дверь за спиной Пола распахнулась. Он вихрем обернулся… Лицом к битве – крикам, звону стали, восковым искаженным физиономиям в коридоре.

Вместе с матерью Пол метнулся к двери. Айдахо прикрывал проход; мерцал щит, виднелись налитые кровью глаза, вздымались руки, мечи тщетно обрушивались на щит; озарившись красным огнем выстрела, щит отразил пулю станнера. Клинки Айдахо то и дело высовывались из щита, двигаясь вперед и назад, кровь капала с них.

Потом Кайнс оказался рядом с Полом, вдвоем они всей силой навалились на дверь. Пол успел в последний раз бросить взгляд на Айдахо, перед которым роились мундиры Харконненов, – на его резкие рассчитанные выпады, черные спутанные волосы, в которых вдруг расцвел алый цветок смерти. Дверь закрылась, Кайнс с лязгом задвигал засовы.

– Похоже, я решил, – сказал Кайнс.

– Кто-то обнаружил ваши машины, прежде чем их отключили, – сказал Пол. Заметив отчаяние в глазах матери, он оттащил ее от двери.

– Я должен был заподозрить неладное сразу же, ведь кофе так и не подали.

– У тебя есть запасной выход отсюда? – спросил Пол. – Придется воспользоваться им!

Кайнс глубоко вздохнул и произнес:

– Эта дверь продержится минут двадцать, если обойдется без бластеров.

– Они побоятся пользоваться ими из опасения, что на нас щиты.

– Это были сардаукары в мундирах барона, – прошептала Джессика.

В дверь мерно забарабанили.

Кайнс показал направо, на ряд шкафов. Подойдя к первому, он выдвинул ящик, что-то покрутил в нем. Вся стена со шкафами отъехала вбок, открывая черную пасть тоннеля.

– Тоже пласталь, – пояснил Кайнс.

– Вы неплохо оборудовались, – сказала Джессика.

– Мы прожили под пятой Харконненов восемьдесят лет, – произнес Кайнс и, подтолкнув их в пустоту, закрыл дверь.

Во внезапной тьме Джессика увидела перед собой на полу светящуюся стрелу. Сзади раздался голос Кайнса:

– Здесь мы разделимся. Эта стена прочнее. Она выдержит по крайней мере час. Следуйте вдоль стрел. Они будут гаснуть, когда вы пройдете. Через лабиринт вы попадете к другому выходу, там спрятан топтер. Над нами в пустыне буря. Ваша единственная надежда – подлететь к ее гребню, нырнуть в него, мчаться на нем. Мои люди проделывали такое, когда приходилось красть топтеры. Если не потеряешь высоту, можно уцелеть.

– А что будет с тобой?

– Попытаюсь спастись иначе. Если меня схватят… что же, я пока еще императорский планетолог. Скажу, что был вашим пленником.

«Бежим, словно трусы, – думал Пол, – но что еще остается делать, если я хочу отомстить за отца?» Он обернулся лицом к двери.

Джессика заметила его движение и сказала:

– Дункан мертв, Пол, ты видел рану. Для него ничего уже нельзя сделать.

– Когда-нибудь я заставлю их заплатить за все дорогой ценой, – проговорил Пол.

– Только если сейчас поторопишься, – сказал Кайнс.

Пол почувствовал руку мужчины на своем плече.

– Где мы встретимся, Кайнс? – спросил он.

– Я пошлю фрименов разыскивать вас – путь бури известен. Поторопись, и пусть Великая Мать дарует вам удачу…

Они услышали, как он уходил, оступаясь во тьме. Нащупав ладонь Пола, Джессика легко потянула.

– Нам не следует разлучаться, – сказала она.

– Да.

Он последовал за ней вдоль первой стрелы, она потемнела, едва их ноги коснулись ее. Впереди маячила другая стрела.

Оба прошли по ней, убедились, что она погасла, заметили впереди новую…

Теперь они бежали.

«Планы в планах, и в них планы, и вновь планы, – думала Джессика. – А не исполняем ли мы чужой план?»

Стрелы на полу указывали путь: повороты мимо открывающихся боковых ходов, еле заметных в тусклом люминесцентном свете. Некоторое время они шли вниз, потом коридоры повели вверх. Наконец они добрались до ступенек, почти сразу же за ними тускло засветилась стенка с темной ручкой в середине.

Пол повернул ручку. Дверь отворилась. Вспыхнул свет, открывая взгляду грубые каменные стенки пещеры, посреди которой стоял орнитоптер. За ним на плоской серой стене обозначался контур двери.

– Куда отправился Кайнс? – спросила Джессика.

– Он поступил так, как и должен был поступить умелый партизанский вожак, – сказал Пол. – Разделил нас на две группы и устроил так, что не сможет сказать, где мы, если его захватят. Он и в самом деле не будет знать.

Пол за руку втянул ее в открывшийся зал с орнитоптером посредине. Ноги их вздымали пыль с земли.

– Здесь давно никого не было, – сказал он.

– Кайнс уверен, что его фримены отыщут нас, – проговорила она.

– Я разделяю эту уверенность.

Пол выпустил ее руку, подошел к левой дверце орнитоптера, открыл ее и забросил ранец на заднее сиденье.

– Он защищен от детекторов, – сказал он. – На приборную панель вынесено дистанционное управление дверью и освещением. Восемьдесят лет под Харконненами научили их скрупулезности.

Джессика прислонилась к другому борту, пытаясь восстановить дыхание.

– Надо всем районом Харконнены, конечно же, установили наблюдение, – сказала она, – они не глупы.

Обратившись к своим способностям и оценив направление, она показала направо:

– Буря, которую мы видели, в той стороне.

Пол кивнул, ему вдруг расхотелось шевелиться. Он понимал причину, но знание это не принесло пользы. В какой-то момент этой ночью он принял решение, обращенное в глубокую незвестность. Он понимал область времени, окружавшую их, но то, что было здесь и сейчас, оставалось загадкой. Словно бы издали он видел, как с равнины спускается в ущелье, но из многих путей наверх лишь один выводил Пола Атрейдеса к свету.

– Чем дольше мы ждем, тем лучше они подготовятся, – сказала Джессика.

– Забирайся внутрь и пристегнись, – велел он.

Следом за ней Пол залез в орнитоптер, пытаясь свыкнуться с мыслью, что перед ним темное будущее, которого он не видел в пророческих видениях. Вдруг с негодованием он понял, что все более и более доверяется им… и что это слабость, особенно теперь, когда пришло время решать.

«Если будешь полагаться только на зрение, остальные чувства ослабнут», – так говорили Дочери Гессера. Он задумался, давая себе слово не делать более этой ошибки… если останется жив.

Пол застегнул ремни, удостоверился, что мать уже пристегнулась, проверил аппарат. Расправленные крылья поблескивали тонким металлическим оперением. Он тронул рукоятку ретрактора, проследил, как сложились крылья для реактивного взлета, которому его учил Гарни Холлик. Рукоятка стартера легко сдвинулась с места. Ожили двигатели, засветились циферблаты на приборной панели, тихо засвистели турбины.

– Готова? – спросил он.

– Да.

Он нажал дистанционный переключатель света.

И тьма охватила их.

Рука его тенью скользнула над светящимися циферблатами – впереди заскрежетала дверь. Вниз, осыпаясь, хлынул песок. Пыльный ветерок тронул щеки Пола. Ощутив, как растет давление, он захлопнул дверь со своей стороны.

Впереди, в широком темном проеме распахнутых створок, искрились затуманенные пыльной дымкой звезды. В их свете угадывался скалистый карниз, за ним – гребни дюн.

Пол тронул клавишу-переключатель пуска. Резким взмахом крылья вынесли топтер из гнезда. В гондолах загудели двигатели, крылья сложились для набора высоты.

Руки Джессики лежали на кнопках дублирующего пульта управления, она угадывала движения сына. Она была возбуждена и напугана. «Теперь вся наша надежда на выучку Пола, – думала она, – на его юность и быстроту».

Пол прибавил тягу двигателей. Топтер вздыбился, их вжало в сиденья… Все небо впереди занимала темная стена. Он увеличил мощность двигателей и площадь крыла. Еще несколько взмахов – и они поднялись над скалами, серебрящимися в свете луны и звезд. Красная от пыли вторая луна светила справа, четко обрисовывая гребень бури.

Руки Пола колдовали над панелью управления. Крылья скользнули внутрь, почти полностью спрятавшись. Перегрузка вдавила беглецов в кресла, когда топтер заложил крутой вираж.

– Позади струи двигателей! – сказала Джессика.

– Вижу.

Он двинул вперед рукоять мощности. Словно перепуганный зверь метнулся их топтер в пустыню на юго-запад, навстречу буре. Под ними мелькнули тени: там начались скалы, уходящие основанием под песок, за ними тянулись вдаль коготки дюн, один меньше другого.

И над всем горизонтом, словно исполинская стена, высилась туча, затмевающая звезды.

Топтер тряхнуло.

– Разрывы, – выдохнула Джессика. – Опять артиллерия.

Звериная усмешка перекосила лицо Пола:

– Похоже, не рискуют больше хвататься за бластеры.

– Но у нас нет щитов.

– Откуда им это знать?

Орнитоптер вновь задрожал. Изогнувшись, Пол глянул назад:

– Кажется, только одному из них хватает скорости гнаться за нами.

Он вновь глядел вперед, на высившееся перед ним облако. Оно приближалось как сплошное бурлящее месиво.

– Метательные устройства, ракеты, другое древнее оружие – все это мы дадим фрименам, – прошептал Пол.

– Буря, – сказала Джессика, – может, лучше повернуть?

– А как тот топтер, что гонится за нами?

– Догоняет.

– Держись!

Пол втянул крылья, круто свернул налево к словно бы кипящей стене и ощутил, как ускорение оттянуло кожу его щек.

Казалось, они скользят к тихому облачку пыли, все разраставшемуся и разраставшемуся впереди, наконец закрывшему и пустыню, и луну над нею. Сгустившуюся в кабине аппарата тьму освещал только зеленый огонек на приборной панели.

В мозгу Джессики замелькало все, что ей доводилось слышать об этих бурях: что металл тает в них, как масло в кипятке, что от плоти остаются лишь кости, да и то не всегда. Под напором несущего пыль ветра аппарат подрагивал. Пол продолжал бороться с панелью – их круто развернуло. Она видела, как он выключил двигатели, почувствовала, как вздыбился аппарат, – вокруг них зашипел и задрожал металл.

– Песок! – крикнула Джессика.

В полумраке он отрицательно качнул головой.

Но она ощутила, как все глубже затягивает их этот Мальстрем.

Пол расправил крылья аппарата – они потрескивали от напряжения. Не отрывая глаз от приборов, он сражался за высоту.

Шум за бортом затихал.

Топтер начало кренить на левое крыло. Отдав все внимание лишь светящемуся шарику на указателе крена, Пол сумел выровнять машину.

Джессике почему-то казалось, что они неподвижны, – что это движется все вокруг. Лишь светло-коричневый поток за окнами и громкое шипение напоминали о бушующих за обшивкой кабины силах.

«Скорость ветра до семи-восьми сотен километров в час», – вспоминала она. Адреналин в крови не давал успокоиться.

– Я не должна бояться, – произнесла она вслух начальные слова литании Дочерей Гессера, – страх убивает разум.

Медленно возвращалось спокойствие, сказывались долголетние тренировки. Самообладание вернулось.

– Теперь мы ухватили тигра за хвост, – прошептал Пол, – вниз не опустишься… приземлиться невозможно, да я и не сумею вывести нас отсюда. Остается нестись вместе с бурей.

Спокойствие разом оставило ее. Услыхав, как стучат собственные зубы, Джессика стиснула челюсти. И тогда раздался голос Пола, тихий и спокойный:

– Страх убивает разум. Страх это малая смерть, грозящая полной гибелью. Я встречу свой страх лицом к лицу. А когда он пройдет, внутренним оком я разгляжу его след. Я дам ему дорогу – надо мной и во мне. Где прошел страх, ничего не будет. Останусь только я.

Скажи, что ты презираешь? Твоя истинная суть определяется именно этим.

– Они мертвы, барон, – сказал Иакин Нефуд, капитан охраны. – И женщина, и мальчишка мертвы, без сомнения.

Барон Владимир Харконнен сел в своей кровати на гравипоплавках. Спальные апартаменты его таились под многослойной скорлупой фрегата. Впрочем, обиталище барона на Арракисе было убрано драпировками, мягкими подушками и редкостными произведениями искусства, скрывающими грубый металл обшивки.

– Несомненно, – повторил капитан, – они мертвы.

Барон шевельнул жирным телом, поддерживаемым гравипоплавками, и перевел взгляд на эболиновую статую прыгающего мальчика в нише напротив. Сон исчезал. Он поправил один из вшитых в подушку поплавков под складками толстой шеи и глянул мимо единственного в спальне светошара на дверь, возле которой переминался за пентащитом капитан Нефуд.

– Они, несомненно, мертвы, – вновь повторил тот.

Барон отметил в глазах Нефуда оцепенение от употребления семуты. Он явно был в наркотическом трансе, когда получил сообщение, и бросился к господину сразу, едва успев принять противоядие.

– У меня есть полный отчет, – сказал Нефуд.

«Пусть попотеет, – подумал барон, – инструменты следует всегда держать заточенными и под рукой. Сила и страх – вот острые и верные инструменты власти».

– Ты видел их тела? – прогремел барон.

Нефуд нерешительно умолк.

– Ну?

– Милорд, мои преследователи видели, как их втянуло в облако песчаной бури… Там ветер до восьми сотен километров в час. Ничто живое не может пережить такой бури, милорд. Ничто! В этом облаке погиб один из ваших собственных аппаратов.

Барон глядел на Нефуда, замечая, как у того нервно подрагивает мускул на челюсти, как судорожно капитан глотает слюну.

– Ты видел тела? – повторил барон.

– Милорд…

– Зачем тогда ты являешься сюда бряцать оружием? – крикнул барон. – Просто сказать, что уверен?.. А я вот – нет… Решил, что я похвалю тебя за глупость и еще раз повышу в должности?

Лицо Нефуда побелело, как кость.

«Посмотрите на этого цыпленка! – подумал барон. – Если бы только он один… все вокруг такие же бесполезные тупицы. Да насыпь ему в кормушку песка и скажи, что это зерно, – ведь станет же клевать!»

– Вы пришли туда, следуя за Айдахо, не так ли? – спросил барон.

– Да, милорд.

«Смотрите-ка, проболтался», – подумал барон и произнес:

– Они пытались бежать к фрименам, а?

– Да, милорд.

– Что еще ты добавишь к этому… отчету?

– Замешан этот Кайнс, императорский планетолог, милорд. Айдахо встретился с Кайнсом при сомнительных обстоятельствах… я бы даже сказал – весьма подозрительных…

– Так.

– Они… вместе направились в пустыню, туда, где прятались мальчишка и мать. Увлекшись преследованием, несколько наших отрядов попали из бластеров в силовой щит…

– Скольких мы потеряли?

– Я… еще не совсем уверен в цифрах, милорд.

«Врет, – подумал барон, – явно слишком много».

– Этот императорский лакей Кайнс, – сказал барон, – ведет двойную игру?

– Ставлю свою репутацию, милорд.

Его репутацию!

– Пусть его убьют, – сказал барон.

– Милорд, но ведь Кайнс – императорский планетолог, собственный слуга Его Императорского Ве…

– Тогда все должно быть похоже на несчастный случай.

– Милорд, в захвате этого фрименского гнезда принимали участие сардаукары. Кайнс в плену у них.

– Увезите его, скажите, что я хочу допросить его лично.

– А если они откажутся?

– Отказа не будет, если вы все сделаете правильно.

– Да, милорд. – Нефуд сглотнул.

– Он должен умереть, – загремел барон, – он пытался помогать моим врагам!

Нефуд переминался с ноги на ногу.

– Ну?

– Милорд, сардаукары захватили еще двоих, которые могли бы быть интересными вам. Они поймали начальника ассасинов покойного герцога.

– Хавата? Сафира Хавата?

– Я сам видел пленного, милорд. Это Хават.

– Я считал это невозможным.

– Говорят, его оглушили из станнера, милорд. В пустыне ему пришлось обходиться без щита. Он даже не ранен. Можно неплохо поразвлечься, если удастся захватить его в наши руки.

– Ты говоришь о ментате, – заворчал барон, – ментатами не бросаются. Он заговорил? Что он говорит о поражении? Знает ли он степень собственного падения? Нет…

– Он сказал, милорд, лишь что предателем считает леди Джессику.

– Ах-х-х-х!

Барон откинулся назад, размышляя: «Вот как? Значит, его гнев направлен на леди Джессику?»

– Он сказал это в моем присутствии, милорд.

– Пусть он считает, что она жива.

– Но, милорд…

– Спокойно. Я хочу, чтобы с Хаватом обращались доброжелательно. Ему нельзя говорить о докторе Юэ, истинном предателе. Пусть он думает, что Юэ погиб, защищая герцога. В известной степени это верно. Напротив, мы должны все подозрения его направлять на леди Джессику.

– Милорд, но я…

– Хават голоден? Хочет пить?

– Милорд, Хават все еще в руках сардаукаров.

– Да, в самом деле, да. Но сардаукары будут торопиться выжать информацию из Хавата не меньше нас. Я кое-что подметил в наших союзниках, Нефуд. Они не слишком ревностны… по политическим причинам. Я думаю, это делается преднамеренно, – так приказал Император. Да. Я думаю, это так. Напомни командиру сардаукаров о моем умении выжимать информацию из сопротивляющихся.

Нефуд казался несчастным:

– Да, милорд.

– И ты скажешь командиру сардаукаров, что я хочу допросить Хавата и Кайнса одновременно, используя их друг против друга. Уж это до него дойдет, я думаю.

– Да, милорд.

– А когда они окажутся в наших руках… – Барон кивнул.

– Милорд, сардаукары захотят, чтобы на всех допросах присутствовал их наблюдатель.

– Я уверен, мы сумеем вовремя изобрести причину избежать присутствия любых нежелательных свидетелей, Нефуд.

– Понимаю, милорд. Тогда с Кайнсом и произойдет несчастный случай.

– Несчастный случай произойдет и с Кайнсом, и с Хаватом, Нефуд. Но только с Кайнсом все случится немедленно. А Хават мне нужен. Да. Ах, да.

Нефуд моргнул, сглотнул. Казалось, он собирался что-то спросить, но не решился.

– Хавату будут давать еду и питье, – сказал барон, – причем с симпатией, с уважением. А в воду ему ты добавишь остаточный яд, разработанный покойным Питером де Врие. А потом проследишь, чтобы в его пищу не забывали добавлять противоядие, впредь… пока однажды я не прикажу вам забыть об этом.

– Противоядие, да, – Нефуд качнул головой. – Но…

– Не будь тупым, Нефуд. Герцог едва не убил меня этим зубом, с ядовитым газом. И один его выдох в моем присутствии лишил меня моего бесценного ментата, Питера. Мне нужна замена…

– Хават?

– Хават.

– Но…

– Ты собираешься сказать мне, что Хават предан Атрейдесам. Верно, но Атрейдесов нет больше в живых. Его следует убедить, что не он виноват в поражении герцога. Дескать, все это дело рук ведьмы-гессеритки. Он служил раньше недостойному господину, чей разум затуманивали эмоции. Ментата всегда восхищает возможность вычислять, не учитывая эмоций. Мы совратим грозного Сафира Хавата.

– Совратим. Да, милорд.

– К несчастью, у Хавата был не слишком состоятельный хозяин, он не мог поднять своего ментата до вершин разума, которые по праву принадлежат ментатам. Хават даже увидит в этом частицу правды. Герцог не был в состоянии позволить себе нанять самых эффективных агентов, чтобы предоставить своему ментату необходимую информацию. – Барон поглядел на Нефуда. – Никогда не следует обманывать самого себя, Нефуд. Правда – могущественное оружие. Мы знаем, чем одолели Атрейдесов. И Хават знает это. Мы сделали это богатством.

– Богатством. Совершенно верно, милорд.

– Мы совратим Хавата, – сказал барон, – укроем его от сардаукаров и будем держать в резерве… о противоядии можно забыть в любой день. Остаточный яд никак не вывести. И, слушай, Нефуд, Хават ничего и не заподозрит. Противоядие не обнаруживается ядоискателем. Пусть он сканирует все свои блюда, но никогда не заметит и капли яда.

Глаза Нефуда расширились в знак понимания.

– Отсутствие иных вещей, – сказал барон, – может быть столь же смертоносным, как и присутствие их… Отсутствие воздуха? Или отсутствие воды? Отсутствие всего, к чему есть привычка. – Барон кивнул. – Понимаешь меня, Нефуд?

Тот сглотнул:

– Да, милорд.

– Тогда действуй. Отыщи командира сардаукаров и запусти дело в ход.

– Сию минуту, милорд. – Нефуд поклонился, повернулся и торопливо вышел.

«Хават перейдет ко мне, – подумал барон. – Сардаукары отдадут его. Разве что заподозрят, что я собираюсь погубить ментата, и я дам основания для таких опасений! Глупцы! Один из самых опасных ментатов во всей истории, ментат, обученный убивать, и они отдадут мне его, как безмозглую куклу, чтобы я сломал ее. Я покажу им, как пользоваться подобными игрушками».

Барон потянулся рукой под драпировку возле своей поплавковой кровати и нажал кнопку звонка, чтобы вызвать своего старшего племянника Раббана. Улыбаясь, он откинулся назад.

Все Атрейдесы погибли!

Тупица капитан, конечно, прав. Безусловно, ничто не оставалось в живых на Арракисе там, где прошла песчаная буря. Тем более экипаж орнитоптера… И женщина, и мальчишка мертвы. Взятки нужным людям, немыслимые расходы на обеспечение подавляющего военного превосходства на этой планете, лукавые доносы, предназначенные для ушей лишь самого Императора, – все продуманные ходы наконец дали свой плод.

Сила и страх… страх и сила!

Теперь барон ясно видел дальнейшее… Когда-нибудь Харконнен станет Императором. Не он сам, не дитя его собственной плоти. Но – Харконнен. И, конечно, не Раббан, которого он только что вызвал. Младший брат Раббана. Юный Фейд-Раута. Этот мальчишка был по сердцу барону, в нем было нечто симпатичное для Харконненов… свирепость.

«Очаровательный мальчик, – подумал барон, – через год-другой, когда ему будет семнадцать, станет ясно, получится ли из него орудие, с помощью которого Дом Харконненов сумеет захватить трон».

– Милорд барон.

За дверным полем опочивальни барона стоял невысокий, крупнолицый, полный мужчина – с близко посаженными глазами и широкоплечий, как и все Харконнены по отцу. Его жир еще был достаточно плотен, но было ясно: настанет день, когда и ему придется воспользоваться поплавками, чтобы поддержать полное тело.

«Танк, – подумал барон, – с умом атлета. Нет, он не ментат, мой племянник, не Питер де Врие, но, быть может, никто лучше его не подходит для будущего дела. Если я только позволю… он сотрет все в пыль на своем пути. О, как же его возненавидят здесь, на Арракисе!»

– Мой дорогой Раббан, – начал барон. Дверной пентащит он выключил, но намеренно перевел свой индивидуальный на полную мощность, чтобы подрагивание поля было заметно в лучах светошара, находившегося возле постели.

– Вы вызвали меня, – произнес Раббан, вступая в комнату. Бросив мимолетный взгляд на колеблемый щитом воздух, он поискал гравикресло, не нашел и остался стоять.

– Стань поближе, чтобы я мог тебя видеть, – сказал барон.

Раббан сделал еще шаг, подумав при этом, что проклятый старикашка специально убрал все кресла, заставляя гостей стоять.

– Атрейдесы мертвы, – сказал барон, – все до последнего. Вот почему я вызвал тебя на Арракис. Планета снова твоя.

Раббан заморгал:

– Но я думал, что вы собираетесь возвысить Питера де Врие до…

– Питер тоже мертв.

– Питер?

– Питер.

Барон вновь включил дверное поле, предотвращающее проникновение любой энергии.

– Наконец надоел, а? – спросил Раббан.

В энергоизолированной комнате голос его прозвучал глухо и безжизненно.

– Вот что я тебе скажу, – рявкнул барон, – ты изволил намекнуть, что я разделался с Питером, словно Питер пустяк, комар. – Он прищелкнул пальцами. – Такой вот, а? Я не настолько глуп, племянник. И жди немилости, если ты еще раз словом или жестом намекнешь на то, что считаешь меня способным на подобную глупость.

В косых глазах Раббана мелькнул страх. Он-то знал, насколько далеко заходил барон в гневе на членов семьи. Обычно до смерти возмутителя порядка не доходило, если только она не сулила выгоды. Но внутрисемейные наказания бывали тяжелыми.

– Простите меня, милорд барон, – отвечал Раббан, потупив взгляд столько же из покорности, сколько из желания скрыть свой собственный гнев.

– Не пытайся одурачить меня, Раббан, – сказал барон.

Не поднимая глаз, Раббан сглотнул.

– Запомни, – сказал барон, – никогда не уничтожай человека бездумно, повинуясь какому-нибудь общепринятому закону, как поступили бы все под твоей рукой. Делай это с какой-то целью и всегда понимай собственную выгоду.

Раббан не сдержался:

– Но вы уничтожили предателя Юэ. Я видел, как выносили его тело, когда вчера появился здесь. – И, испуганный собственными словами, поглядел на дядю.

Но барон улыбался.

– С опасным оружием я осторожен. Доктор Юэ – предатель, он выдал мне герцога. – В голосе барона появилась новая сила. – Я подчинил себе доктора школы Сукк! Внутренней школы! Слышишь это, мальчик? Такое оружие не выбросишь просто так. И я обдуманно уничтожил его.

– А Император знает, что вы сумели подчинить себе доктора Сукк?

«Разумный вопрос, – подумал барон. – Неужели я недооцениваю этого своего племянника?»

– Император еще не знает, – сказал барон. – Теперь сардаукары, конечно, доложат. Но прежде чем это произойдет, я хочу, чтобы по каналам КАНИКТ в его руки попал мой рапорт. Я собираюсь объяснить ему, что мне повезло – подвернулся фальшивый доктор, изображавший имперскую психообработку. Поддельный доктор, понимаешь? Раз любой знает, что с психообработкой школы Сукк ничего не поделаешь, объяснение примут.

– Ах-х, понимаю, – пробормотал Раббан.

Барон подумал: «В самом деле, надеюсь, что понимаешь. Хотя бы то, что это должно оставаться в тайне как можно дольше».

Вдруг барон изумился собственному поступку: «Зачем я это сделал, зачем расхвастался перед этим дурнем-племянником, которого следует использовать и отбросить?» Барон почувствовал гнев на себя самого. Его словно предали.

– Это будет сохраняться в секрете, – сказал Раббан. – Я все понимаю.

Барон вздохнул:

– В этот раз я дам тебе, племянник, иные инструкции относительно Арракиса. Когда ты правил здесь недавно, я сдерживал тебя. В этот раз тебе будет предъявлено одно-единственное требование.

– Милорд?

– Доход.

– Доход?

– Ты хоть представляешь, Раббан, сколько пришлось истратить, чтобы доставить всю эту военную силу на Арракис? Ты когда-нибудь слышал, сколько требует Гильдия за военные перевозки?

– Дорого?

– Дорого!

Барон ткнул жирной рукой в Раббана.

– Если ты сумеешь целых шестьдесят лет сдирать с Арракиса каждый цент, который он в состоянии дать, то всего лишь возместишь наши расходы.

Раббан открыл рот и, не говоря ни слова, закрыл его.

– Дорого, – фыркнул барон, – монополия этой проклятой Гильдии на перевозки разорила бы нас, если бы я не запланировал такую трату давным-давно. Ты должен знать, Раббан, что вся тяжесть расходов легла на нас. Мы даже заплатили за перевозку сардаукаров.

И уже не впервые барон задал себе вопрос: настанет ли день, когда можно будет обойтись без Гильдии? Она как паразит, сперва сосет кровь понемногу, не беспокоя хозяина, а потом – ты у нее в кулаке: плати, плати и плати.

И всегда немыслимые запросы сопровождают именно военные операции. А приторные агенты Гильдии маслеными голосами начинают уверять, что они рискуют, видите ли. А за каждого внедренного в систему банка Гильдии наблюдателя засылают к тебе двух собственных. Просто нестерпимо!

– Так, значит, доход.

– Ты должен давить! – Опустив ладонь, барон стиснул ее в кулак.

– А пока я давлю, можно мне будет поступать как заблагорассудится?

– Делай что хочешь.

– Пушки, которые вы привезли, – начал Раббан, – нельзя ли…

– Я забираю их, – произнес барон.

– Но вы…

– Тебе не понадобятся эти игрушки, они были сюрпризом и теперь бесполезны. А металл нам нужен. Против щитов они не годятся. Их просто не ожидали. Можно было предположить, что на этой проклятой планете люди герцога попрячутся в пещеры. Наши пушки просто закупорили их.

– Но фримены не используют щитов.

– Оставь себе какую-то часть бластеров.

– Да, милорд. И у меня будут развязаны руки?

– Да, пока будешь выжимать из них все.

На лице Раббана расползлась блаженная улыбка:

– В высшей степени понимаю, милорд.

– Ну, достаточно точно ты не понимаешь ничего, – проворчал барон. – Давай договоримся с самого начала. Все, что ты должен понимать, это как исполнять мои приказы. Тебе никогда не приходило в голову, племянник, что на этой планете живет по меньшей мере пять миллионов человек?

– Разве милорд забыл, что я уже был его регентом-сиридаром на Арракисе? И если милорд простит меня, я замечу, что такая оценка может оказаться заниженной. Население трудно сосчитать, когда оно так разбросано по впадинам и равнинам. А если учесть фрименов…

– Фримены не стоят внимания.

– Простите меня, милорд, но сардаукары считают иначе.

Барон, поколебавшись, поглядел на племянника:

– Тебе что-то известно?

– Милорд почивал, когда я прибыл вчера вечером. Поэтому я позволил себе смелость встретиться кое с кем из моих лейтенантов, служивших мне в… э, прошлом. Они были проводниками сардаукаров и рассказали мне, что банда фрименов из засады вырезала отряд сардаукаров где-то на юго-восток отсюда.

– Фримены вырезали отряд сардаукаров?!

– Да, милорд.

– Невероятно.

Раббан пожал плечами.

– Фримены бьют сардаукаров, – недоверчиво фыркнул барон.

– Я лишь передаю то, что мне докладывали, – ответил Раббан. – Говорили еще, что тот же отряд фрименов перед этим захватил крепость и опору герцога – Сафира Хавата.

– Ах-х-х-х-х-х… – Барон закивал, улыбаясь.

– Сообщение кажется мне достоверным, – проговорил Раббан, – вы и не знаете, сколько проблем было связано здесь с этими фрименами.

– Может быть, но твои люди видели не фрименов. Конечно же, это были обученные Хаватом люди Атрейдесов в одеждах фрименов. Таков единственно возможный ответ.

Раббан вновь пожал плечами:

– Ну, сардаукары решили, что это фримены. Они уже затеяли погром и хотят вырезать их всех.

– Отлично!

– Но…

– Теперь сардаукары при деле… А Хават скоро окажется в наших руках. Я знаю! Я предчувствую это! Ах, какой день! Сардаукары гоняются по пустыне за шайками голытьбы, а истинная награда достанется нам!

– Милорд, – нерешительно нахмурился Раббан, – мне всегда казалось, что мы недооцениваем этих фрименов, и в числе, и в…

– Плюнь на них, мальчик. Это чепуха. Населенные города, поселки, деревни – вот что должно нас заботить. Там ведь много народа, а?

– Очень много, милорд.

– И заботят меня именно они, Раббан.

– Заботят?

– О… девяносто процентов их не стоят и упоминания. Но всегда находятся такие… в Малых Домах и так далее… честолюбивые люди, способные на опасные предприятия. Если кто-нибудь выберется с Арракиса с очередной гнусной байкой об этом деле, я буду недоволен. Ты представляешь себе, как я буду недоволен?

Раббан сглотнул.

– Ты немедленно примешь необходимые меры, возьмешь заложников из каждого Малого Дома, – сказал барон. – И все вне Арракиса должны думать, что это была честная битва между Домами. Сардаукары ни в чем не участвовали, понимаешь? Герцогу предложили положенную четверть и ссылку, но он погиб в результате несчастного случая, прежде чем успел согласиться. Атрейдес был уже готов принять мои условия. Вот и весь сказ. А любой малейший слушок о том, что здесь были сардаукары, – вздорная ложь, достойная осмеяния.

– Как угодно Императору, – сказал Раббан.

– Да, так угодно Императору.

– А как быть с контрабандистами?

– Им никто не поверит, Раббан. Их терпят, но им не верят. В любом случае следует подкупить кое-кого из них… и принять еще некоторые меры. Впрочем, я уверен – ты справишься с этим.

– Да, милорд.

– Помни – от Арракиса я жду лишь дохода, Раббан. И ты должен быть моим безжалостным кулаком на этой планете. Никакого снисхождения. Думай об этих тупицах так, как они того заслуживают, – это завистливые рабы, которые дожидаются любой возможности для мятежа. И ни капли жалости и милосердия!

– Разве можно перебить население целой планеты? – спросил Раббан.

– Перебить? – В быстром движении головы барона выразилось его удивление. – Кто сказал «перебить»?

– Ну мне показалось, что вы хотите завезти туда новое население и…

– Я сказал давить их, племянник, а не уничтожать. Не расходуй население зря, добейся от него полнейшего подчинения. Ты должен стать хищником, мой мальчик. – Он ухмыльнулся с детским выражением на пухлом лице. – А хищник никогда не останавливается. Никакого милосердия! Не смей. Милосердие – это химера. Оно отступает перед бурчанием в голодном брюхе, перед жаждой в пересохшей глотке. Ты всегда должен голодать и жаждать. – Барон погладил свое жирное тело, поддерживаемое гравипоплавками. – Как я.

– Вижу, милорд.

Раббан повел взглядом из стороны в сторону.

– Теперь все ясно, племянник?

– Все, кроме одного, дядя. Остается этот планетолог, Кайнс.

– Ах да, Кайнс.

– Он человек Императора. Его передвижения неограниченны. И он очень близок с фрименами, взял жену от них.

– Кайнс умрет к завтрашнему вечеру.

– Это опасная работа, дядя, – убийство императорского слуги.

– Ты что думаешь: я вдруг ни с того ни с сего зарвался? – резко сказал барон. В тихом голосе его слышалось непроизнесенное ругательство. – Потом тебе не следует опасаться, что Кайнс покинет планету, он же привык к специи.

– Конечно.

– Те, кому что-то известно, не станут ничего говорить, чтобы не лишиться специи, – сказал барон. – Кайнсу должно быть это понятно.

– Я забыл об этом, – поправился Раббан. Они молча глядели друг на друга. Наконец барон сказал:

– Кстати, в первую очередь тебе следует позаботиться о моем собственном запасе. Для семейных нужд у нас запасено с избытком, но самоубийственный рейд герцогских головорезов уничтожил почти все, что было припасено для продажи.

Раббан кивнул:

– Да, милорд.

Барон просветлел:

– Ну, завтра утром ты соберешь остатки здешней администрации и объявишь им: «Наш высочайший Падишах-Император повелел мне принять во владение эту планету и окончить все раздоры».

– Понимаю, милорд.

– На этот раз я вижу, что действительно понимаешь. А теперь оставь меня, хочу еще поспать.

Выключив дверной пентащит, барон глядел в спину удаляющемуся племяннику.

«Танк, – думал барон, – живой танк, сила без мысли. Там, где он пройдет, останется кровавая жижа. И тогда я пошлю моего Фейд-Рауту, чтобы облегчить их судьбу… Его будут приветствовать как избавителя. Обожаемый Фейд-Раута, благородный Фейд-Раута, посочувствовавший страданиям, спасший их от Твари. Фейд-Раута, за которым можно последовать и умереть. К тому времени мальчик научится угнетать безнаказанно. Я думаю, он именно тот, кто нужен. Он научится. И какое дивное тело! Действительно, очаровательный мальчик».

В пятнадцать лет он уже научился молчать.

Сражаясь с пультом управления топтера, Пол вдруг заметил, что разум его перебирает тесно переплетенные вокруг аппарата силы бури. Сверхментатское восприятие позволило за доли секунды рассчитать пылевые фронты, порывы ветра, турбулентность, случайные вихри.

Изнутри кабина озарялась лишь сердитым светом циферблатов приборов. Светло-коричневый поток непроницаемым полотном занавешивал окна кабины, но внутренним зрением Пол уже начинал прозревать сквозь этот занавес.

«Надо дождаться нужного вихря», – думал он.

Он уже давно успел заметить, что сила бури ослабевает, но топтер еще сильно трепало. Он поджидал, когда придет нужное завихрение.

Резкий толчок возвестил наконец об этом. Пол бесстрашно развернул аппарат влево. Джессика заметила маневр по указателю крена.

– Пол! – взвизгнула она.

Вихрь крутил их, вертел, переворачивал. И вдруг, словно щепку или муху, пыльный столб всосал их и выбросил вверх, к свету второй луны, серебрившей бурлящую пыль под собою.

Поглядев вниз, Пол заметил четко обрисованный пылью вихрь горячего воздуха, извергнувший их. Стена взвихренного песка неслась по пустыне словно река, все дальше и дальше…

– Вырвались… – прошептала Джессика.

Пол вывел топтер из потока пыли, оглядывая ночное небо. Аппарат мерно взмахивал крыльями.

– Ускользнули, – проговорил он.

Сердце Джессики бешено колотилось. Глядя на уходящее облако, она заставила себя успокоиться. Чувство времени говорило, что в центре тесного сплетения элементарных сил они пробыли почти четыре часа, но для какой-то части ее существа полет длился целую жизнь. Она чувствовала себя заново родившейся.

«Как в литании, – подумала она, – мы обратились к буре лицом и не сопротивлялись. Буря прошла над нами и в нас. Но мы остались».

– Не нравится мне шум крыльев, – сказал Пол. – Они явно повреждены.

Скрежет неровных взмахов словно отдавался в рукоятках под его пальцами. Из бури, из облака пыли они вылетели, однако в своих видениях он не предугадывал, что будет дальше. Но они спаслись, и Пола знобило, словно его вот-вот посетит озарение.

Он поежился.

Ощущение было и магнетическое, и ужасающее; он осознал, что ему нестерпимо хочется понять, что именно вызвало нервную дрожь ожидания. Частично причиной была насыщенная специей пища Арракиса. Но ему казалось, что и в литании крылось нечто, как будто слова ее имели собственную силу.

– Я не должен бояться…

Причина и следствие: он уцелел вопреки грозившим ему силам, и вот-вот накатит на него нечто… этого не было бы без магии литании.

В сознании вспыхнули строчки из Оранжевой Католической Библии: «Каких чувств нам не хватает, чтобы видеть или слышать другой, окружающий нас мир?»

– Там скалы, – сказала Джессика.

Пол сфокусировал все внимание на быстро кренившемся топтере. Выравнивая машину, он тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться. Посмотрев вперед и направо, куда указывала его мать, он заметил выступившие из песка черные скалы. Ветер трепал его брюки вокруг лодыжек, вздымая пыль в кабине. Где-то внизу буря проела дыру…

– Лучше садись на песок, – сказала Джессика, – при торможении могут переломиться крылья.

Он кивнул ей туда, где зализанные песком скалы в лунном свете подымались над дюнами:

– Сяду как можно ближе к ним, проверь, как ты пристегнута.

Она повиновалась, размышляя: «У нас есть вода и конденскостюмы. Если мы найдем пищу в пустыне, то можем сколько-нибудь продержаться. Фримены здесь живут. Что могут они, сумеем и мы».

– Сразу, как только остановимся, беги к скалам, – сказал Пол. – Я возьму ранец.

– Бежать? – переспросила она и тут же понимающе кивнула: – Черви.

– Друзья наши, черви, – поправил он ее, – они получат этот топтер. И следов нашего приземления не останется.

«Как точно он рассуждает», – подумала она.

Они планировали все ниже… ниже…

Под крылом мелькали тени дюн и скал. С мягким толчком топтер задел гребень дюны, скользнул над долиной, врезался в гребень, другой.

«Тормозит о песок», – поняла Джессика и с восхищением отметила его уверенность.

– Держись! – предупредил Пол.

Он нажал на тормоз, расправляя крылья, сперва мягко, потом сильнее и сильнее. Крылья изогнулись, подъемная сила их уменьшалась все быстрее и быстрей. В поредевших перьях посвистывал ветер.

Вдруг ослабленное бурей левое крыло резко вывернулось внутрь и вверх, хлопнуло по борту топтера. Аппарат перевалил через гребень дюны, заваливаясь налево, закувыркался по склону вниз и зарылся носом в противоположную дюну, вздымая каскады песка. Они остановились, аппарат повалился на левый поврежденный бок, правое крыло задралось вверх, к звездам.

Отстегнув пряжки ремней, Пол перегнулся через мать и распахнул дверь. В кабину хлынул песок, принесший с собой сухой запах горячего кремня. Пол схватил с заднего сиденья ранец, отметил, что Джессика уже отстегнулась. Встав сбоку на правое кресло, она выбралась на металлическую обшивку аппарата. Пол последовал за ней, не выпуская лямок ранца из рук.

– Беги! – скомандовал он.

Он показал ей на поверхность дюны, в сторону выступающей над нею источенной песком каменной башни.

Спрыгнув с топтера, то и дело оступаясь, Джессика побежала вверх, к гребню. Она слышала, как за спиной тяжело дышал Пол.

– Вдоль гребня, – приказал Пол, – там быстрее бежать.

Они направились к скалам, песок под ногами осыпался.

Теперь до них донесся новый, постепенно усиливающийся звук: смесь шепота, шипения, сухого шороха.

– Червь! – сказал Пол.

Звук приближался.

– Быстрее! – крикнул Пол, задыхаясь.

Первый выступ скалы, словно пляж, вдающийся в песок, был перед ними метрах в десяти, когда они услышали за спиной треск и скрежет металла.

Пол перекинул ранец в правую руку, держа его за ремни. Тот хлопал его по ноге. Другой рукой он ухватился за мать. Они лезли вверх по вздымающейся скале, по засыпанной щебенкой поверхности проточенного ветром изогнутого канала, сухой воздух царапал горло.

– Я больше не могу бежать, – выдохнула Джессика.

Пол остановился и, втолкнув ее в расселину, обернулся, чтобы глянуть в пустыню. Скалистый островок в пустыне огибала движущаяся гора, на поверхности которой рябили песчаные волны… гребень ее был почти на уровне глаз Пола… в километре. За ней дюны были будто сглажены… след петлей охватывал то место пустыни, где они только что бросили сломанный орнитоптер.

Там, где побывал червь, не осталось даже следов летательного аппарата.

Длинный холм направился обратно в пустыню, пересек собственный след, засновал из стороны в сторону.

Наконец тварь окончательно отвернула от скал и по изогнутой линии устремилась к горизонту. Они прислушивались, пока шум движения червя не растворился в шелесте падающего вокруг песка.

Глубоко вздохнув, Пол глянул на посеребренные луной каменные башни и произнес слова из «Китаб аль-Ибар»:

– «Путешествуй ночью, а днем отдыхай в черной тени».

Он поглядел на мать.

– Осталось еще несколько ночных часов, ты можешь идти?

– Подожди немного.

Пол спустился на скалистый выступ, закинул ранец на плечи, подтянул ремни и достал паракомпас.

– Скажи, когда будешь готова.

Оторвавшись от скалы, она почувствовала, как возвращаются к ней силы.

– Куда?

– Туда, к хребту, – показал он.

– В глубокую пустыню, – сказала она.

– В пустыню фрименов, – прошептал Пол.

И он замер, вспомнив странное место, которое привиделось еще на Каладане в одном из пророческих снов. Эта пустыня была знакома ему. Но все здесь было как-то не так, чуть иначе. Изображение, запечатленное в памяти, не совсем совпадало с реальным. Реальность словно была тогда повернута к нему под иным углом.

«В том видении с нами был Айдахо, – вспомнил он. – Но теперь Айдахо мертв».

– Смотришь, каким путем нам пойти? – спросила Джессика, неправильно поняв причину его нерешительности.

– Нет, – сказал он. – Ты готова?

Он пошевелил плечами под лямками и направился вперед выточенной песком в скале расщелиной. Она вела на залитую лунным светом каменную поверхность, уступами уходящую на юг.

Дойдя до первой ступени, Пол вскарабкался на нее. Джессика последовала за ним.

Постепенно сам этот путь стал делом насущным и требующим всех усилий без остатка: в углублениях между скалами скапливался песок, шаги их замедлялись, источенные ветром камни резали руки, все заставляло размышлять – обходить или идти прямо. Рельеф устанавливал собственный ритм.

Говорили они лишь при необходимости, хриплые голоса обоих выдавали крайнюю усталость.

– Осторожно, здесь скользко – камень присыпан песком.

– Не разбей голову – уступ нависает…

– Не вылезай из-за гребня, луна у нас за спиной – нас легко будет заметить.

Пол остановился, прислонившись ранцем к каменистой стенке.

Джессика вытянулась рядом с ним, радуясь минутному отдыху. Услышав, как Пол потягивает влагу из трубки конденскостюма, она приложилась к собственной. Переработанная вода была безвкусной. Джессика припомнила воды Каладана, дугу высокого фонтана на фоне синего неба – такое немыслимое богатство, тогда оно даже не осознавалось… Она замечала лишь форму струи, плеск воды, блеск капель.

«Остановиться бы, – подумала она. – И отдохнуть… по-настоящему».

Сейчас ей казалось, что сама возможность остановиться была бы милосердием. А раз останавливаться невозможно, о милосердии не могло быть и речи.

Оторвавшись от скалистого гребня, Пол повернул вверх по склону. Вздохнув, Джессика последовала за ним.

Потом они спустились на широкий карниз, огибавший скалу. И снова их охватил рваный ритм движений по этой неровной земле.

Джессике казалось, что вокруг нет ничего, лишь под ногами и руками – булыжник или гравий, комья породы или песка, сам песок или пыль; наконец, мелкая пудра.

Пудра забивала нософильтры, ее приходилось выдувать. Комки песка и гравий катались по гладким камням, и, потеряв осторожность, можно было поскользнуться. Куски породы резали руки, а вездесущий песок задерживал шаг.

Пол резко остановился на каменном карнизе, мать по инерции подтолкнула его, он помог ей сохранить равновесие.

Он показал налево, и Джессика поглядела туда. Оказалось, что они стоят на вершине утеса, а в двух сотнях метров под ними словно застывшие волны вздымаются дюны. Оцепеневший океан серебрился под ногами: гребни вздымались один за другим, уходя к тонущему в сером тумане другому хребту.

– Открытая пустыня, – сказала она.

– Далековато, – отозвался Пол глухим голосом сквозь фильтр на лице.

Джессика поглядела налево, направо – ничего, лишь песок внизу.

Пол смотрел прямо вперед, на открытые дюны, наблюдая за смещением теней от быстрой луны.

– Три-четыре километра, – сказал он.

– Там черви, – произнесла она.

– Вне всякого сомнения.

Она уже не ощущала ничего, кроме усталости, боль в мышцах притупила все чувства:

– Поедим и отдохнем.

Пол выскользнул из лямок ранца, опустил его на землю и сел, прислонившись к нему спиной. Опершись рукой на его плечо, Джессика тяжело опустилась рядом. Усаживаясь, она ощутила, что он повернулся и что-то разыскивает в ранце.

– Вот, – сказал он, сухими руками передавая ей две энергокапсулы.

Она проглотила их, запив едва ли полным глотком из трубки конденскостюма.

– Воду выпей всю, – сказал ей Пол. – Это аксиома: наилучшее место для воды – в твоем теле. Это экономит энергию. Ты становишься сильнее. Доверяй своему конденскостюму.

Она повиновалась, осушила карманы и почувствовала, как возвращаются к ней силы. А потом подумала, как мирно здесь, в этом месте, где их одолела усталость, и припомнила, как однажды менестрель-воин Гарни Холлик сказал: «Лучше сухая корка в тишине и покое, чем целый дом, где царят суета и томление духа».

Джессика повторила Полу эти слова.

– Похоже на Гарни, – отвечал он.

Она услыхала в его голосе интонации, с которыми вспоминают мертвых, и подумала: «Бедный Гарни, быть может, уже мертв». Все, кто служил Атрейдесам, были теперь мертвы, или в плену, или, как и они сами, затеряны в безводной пустыне.

– У Гарни всегда находилась цитата к месту, – продолжил Пол, – я словно слышу его слова: «И реки сделаю сушею, и предам землю в руки злым, и рукою иноземцев опустошу землю и все, наполняющее ее».

Джессика закрыла глаза, пафос сына почти до слез растрогал ее.

Наконец Пол спросил:

– Как… ты себя чувствуешь?

Она поняла, что вопрос относился к ее беременности, и сказала:

– До рождения твоей сестры осталось еще много месяцев, физически я пока не почувствовала изменений.

И подумала: «Почему я ответила сыну так официально?» Обычай Бинэ Гессерит предписывал отыскивать в себе причины подобных причуд, поэтому она нашла и причину собственной сдержанности: «Я боюсь своего сына, я боюсь этих его странностей. Я боюсь услышать о том, что он увидел в будущем».

Опустив капюшон на глаза, Пол вслушивался в крики ночных насекомых.

Легкие его устали от молчания. Нос чесался. Он потер его, вынул фильтры и почувствовал густой запах корицы.

– Где-то поблизости выход меланжа, – произнес он.

Ветер гагачьим пухом прикасался к его щеке, шевелил складки бурнуса. Но этот ветерок не грозил бурей, Пол уже научился чувствовать различие.

– Скоро рассвет, – произнес он. Джессика кивнула.

– Способ безопасно перебраться через пески существует, – сказал Пол, – фримены знают его.

– А черви?

– Если установить здесь, повыше в скалах, колотушку из нашего фримплекта, она займет червя на время.

Она поглядела на освещенную луной пустыню и произнесла:

– Этого времени хватит, чтобы пройти четыре километра?

– Быть может. Но только если звуки наших шагов в песках будут как шорох, что не привлекает червей…

Пол вглядывался в открытую пустыню, вопрошая свое знание о будущем, пытаясь припомнить таинственное назначение колотушек и крючьев делателя из руководства к фримплекту, что попали в их руки со всем ранцем. Ему казался странным панический страх перед червями. Краем своего сознания он ощущал, что червей следовало уважать, но не бояться… если… если…

Он покачал головой.

– Звуки не должны быть ритмичными, – сказала Джессика.

– Что? Ох. Да. Если разрывать шаг… песок и сам по себе съезжает время от времени. Черви не могут бросаться на любой звук. Но нам надо хорошо отдохнуть, прежде чем попробовать.

Он поглядел на скалы вдали, по длине лунной тени ощущая движение времени.

– Через час – рассвет.

– Где проведем день?

Пол повернулся налево и показал:

– Утес загибается к северу, видишь, как он источен, – это наветренная сторона, здесь должны быть глубокие щели.

– Ну что же, идем? – спросила она.

– Ты достаточно отдохнула, чтобы спускаться? Я хочу поставить палатку поближе к пескам.

– Достаточно, – она кивнула ему, – веди.

Он поколебался, поднял ранец, надел на плечи и повернул вдоль скалы.

«Были бы у нас гравипоплавки, – подумала Джессика, – отсюда так просто спрыгнуть. Но, может быть, их тоже не следует использовать в открытой пустыне. Возможно, они привлекают червей не хуже щитов».

Они добрались до ряда опускавшихся вниз уступов, а за ним была расщелина, вход в которую резко обрисовывался в лунном свете. Пол спускался первым, двигаясь осторожно и торопливо, – ясно было, что лунный свет недолго задержится в ней. Они все глубже и глубже опускались в густую тень. По бокам угадывались восходящие к звездам каменные стены. Ущелье сузилось метров до десяти, когда перед ними оказался неясно серевший песчаный склон, опускавшийся ниже во тьму.

– Спустимся пониже? – шепнула Джессика.

– Думаю, да.

Одной ногой он опробовал поверхность.

– Можно съехать, – сказал он, – я пойду первым, подожди, пока не услышишь, что я остановился.

– Осторожно, – сказала она.

Он ступил на склон и по его мягкой поверхности соскользнул почти на дно, на плотный песок, зажатый между двумя скалами.

Позади него, оползая, зашипел целый склон. Он попытался во тьме разглядеть, что творится наверху, и осыпь чуть не свалила его с ног. Шипение ползущего песка утихло.

– Мать? – позвал он. Ответа не было.

– Мать?

Уронив ранец, он рванулся по склону вверх как очумелый, разбрасывая руками песок.

– Мать! – задыхался он. – Мать, где ты?

Сверху обрушился новый обвал, засыпавший его до бедер. Он освободил ноги.

«Ее засыпал песок, – подумал он. – Она там, внизу. Надо успокоиться и сделать все осторожно. Она не задохнется прямо сейчас. Чтобы уменьшить потребление кислорода, она войдет в состояние бинду. Она знает – я выкопаю ее».

Способом Бинэ Гессерит, которому его учила мать, Пол успокоил дикое биение сердца, очистил разум от всех воспоминаний, кроме самых последних. Теперь каждый изгиб и поворот на пути вниз высветились в его памяти как кадры фильма: последовательно и мерно, хотя все и происходило в доли секунды.

Наконец Пол двинулся наискосок вверх по склону, вглядываясь в песок. Он нащупал стенку ущелья, каменный выступ на ней, начал копать, аккуратно раздвигая песок, чтобы не вызвать новой осыпи. Под рукой оказался кусок ткани, проведя вдоль него ладонью, он нащупал руку. Осторожно освободил ее, потом очистил от песка лицо.

– Ты слышишь меня? – прошептал он. Ответа не было.

Он стал копать быстрее, высвободил ее плечи. Тело безвольно подчинялось его рукам, но он сумел уловить медленное сердцебиение.

«Состояние бинду», – подумал он. Выкопав ее по грудь, он положил бессильные руки себе на плечи и потянул вдоль склона, сперва медленно, потом все быстрее, чувствуя, как поддается песок. Он тащил ее все быстрей и быстрей, задыхаясь от напряжения и стараясь удержать равновесие. Спотыкаясь, он уже выскакивал на плотный песок на дне ущелья, подняв на плечи тело матери, когда весь склон с громким шипением, отраженным каменными стенами, поехал вниз.

Остановился он уже в самом низу, когда до выстроившихся рядов дюн оставалось метров тридцать. Медленно положил Джессику на песок и произнес слово, которое должно было вывести ее из каталепсии.

Она медленно пробуждалась, делая все более глубокие вдохи.

– Я была уверена, что ты отыщешь меня, – сказала она.

Он поглядел на расщелину:

– Быть может, хороший сын и не стал бы тебя откапывать.

– Пол!

– Я потерял ранец, – сказал он, – теперь он покоится под сотней тонн песка… если не больше.

– Все-все?

– Запас воды, конденстент – все истинно необходимое. – Он тронул карман брюк. – Только паракомпас тут. – Он прикоснулся к нагрудному карману. – Еще нож и бинокль. Можем во всех подробностях разглядеть место, где нам предстоит умереть.

В это мгновение слева, из-за края расщелины выглянул диск солнца. Пески открытой пустыни заиграли разноцветным блеском. В своих скальных укрытиях засвистели птицы.

Но Джессика видела лишь растерянность в глазах Пола. С каплей презрения в голосе она спросила:

– Этому тебя учили?

– Разве ты не поняла? – спросил он. – Все необходимое, чтобы выжить в этой пустыне, оказалось там – под песками.

– Но ты же нашел меня, – сказала она мягким убеждающим тоном.

Пол сел на корточки.

Он внимательно посмотрел вверх, на поверхность осыпавшегося песка, отмечая на ней неровности.

– Если бы удалось обездвижить маленький кусочек склона и верхнюю часть прорытого хода, мы, может быть, и сумели бы дорыться до ранца. Нужна вода, но у нас ее все равно мало, не хватит… – Он замолчал и вдруг выпалил: – Пена!

Джессика старалась держаться спокойнее, чтобы не взволновать его гиперфункционирующий разум.

Пол поглядел на простиравшиеся перед ними дюны, пытаясь искать не только глазами, но и носом. Определив направление, он пригляделся… темное пятно внизу, на поверхности песка.

– Специя, – сказал он, – в основе своей имеет сильнощелочную реакцию. У меня есть паракомпас: элемент питания в нем – кислотный.

Джессика села, прислонившись к стене. Не обращая более на нее внимания, Пол вскочил на ноги и отправился вниз по утрамбованной ветром поверхности осыпи, вытекавшей из расселины на дно пустыни.

Она смотрела, как он шел, меняя ритм движений: шаг… пауза, два шага… скольжение… пауза. Ритма не было, и ничто не могло известить пустынного охотника-червя о том, что здесь движется живое существо.

Добравшись до пятна, Пол горстями набрал специю в подол своего одеяния и вернулся к расщелине. Вывалил принесенное на песок перед Джессикой, сел на корточки и принялся разбирать паракомпас с помощью кончика своего ножа. Крышка паракомпаса отскочила. Сняв кушак, Пол разложил на нем части компаса, вытащил батарею, за которой последовал индикатор – от прибора осталась пустая коробка.

– Тебе понадобится вода, – сказала Джессика.

Взяв в рот питьевую трубку костюма, Пол набрал полный рот воды и выплюнул ее в коробку.

«Если у него ничего не получится, вода пропадет понапрасну, – подумала Джессика. – Впрочем, для нас это будет уже безразлично».

Ножом Пол вскрыл батарею, высыпал из нее в воду кристаллы кислоты. Слабо зашипев, они растворились.

Джессика заметила наверху какое-то шевеление. На краю расщелины один за другим усаживались пустынные коршуны, крутя головами в поисках открытой воды.

«Великая Мать! – подумала она. – Чувствовать воду на таком расстоянии!»

Пол уже вновь надел крышку на паракомпас и вытащил из него кнопку регулировки, так что в корпусе осталось небольшое отверстие. Взяв собранный инструмент в одну руку, горстку специи – в другую, Пол вернулся к расселине, вглядываясь в склон. Без стягивающего кушака его бурнус слегка раздувался. Он поднимался по склону, шаркая ногами по потокам песка и ручейкам пыли.

Наконец он остановился, бросил щепотку специи в паракомпас, потряс его.

Из отверстия на месте кнопки повалила зеленая пена. Широкою дугой Пол полил ею склон и принялся разбрасывать ногами песок, поливая открывающиеся сухие участки.

Встав чуть поодаль, Джессика спросила:

– Чем тебе помочь?

– Подойди поближе и начинай рыть, – сказал он. – Нужно прокопать метра три. Не так уж глубоко.

Пока он говорил, поток пены из прибора прекратился.

– Быстро, – сказал Пол, – кто знает, сколько эта пена удержит песок.

Джессика встала рядом с Полом, он тем временем затолкнул в паракомпас новую щепотку специи, встряхнул. Из отверстия вновь повалила пена.

Пол склеивал песок пеной, Джессика копала руками, отбрасывая песок вниз по склону.

– Далеко еще? – тяжело дыша, спросила она.

– Глубже, – отвечал он, – и я только примерно могу определить положение. Может быть, придется расширять лаз. – Он шагнул вбок, оступившись на поехавшем вниз песке. – Делай стенки с уклоном, неотвесные.

Яма медленно углублялась, показалось дно котловины. Но ранца там не оказалось.

«Неужели я ошибся в расчетах? – подумал Пол. – Я запаниковал и допустил эту ошибку. Неужели она подействовала на мои способности?»

Он поглядел на паракомпас. В нем оставалось унции две кислоты.

Джессика внизу выпрямилась, провела испачканной в пене рукой по щеке. Глаза ее встретили взгляд Пола.

– Попробуй расширить вверх по откосу, – сказал Пол. – Осторожнее теперь…

Добавив в корпус прибора еще щепотку специи, он стал поливать песок возле рук Джессики. Со второго раза она наткнулась на что-то твердое и осторожно вытянула лямку с пластиковой пряжкой.

– Стой, не тяни за нее больше, – произнес Пол почти шепотом. – Пена кончилась.

Держа лямку в одной руке, Джессика поглядела на сына. Отшвырнув пустой паракомпас, Пол сказал:

– Дай мне другую руку. Слушай теперь внимательно. Я буду тянуть тебя вбок и вниз по склону. Только не выпускай лямку. Сверху много не осыпется, откос укрепился. Я хочу все сделать так, чтобы твоя голова оставалась над песком. Когда эту яму засыплет, я отрою тебя, а потом мы вместе вытянем ранец.

– Поняла, – ответила она.

– Готова?

– Готова! – Она стиснула пальцы на лямке.

Рывком Пол наполовину выдернул ее из ямы, голова ее была над песком, когда скрепленный пеной песок пополз, заполняя яму. Джессика оказалась в песке по грудь, левая рука ее и плечо оставались в песке, подбородок закрывала складка одеяния Пола. Плечо ныло от навалившейся тяжести.

– Держу! – сказала она.

Пол медленно запустил пальцы в песок рядом с ее рукой, нащупал полоску ткани.

– Давай вместе, – сказал он. – Тяни ровнее, иначе можно порвать.

Они тянули ранец вверх, песок осыпался. Когда лямка показалась на поверхности, Пол бросил ее и высвободил мать из песка. Вдвоем они потянули лямку вниз и наконец вытащили ранец.

Спустя несколько минут они стояли на дне расщелины, держа ранец за лямки.

Пол поглядел на мать. Ее одежда и лицо были запачканы пеной. Казалось, что Джессику закидывали комками зеленого мокрого песка.

– Ну и видок у тебя, – пробормотал он.

– И у тебя не лучше, – ответила она.

Они было засмеялись, но тут же замолчали.

– Это не должно было случиться, – сказал Пол. – Я был неосторожен.

Она пожала плечами, ощущая, как присохший песок осыпается с бурнуса.

– Я поставлю палатку, – сказал он, – а ты лучше сними одежду и вытряси ее. – Он отвернулся к ранцу.

Джессика кивнула, почувствовав себя вдруг слишком усталой, чтобы говорить.

– А здесь в скале крепежные дыры, – сказал Пол. – На этом месте уже ставили палатку.

«Почему бы и нет? – думала она, встряхивая одежду. – Место удобное – между двух скал, в четырех километрах напротив – другая скала… достаточно далеко от пустыни, чтобы не привлекать червей, но и не слишком близко, чтобы облегчить переход».

Она обернулась. Пол уже поставил палатку, ребристая полусфера которой не отличалась цветом от обступивших скал. Пол прошел рядом с биноклем в руках. Быстрым поворотом подрегулировал внутреннее давление, сфокусировав масляные линзы на противоположном утесе, золотившемся в лучах утреннего солнца за песчаными дюнами.

Джессика смотрела, как он вглядывается в этот апокалиптический ландшафт, в его песчаные и скальные каньоны.

– Там есть какая-то растительность, – сказал он.

Джессика отыскала в ранце второй бинокль и подошла к Полу.

– Вон там, – махнул он, не выпуская бинокль из другой руки.

Она поглядела в ту сторону.

– Сагуаро, – сказала она. – Сухая штука.

– Значит, поблизости могут быть люди, – произнес Пол.

– Быть может, это остатки ботанической испытательной станции, – предупредила она.

– Нас занесло далеко на юг, – ответил он. Опустил руку с биноклем, потер под носом, чувствуя, как высохли и запеклись губы, ощущая пыльный привкус жажды во рту. – Похоже на обиталище фрименов.

– Можем ли мы быть уверенными в сочувствии с их стороны? – спросила она.

– Кайнс обещал их поддержку.

«Но это отчаянный народ, эти жители пустыни, – думала она, – и я сегодня была на грани отчаяния. А отчаявшийся убьет просто ради воды».

Она закрыла глаза, и ей представился Каладан. Они отдыхали, путешествовали вдвоем – она и герцог Лето – дело было еще до рождения Пола. Они летели над яркой листвой диких лесов, над рисовыми плантациями в дельтах рек. Внизу, по муравьиным тропам в зелени, сновали караваны носильщиков с грузами, поддерживаемыми гравипоплавками. А на прибрежье белели лепестки тримаранов-дхау.

Все сгинуло.

Джессика открыла глаза: пустынная тишь, все жарче и жарче. Неугомонные демоны жары уже начали будоражить воздух над раскаленным песком. Казалось, что скала напротив видна сквозь толстое стекло.

Через открытое устье расщелины осыпался песок, сдвинутый с места дуновением утреннего ветерка, коршунами, взлетевшими с вершин утеса. Пескопад закончился, но шелест все еще доносился до ее ушей, становясь лишь громче и громче. Раз услышав этот звук, позабыть его было невозможно.

– Червь, – прошептал Пол.

Он появился справа с непринужденным величием, которого нельзя было отрицать. Извивающаяся длинная гора песка пересекала дюны совсем неподалеку. Спереди она была круче, рассыпалась пылью, словно волна каплями… Он удалялся налево. Звук медленно затихал.

– Иные космические фрегаты кажутся меньше его, – прошептал Пол.

Она кивнула, не отрывая глаз от пустыни. Пронзая дюны, червь сглаживал их, оставляя за собой соблазнительно ровную дорогу. Горестно бесконечная, стремилась она мимо, куда-то вдаль, к горизонту.

– Отдохнем, – сказала Джессика, – и продолжим наши занятия.

Подавив внезапно нахлынувшее негодование, он сказал:

– Мать, а ты не думаешь, что мы могли бы сегодня обойтись без…

– Сегодня ты запаниковал, – сказала она, – свой разум и бинду-нерватуру ты знаешь, быть может, лучше, чем я, но тебе еще предстоит многое узнать о своей прана-мускулатуре. Тело, Пол, иногда поступает само по себе, и я могу тебя еще многому научить. Ты должен научиться управлять каждым мускулом, каждым волокном своего тела. Надо вновь заняться руками. Начнем с мускулатуры пальцев, сухожилий ладони и чувствительности кончиков пальцев. – Она повернулась. – Ну, пошли в палатку.

Он пошевелил пальцами левой руки, следя, как она проползает через сфинктерный гермоклапан палатки, понимая, что не следует отговаривать ее… надо согласиться.

«Что бы они ни сделали из меня, все равно без моего участия не обошлось», – подумал он.

Вновь заняться руками!

Он поглядел на собственную ладонь. Какой беспомощной казалась она по сравнению с гигантским червем!

Мы пришли с Каладана – райского уголка для нашей жизненной формы. На Каладане не было необходимости создавать рай для тела или ума – его мы видели вокруг себя. И мы заплатили за это, как платят за райскую жизнь: мы стали мягки, наши мечи затупились.

– Так, значит, ты и есть великий Гарни Холлик, – сказал мужчина.

Холлик стоя глядел на контрабандиста, сидевшего за металлическим столом в округлой пещере-приемной. На мужчине была одежда фримена, бледная синева глаз говорила о том, что ему случается есть и инопланетную пищу. Приемная по форме повторяла помещение центрального командного пункта фрегата: обзорные и коммуникационные экраны занимали шестую часть полусферы. По бокам – секторы дистанционного управления вооружением. У стены напротив – стол.

– Я – Стабан Туек, сын Эсмара Туека, – сказал контрабандист.

– Значит, именно тебе я обязан принести благодарность за оказанную нам помощь, – произнес Холлик.

– Ах-х, благодарность… – сказал Туек, – садись.

Корабельное складное кресло выдвинулось из стены возле экранов, Холлик со вздохом опустился в него, ощущая навалившуюся усталость. Он увидел собственное отражение в темной стеклянной поверхности экрана возле контрабандиста и нахмурился, отметив следы утомления на собственном помятом лице. Кривой шрам на челюсти зазмеился от этой гримасы.

Отвернувшись от своего отражения, Холлик поглядел на Туека. В лице контрабандиста он заметил фамильное сходство – тяжелые, нависающие отцовские брови, словно высеченные из камня щеки и нос.

– Твои люди сказали мне, что отец твой мертв, убит Харконненами, – начал Холлик.

– Или Харконненами, или предателем твоего народа, – сказал Туек.

Гнев помог Холлику преодолеть усталость. Он выпрямился и бросил:

– Ты можешь назвать имя предателя?

– Мы не вполне уверены.

– Сафир Хават подозревал леди Джессику.

– Ах-х, эта ведьма-гессеритка… может быть. Но сам Хават теперь в плену у Харконненов.

– Я слыхал об этом. – Холлик глубоко вздохнул. – Похоже, впереди новая резня.

– Мы не станем привлекать к себе внимание, – ответил Туек.

Холлик опешил:

– Но…

– Мы спасли вас, тебя и твоих людей, и с охотой предоставляем вам здесь убежище, – сказал Туек. – Ты говоришь о благодарности. Очень хорошо. Отработайте свой долг. Людям у нас всегда найдется применение. Но мы перебьем вас до одного, если вы вновь открыто выступите против Харконненов.

– Но они ведь убили твоего отца!

– Быть может. И если так, я скажу тебе, что мой отец говорил тем, кто действует не думая: «Камень и песок тяжелы весом, но гнев глупца еще тяжелее».

– Значит, просто оставишь все как есть? – пренебрежительно усмехнулся Холлик.

– Разве ты слышал от меня такие слова? Я просто хочу, чтобы ты знал: у нас контракт с Гильдией. Они требуют от нас осторожности. А погубить врага можно и по-другому.

– Ах-х.

– Действительно, ах. Если ты хочешь разоблачить эту ведьму… действуй. Но я предупреждаю: скорее всего ты опоздал… И еще – мы сомневаемся в том, что именно она повинна в предательстве.

– Хават ошибался редко.

– Но он допустил, чтобы его взяли в плен бандиты барона.

– Ты думаешь, что предатель – он?

Туек пожал плечами:

– Вопрос чисто теоретический. Мы думаем, что ведьма мертва. Так, по крайней мере, считают сами Харконнены.

– Похоже, ты неплохо осведомлен о том, что известно барону.

– Так, одни намеки и предположения… слухи и догадки.

– Со мной семьдесят четыре человека, – сказал Холлик. – Если ты серьезно хочешь, чтобы мы перешли к тебе на службу, у тебя должны быть весомые доказательства гибели герцога.

– Мои люди видели его тело.

– И мальчика тоже… юного господина Пола? – Холлик попытался сглотнуть, но что-то комом застряло в горле.

– В соответствии с самыми последними сообщениями, он вместе с матерью пропал в песчаной буре. Скорей всего, от них не разыщут и косточки.

– Значит, и ведьма мертва… все погибли.

Туек кивнул:

– А Тварь Раббан, как говорят, вновь примет здесь бразды правления.

– Граф Раббан с Ланкивейла?

– Да.

Холлику не сразу удалось погасить в себе ярость, грозившую лишить его самообладания. Тяжело дыша, он проговорил:

– У меня с Раббаном давние счеты. Я не отплатил еще ему за гибель семьи. – Он тронул шрам на щеке. – И за это украшение.

– Не следует поспешно ставить на карту все, чтобы расквитаться, – сказал Туек.

Он хмурился, следя, как вздулись желваки на скулах Холлика, не отрывая глаз от полуприкрытых веками глаз менестреля.

– Знаю я… знаю, – глубоко вздохнул Холлик.

– Ты и твои люди, вы можете заработать на дорогу с Арракиса, послужив нам. Найдется много мест.

– Я освобождаю своих людей от всех обязанностей, они могут выбирать сами. Но если Раббан здесь – сам я остаюсь.

– Я сомневаюсь, что мы согласимся на это, если твое настроение не изменится.

Холлик поглядел на контрабандиста:

– Ты сомневаешься в моем слове?

– Не-е-е-т…

– Ты спас меня от Харконненов. Я преданно служил герцогу Лето по той же причине. Я остаюсь на Арракисе – с тобой… или с фрименами.

– Мысль задуманная и мысль высказанная – две разные вещи, сказанное слово имеет силу, – произнес Туек. – Может статься, ты найдешь грань между жизнью и смертью слишком острой… и быстрой, если окажешься среди фрименов.

Холлик на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как его одолевает усталость.

– «Где Господь, который… вел нас по пустыне, по земле пустой и необитаемой?..» – пробормотал он.

– Не торопись, и день твоей мести настанет, – сказал Туек. – Торопливость придумал шайтан. Успокой свою печаль, у нас для этого есть все необходимое. Три вещи успокаивают сердце – вода, зелень травы и красота женщин.

Холлик открыл глаза.

– Я бы предпочел купаться в крови Раббана Харконнена. – Он перевел взгляд на Туека. – Так ты думаешь, такой день настанет?

– К твоему будущему, Гарни Холлик, я почти не имею отношения… Могу лишь помочь провести твое сегодня.

– Тогда я принимаю твою помощь и остаюсь до того дня, когда ты прикажешь мне отомстить за твоего отца и всех остальных, кто…

– Слушай меня, воин, – сказал Туек. Он перегнулся через стол, голова его втянулась в плечи, он не отрывал напряженного взгляда от Холлика. Лицо контрабандиста вдруг стало похожим на источенный непогодой камень. – За воду моего отца я отплачу сам… своим собственным лезвием.

Холлик глядел на Туека. В эту секунду контрабандист напомнил ему герцога Лето, смелого, уверенного в своем положении и поступках предводителя. Действительно, словно герцог… до Арракиса.

– Хочешь ли ты, чтобы мое лезвие было рядом с твоим? – спросил Холлик.

Туек откинулся назад, молча вглядываясь в лицо Холлика.

– Ты видишь во мне только воина? – поинтересовался Холлик.

– Из всех лейтенантов герцога уцелел только ты один, – сказал Туек. – Враг подавлял, но ты отыгрывался… и победил. Как мы побеждаем Арракис.

– А?

– Пока мы все покорны барону, Гарни Холлик, – сказал Туек, – наш враг – Арракис.

– А врагов бьют поодиночке, не так ли?

– Так.

– Не таким ли путем пошли и фримены?

– Быть может.

– Ты сказал, что жизнь среди фрименов может показаться мне слишком жесткой. Только ли потому, что они живут в пустыне, на открытом просторе?

– Кто знает, где живут фримены? Для нас Центральное плато – ничейная земля. Но я хотел бы еще поговорить о…

– Мне говорили, что Гильдия избегает водить специевые лихтеры над пустыней, – сказал Холлик. – Но, по слухам, сверху, если знаешь, где искать, видны клочки зелени.

– Слухи! – фыркнул Туек. – Или будешь выбирать между мной и фрименами? Мы живем в безопасности, наш ситч вырезан в скале, у нас есть собственные укромные котловины. Мы ведем жизнь цивилизованных людей. А фримены – просто шайка оборванцев, что ищут для нас специю.

– Но они убивают Харконненов.

– А ты не хочешь узнать, каков результат? До сих пор их травят, словно животных, бластерами, потому что у них нет силовых щитов. Их вырезают. Почему? Потому что они убивали Харконненов.

– Разве они убивали только Харконненов? – спросил Холлик.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты не слыхал, что среди Харконненов были сардаукары?

– Тоже слухи.

– Но погром… на барона это не похоже. Погром расточителен.

– Я верю тому, что видел собственными глазами, – сказал Туек. – Выбирай, воин. Тебе я обещаю убежище и шанс пролить ту кровь, которой мы оба жаждем. Будь в этом уверен. Фримены предоставят тебе лишь возможность вести жизнь гонимого.

Холлик колебался, угадывая мудрость и сочувствие в словах Туека, причину собственной нерешительности он не мог понять.

– Верь в свои способности, – сказал Туек. – Кто принимал решение, выведшее твой отряд из битвы? Ты. Решай.

– Надо решать, – согласился Холлик. – Так ты уверен, что герцог и его сын мертвы?

– Харконнены уверены в этом. А там, где речь идет о подобных вещах, я склонен им доверять.

Угрюмая улыбка тронула губы Холлика.

– Но ни в чем более доверять им я не собираюсь. Надо решать, – повторил Холлик. Он протянул вперед правую руку вверх ладонью, прижав к ней в традиционном жесте большой палец. – Предлагаю тебе мой меч.

– Принимаю.

– Ты хочешь, чтобы я убедил своих людей?

– Ты собирался предоставить право решать им самим.

– Пока они следовали за мной, но большинство рождено на Каладане. Арракис совершенно не таков, каким они его представляли. Здесь они потеряли все, кроме жизни. Я бы предпочел, если бы они решали теперь сами.

– Ты не должен сейчас проявлять неуверенность, – сказал Туек, – они ведь шли за тобой.

– Тебе они нужны, не так ли?

– Опытному воину всегда найдется дело… а в наше время более, чем когда-либо.

– Ты принял мой меч и хочешь, чтобы я убедил их остаться?

– Я думаю, они последуют за тобой, Гарни Холлик.

– Надеюсь.

– Конечно.

– Тогда я могу кое-что решать сам?

– Как угодно.

Холлик приподнялся, чувствуя, как много сил потребовало даже это маленькое усилие.

– А теперь прослежу за их размещением по квартирам и благополучием, – сказал он.

– Обратись к моему квартирмейстеру, – сказал Туек, – его зовут Дрискв. Передай ему: я желаю, чтобы с вами обходились со всей любезностью. Попозже я зайду к вам сам. А сейчас мне нужно приглядеть за отправкой партии специи.

– Удача проведет всюду, – сказал Холлик.

– Всюду, – согласился Туек, – а смутное время предоставляет широкие возможности для нашего дела!

Холлик кивнул, послышался слабый свист, воздух рядом с ним всколыхнулся… люк отворился. Он повернулся и, нырнув в него, оставил приемную.

Теперь он оказался в общем зале, куда его отряд привели адъютанты Туека. Длинный очень узкий зал вырезали в скале, ее гладкая поверхность свидетельствовала, что для этого пользовались лучевыми резаками. Потолок круто уходил вверх, следуя естественному изгибу скалы, чтобы обеспечить внутреннюю конвекцию и циркуляцию потоков воздуха. Вдоль стен стояли шкафы и стеллажи с оружием.

Холлик с гордостью отметил, что его люди – все, кто мог, – стояли, не ища себе отдыха в усталости и поражении. Медики контрабандистов сновали среди них, помогая раненым. Рядом были собраны лежаки. Около каждого раненого – сопровождающий из Атрейдесов.

«Обычай Атрейдесов заботиться о своих нерушим в них, крепок словно скала», – подумал Холлик.

Один из его лейтенантов шагнул вперед, доставая девятиструнный бализет из чехла. Стремительно отсалютовав, он сказал:

– Сир, врачи говорят, что Маттаи безнадежен. Здесь нет банков костей и органов, лишь простой фельдшерский пункт. Они говорят, Маттаи не протянет долго, и у него к вам просьба.

– Какая же?

Лейтенант подал ему бализет:

– Раненый хочет, чтобы вы песней облегчили его уход. Он говорит, вы ее знаете, он часто просил ее спеть. – Лейтенант судорожно сглотнул. – Она называется «Моя женщина», сир. Если…

– Я знаю. – Холлик взял бализет, выдернул медиатор из паза. Взяв мягкий аккорд, он услышал, что кто-то уже настроил инструмент. В глазах у него защипало, но он постарался забыть обо всем и, подбирая мелодию, шагнул вперед, растянув губы в улыбке.

Над носилками склонились несколько его людей и врач из контрабандистов. Один тихо запел, с легкостью подбирая давно знакомый мотив:

Певец замолк, протянул перевязанную руку и закрыл глаза человеку на носилках.

Взяв последний тихий аккорд, Холлик подумал: «Теперь нас осталось семьдесят три».

Семейную жизнь в «Императорских яслях» многим трудно понять, но я попытаюсь кое-что объяснить вам. Мне кажется, что у моего отца был только один настоящий друг – граф Хасимир Фенринг, генетический евнух, один из самых грозных бойцов Империи. Граф, уродливый щеголь, однажды привел к отцу новую рабыню-наложницу, и мать отправила меня проследить за происходящим. Все мы шпионили за отцом в целях самосохранения. Конечно, ни одна из рабынь-наложниц, разрешенных отцу по соглашению Бинэ Гессерит и Гильдии, не могла родить наследника, но кто-то все равно постоянно интриговал, и однообразие этих замыслов угнетало. Мы – моя мать, я и сестры – научились искусно избегать тончайших орудий убийства. И ужасно даже подумать такое, но я вовсе не уверена, что отец не принимал участия в некоторых покушениях. Императорская семья отличается от обычных.

Новая рабыня-наложница была рыжеволоса, как мой отец, гибка и изящна. У нее были мускулы балерины, а подготовка, вне сомнения, включала способность к обольщению на уровне нейронов. Мой отец долго смотрел, пока она позировала без одежды. Наконец он сказал: «Она слишком прекрасна. Лучше сбережем ее в качестве подарка». Вы даже не представляете, какой ужас вызвало подобное самоограничение в «Императорских яслях». Коварство и самообладание, в конце концов, представляли наиболее смертельную угрозу для нас.

Поздним вечером Пол вылез из конденстента. Расщелина, в которую он втиснул их крошечный лагерь, погрузилась в глубокую тень. Он глянул через пески на дальний утес, размышляя, будить ли мать, еще спавшую в палатке.

Гребни за гребнями перед глазами… Тени вдали густели и казались осколками ночи.

Кругом равнина.

Ум его бессознательно искал какой-нибудь ориентир, но в дрожащем от жары воздухе не было видно ничего: ни цветка у ног, ни раскачивающейся от дуновения ветерка ветви поодаль. Только дюны да словно обтаявший камень дальнего утеса под блестящим серебристо-голубым небом.

«Что, если там окажется одна из заброшенных испытательных станций? – подумал он. – Вдруг там нет и фрименов, а растения, которые мы видим, выросли там сами?»

Джессика проснулась, повернулась на бок и поглядела через прозрачный торец палатки на Пола. Он стоял спиной к ней, и что-то в фигуре сына напомнило ей герцога. Почувствовав, как вздымается в душе волна горя, она отвернулась.

Позже, наконец, она подрегулировала конденскостюм, пригубила воды из кармана палатки, выскользнула наружу и потянулась, чтобы взбодриться.

Не поворачивая головы, Пол сказал:

– Я начинаю наслаждаться тишиной, что царит здесь.

«Как быстро ум его приспосабливается к ситуации!» – подумала она и припомнила аксиому из кодекса Бинэ Гессерит: «Человеческий разум, если его вынудить, может развиваться в обоих направлениях, положительном и отрицательном, в сторону «да» и в сторону «нет». Считайте, что перед вами спектр, пределом которого является бессознательное с одной, отрицательной, стороны и гиперсознание с положительной стороны. И в какую сторону отклонится при воздействии разум, зависит от обучения».

– Здесь можно неплохо жить, – сказал Пол.

Она попыталась увидеть пустыню его глазами, принять как должное все трудности, представить себе те варианты будущего, которые могли открыться взгляду Пола. «Здесь, в пустыне, можно быть одному, – подумала она, – не боясь, что за спиной окажется кто-то… жить, не опасаясь охотника».

Она шагнула вперед, встала впереди Пола, приставила бинокль к глазам, отрегулировала масляные линзы и вгляделась в скалу перед ними. Правильно, сагуаро, колючий кустарник… в тени его – спутанная желто-зеленая трава.

– Надо собираться, – сказал Пол.

Джессика кивнула, подошла к выходу из расщелины, откуда вид на пустыню открывался более широкий, и резко вскинула бинокль к глазам. Впереди ослепительной белизной поблескивал окаймленный бурой коркой грязи солончак – белое поле, белизна которого говорила о смерти. Но котловина свидетельствовала и о другом – о воде. Когда-то она текла по этому, теперь ослепительно-белому, ложу. Джессика опустила бинокль, поправила бурнус, на мгновение прислушалась к движениям Пола.

Солнце клонилось все ниже. Солончак пересекли тени. Невероятное буйство красок заполыхало в стороне заката, а с другой стороны угольно-черные тени щупальцами потянулись по песку. Постепенно они росли, росли… и наконец тьма поглотила пустыню.

Звезды.

Джессика глядела вверх, когда к ней подошел Пол. Ночь словно тоже смотрела из пустыни вверх, на звезды, едва не взлетала к ним, освободившись от тяжкого груза дня. Легкий ветерок тронул лицо.

– Скоро взойдет первая луна, – сказал Пол. – Ранец собран, колотушку я уже поставил.

«Мы можем погибнуть здесь, – подумала она. – И никто не узнает».

Ночной ветерок вздымал песчинки, шелестящие по лицу, нес с собою аромат корицы, опутывал их во тьме облаками запахов.

– Понюхай, – сказал Пол.

– Чувствуется даже сквозь фильтр, – проговорила она. – Сокровища. Но на них не купишь воды. – Она показала на скалу напротив котловины. – Огней не видно.

– За этими скалами укрыт ситч фрименов, – сказал он.

Серебряная монетка первой луны выкатилась на небосклон справа от них. Она поднималась все выше, на диске угадывался отпечаток сжатой ладони. Джессика глядела на серебристо-белую полоску песка под нею.

– Я поставил колотушку в самой глубокой части ущелья, – сказал Пол, – когда зажгу свечу, у нас останется около тридцати минут.

– Тридцать минут?

– Прежде чем колотушка начнет звать… червя.

– Ох, я готова.

Пол скользнул в сторону, она услышала, как он поднимается вверх по расселине.

«Ночь словно тоннель, – подумала Джессика, – дыра в завтра… если завтра настанет для нас. – Она качнула головой. – Откуда эта хворь? Меня учили не этому!»

Пол вернулся, взял ранец, спустился вниз, к подножию первой дюны, и остановился, прислушиваясь к шагам матери. Он слышал ее тихие шаги – холодные камешки звуков, которыми пустыня отмеряла их жизнь.

– Надо идти без ритма, – сказал Пол, припоминая все, что он слышал – в памяти истинной и пророческой. – Посмотри, как я иду, – добавил он. – Так фримены ходят по пескам.

Он ступил на наветренную сторону дюны и зашагал вверх по пологой кривой, подволакивая ноги.

Шагов десять Джессика следила за ним, потом, подражая, отправилась следом. Она поняла смысл: шаги должны казаться естественным шорохом песка… как от ветра. Но мышцы возражали против этого рваного, искусственного ритма: шаг… шарк… шарк… шаг… шаг… стоп… шарк… шаг. Время словно растянулось… Скала впереди, казалось, не приблизилась. А та, за спиной, еще была высока.

Тук! Тук! Тук! Тук!

Загрохотало позади них.

– Колотушка! – сквозь зубы прошептал Пол.

Она мерно стучала, и вдруг оказалось, что идти в другом ритме трудно.

Тук… тук… тук… тук…

Во всей залитой луной котловине отдавался этот гулкий стук. Вверх и вниз по осыпающимся дюнам: шаг… шарк… стоп… шаг… песчаные комки под ногами: шарк… стоп… стоп… шаг.

И ожидание: вот-вот раздастся знакомое шипение.

Оно зазвучало сперва так незаметно, что было едва различимо за звуками их собственных шагов. Но оно становилось все громче… громче… приближаясь с запада.

Тук… тук… тук… тук… – барабанила колотушка.

Шипение приближалось за их спиною откуда-то сбоку. Если повернуть голову, можно было увидеть движущийся холм над червем.

– Скорее, – шепнул Пол. – Не оглядывайся.

В тени у скал, откуда они вышли, послышался яростный скрежет. Он обрушился на уши гремящей лавиной.

– Скорее, – повторил Пол.

Он заметил, что они достигли той точки, откуда обе скалы, впереди и позади, казались одинаково далекими.

А за спиной в ночи яростно хлестал скалу червь.

Вперед… вперед… вперед… Мускулы болели… Казалось, эта мука продлится бесконечно… но манящие скалы впереди медленно росли.

Джессика шла сосредоточившись, как в пустоте, сознавая, что лишь одна воля гонит ее вперед. Глотка иссохла от жажды, но звуки за спиной не позволяли подумать об остановке даже на шаг, чтобы отхлебнуть глоток воды из карманов-уловителей конденскостюма.

Тук… тук.

Дальний утес словно взорвался, в бешеном грохоте колотушка умолкла.

Тишина…

– Быстрее, – шепнул Пол.

Она кивнула, понимая, что он не видит жеста, который предназначался ей самой, мышцам, до предела измотанным неестественным ритмом.

Сулящие безопасность скалы перед ними уже доставали до звезд. Пол заметил, что у подножья их простирается ровная полоса песка. Усталый, он ступил на нее, поскользнулся, непроизвольно топнул ногой, чтобы не упасть.

Громкое эхо сотрясло песок под ногами.

Пол на два шага отступил вбок.

Бум! Бум!

– Барабанные пески, – охнула Джессика.

Пол восстановил равновесие, мельком глянул вперед, на скалы, – сотни две метров. Позади послышался шорох – словно ветер, словно бурлящий поток… там, где совсем нет воды.

– Бежим! – взвизгнула Джессика. – Пол, бежим!

И они побежали.

Песок барабаном грохотал под ногами. А потом начался мелкий гравий. На какое-то время бег был отдыхом для мышц, ноющих от непривычно неритмичного движения. Бег привычен, в нем есть ритм. Но песок и гравий – плохая опора для ног. А шипение приближалось, как буря, готовая поглотить их.

Споткнувшись, Джессика упала на колени. Она ощущала теперь только усталость, ужас и неотвратимое приближение звука.

Пол потянул ее вверх.

Они побежали дальше, не выпуская рук друг друга.

Из песка перед ними вырос тонкий шест, они миновали его, увидели другой.

Лишь когда оба шеста остались за спиной, Джессика смогла изумиться.

Вот еще один… а за ним – трещина в скальной стене.

Еще один.

Скала!

Наконец она под ногами – жесткая поверхность! Ощущение это придало Джессике сил.

Глубокая трещина уходила в стену утеса перед ними. Они рванулись к ней, забились в ее узкое лоно.

Позади звук движения червя замер.

Джессика и Пол, оцепенев, глядели в пустыню.

Там, где кончались дюны, метрах в пятидесяти от скального подножия вздыбился серебристо-белый холм, весь в потоках песка и пыли. Он рос, становился все выше и выше. И вот в нем разверзлась гигантская ищущая пасть – черная круглая дыра, края которой поблескивали в лунном свете.

Пасть тянулась к ним, к расселине, где прижались друг к другу Джессика и Пол. В ноздри им ударил запах корицы. На хрустальных зубах червя поблескивал лунный свет.

Громадный рот сновал из стороны в сторону.

Пол затаил дыхание.

Джессика, сжавшись в комок, не отводила глаз.

Лишь напряженная концентрация, практикуемая Бинэ Гессерит, помогла ей осилить первобытный ужас, подавить наследственный страх, угрожавший переполнить ее разум.

Пол чувствовал душевный подъем. Только что через временной барьер он попал в еще более незнакомое ему место. Впереди – тьма, внутренний взор не в состоянии что-либо различить в ней. Словно один шаг низвергнул его в колодец или, точнее, во впадину между двумя волнами времени, откуда будущее неразличимо. Ландшафт коренным образом изменился.

Но обступившая его тьма, неизведанность времени не пугали его, напротив, все чувства словно обострились. Он понял, что впитывает и зрением, и прочими чувствами знания об этой твари, что поднялась из песков, разыскивая его. Пасть ее была метров восемьдесят в диаметре. Изогнутые кристаллы зубов, словно крисы, поблескивали вокруг… дыхание извергало густой запах корицы… альдегидов… кислот…

Червь ударил головой в скалу над ними, затмив свет луны. Дождь мелких камней и песка осыпался на их узкое укрытие.

Пол толкнул мать глубже в расщелину.

Корица! Запах ее заполнял все вокруг.

«Что общего у червя со специей – с меланжем?» – спросил он себя. И он вспомнил, как Лайет-Кайнс проговорился о связи червя и специи.

Барррууум!

Сухой гром прокатился откуда-то справа.

И снова: барррууум!

Червь втянулся обратно в песок, на мгновение застыл, поблескивая в лунном свете зубами.

Тук! Тук! Тук! Тук!

«Новая колотушка!» – подумал Пол.

Она загрохотала справа.

Дрожь пробежала по телу червя. Он оседал все глубже и глубже в песок. Аркой высилась теперь над песком пасть, словно вход в тянущийся под дюнами туннель.

Зашипел песок.

Тварь заползла еще глубже, повернулась боком и отступила. Осыпающийся гребень потянулся обратно, в седловину между дюн.

Шагнув из трещины, Пол следил, как песчаная волна уползала в пустыню на зов другой колотушки.

Джессика последовала за ним, прислушиваясь.

Тук… тук… тук… тук.

Наконец звук прекратился.

Пол нащупал трубку в конденскостюме, выпил воды.

Джессика глядела на него, не в силах прийти в себя после пережитого ужаса.

– Он точно ушел? – прошептала она.

– Его позвали, – отвечал Пол. – Фримены.

Самообладание возвращалось к ней:

– Он так огромен!

– Поменьше того, что сожрал наш топтер.

– Ты уверен, что это были фримены?

– Они воспользовались колотушкой.

– Зачем им помогать нам?

– Может быть, они не помогали… просто позвали червя.

Ответ маячил на краю его сознания, но не шел на язык. Он чувствовал какую-то связь происходящего с телескопическими крючковатыми палками в ранце – с крюками делателя.

– Зачем им звать червя? – спросила Джессика.

Страх дыханием своим прикоснулся к его разуму, и он заставил себя отвернуться от матери, поглядеть вверх.

– Хорошо бы забраться туда еще до рассвета, – показал он. – Три шеста мы миновали, впереди еще несколько.

Она посмотрела по направлению его руки, заметила торчавшие в скале источенные ветром шесты и тень узкого карниза, загибавшегося к расщелине наверху.

– Ими отмечен путь на утес, – сказал Пол. Он забросил на плечи рюкзак, подошел к основанию карниза и начал подниматься.

Джессика передохнула, набираясь сил, потом последовала за ним.

Они карабкались вверх, следуя вехам, пока карниз не сузился в узкую полку, уходящую в темное ущелье.

Пол нагнулся вперед, чтобы заглянуть во тьму. Он чувствовал под ногами твердую скалу, но заставлял себя из осторожности медлить. В ущелье царила сплошная тьма. Она уходила вверх, к самым звездам. До ушей доносились вполне мирные, обычные звуки: тихий шелест песка, возня насекомых, топот убегающего зверька. Он проверил тьму перед собою ногой. Скала была покрыта песком. Медленно, дюйм за дюймом он обогнул угол, знаком поманил за собой мать. Ухватив ее за край одеяния, помог ей обойти выступ.

Оказавшись между двух стен в свете звезд, они огляделись. Мать казалась Полу смутной серой дымкой неподалеку.

– Если бы можно было рискнуть зажечь фонарь, – проговорил он.

– Помимо зрения есть и другие чувства, – отвечала она.

Скользнув ногой вперед, Пол перенес на нее вес, попробовал другой, встретил препятствие. Он поднял ногу, нащупал ступеньку, поднялся. Подавшись назад, он поймал руку матери и потянул ее за собой.

Еще ступенька.

– Скорее всего, лестница идет до самой вершины, – шепнул он.

«Невысокие ровные ступени, вне сомнения, дело рук человека», – решила Джессика.

Она следовала за Полом, нащупывая ступени. Скалы сужались, наконец, они почти коснулись ее плеч. Лестница закончилась небольшим ущельем около двадцати метров длиной, ровная подошва его выходила в узкую, залитую лунным светом котловину.

Ступив в нее, Пол шепнул:

– Что за дивное место!

Джессика, молча соглашаясь, смотрела из-за его плеча.

Несмотря на усталость, зуд от трубок и нософильтров, тесноту конденскостюма, несмотря на страх и жгучую потребность в отдыхе, красота этой котловины тронула ее душу, она остановилась в восхищении.

– Прямо сказочная страна, – прошептал Пол. Джессика кивнула.

Перед ними простиралась плантация пустынных растений – кустов, кактусов… В лунном свете трепетали листья. Кольцо скал темнело слева и серебрилось по правую руку.

– Дело рук фрименов, – сказал Пол.

– Чтобы столько растений выжило здесь, требуется много людей, – согласилась она и, сняв колпачок с трубки кармана-уловителя, втянула в себя воду. Теплая, пресная влага смочила горло. Она отметила, как несколько глотков сразу освежили ее. Когда она надевала колпачок обратно, под ним хрустнул песок.

Что-то шевельнулось, обратив на себя внимание Пола, справа внизу, на дне котловины под ними. Сквозь заросли кустов и травы открывался клинышек каменистой песчаной почвы, а на нем – прыг-скок, прыг, перепрыг – копошились крошечные зверьки.

– Мыши! – шепнул он.

Прыг-скок-скок! Они то исчезали в тени, то появлялись вновь.

Мелькнула безмолвная тень… раздался отчаянный писк, захлопали крылья – и серым призраком крупная птица взлетела, сжимая в когтях темный комочек.

«Очень полезное напоминание», – подумала Джессика.

Пол вглядывался в открывшуюся котловину. Вздохнул, почувствовал сочащийся во тьме густой острый запах шалфея. «Пернатый хищник показал нам еще один путь из пустыни», – подумал он. Во впадине внизу наступила такая тишь, что казалось, можно услышать, как белая луна молоком обливает стоящие на страже сагуаро и акарсо. Тихий плеск лучей звучал здесь музыкой, первозданной гармонией Вселенной.

– Надо поискать место, где удобнее поставить палатку, – сказал он. – Завтра можем попытаться отыскать фриме…

– Незваные гости обычно жалеют о встрече с фрименами!

Тишину разрубил тяжелый мужской голос, донесшийся откуда-то сверху и справа.

– Пожалуйста, не бегите, чужаки, – продолжил голос, едва Пол пошевелился, чтобы укрыться в проходе. – Не расходуйте влагу ваших тел понапрасну.

«Им нужна влага нашей плоти», – подумала Джессика. Мышцы ее, забыв усталость, не выдавая перемены ни единым движением, обрели боевую готовность. Она с точностью определила положение говорившего и подумала: «Каковы! Даже я не услышала, как они подошли!» И тут же поняла, что шаги обладателя этого голоса оказались неслышными потому, что звуки их были естественны для пустыни.

От гребня слева донесся иной голос:

– Побыстрее, Стил. Забирай их воду – и пошли. До рассвета осталось недолго.

Менее подготовленный к опасностям, чем мать, Пол покраснел, вспомнив, что, пусть на мгновение, попытался бежать, что опять запаниковал, невзирая на все обучение. Он заставил себя припомнить правило Бинэ Гессерит: расслабиться, затем перейти в псевдорасслабление, а потом – вспышка, взрыв, удар в нужном направлении.

И все-таки он чувствовал страх. Было темное время, слепое… такого будущего он не видел: вокруг лихие фримены, которым нужна лишь вода двух не прикрытых щитами тел.

Религиозная традиция фрименов явилась основой того, что мы называем отныне «Опорой Вселенной»: ее Квизара Тафвид теперь среди нас со всеми законами, доказательствами и пророчествами. Они приводят с собой мистическое озарение Арракиса, для глубинной красоты которого характерна трогательная старинная музыка, несущая на себе печать нового пробуждения. Кто из нас не слышал «Гимн сердца», кто не был глубоко растроган им?

Человек выполз на гребень дюны – крошечная песчинка под утренним солнцем. От его джуббы остались только рваные лохмотья, сквозь прорехи виднелась кожа. Капюшон от плаща оторвали, но человек ухитрился соорудить себе тюрбан из подола. Из-под повязки свисали соломенного цвета пряди волос, торчала редкая бороденка и густые брови. Под абсолютно синими глазами чернели глубокие тени. Свалявшиеся волосы на бороде и усах отмечали место, где обычно торчала трубка конденскостюма.

Человек перегнулся через гребень, протянул руки вниз, на осыпь. На его руках, ногах и спине выступала кровь. Желто-серый песок лип к ранам. Он медленно оперся на руки и, покачиваясь, встал. И в этом неуклюжем движении еще заметны были следы былой отточенности.

– Я и есть Лайет-Кайнс, – обратился он к пустынному горизонту хриплым голосом – слабой карикатурой на былую его силу. – Я планетолог Его Императорского Величества, – уже прошептал он, – эколог планеты Арракис. Я – хранитель этой земли.

Он пошатнулся и боком повалился на хрупкую корочку с наветренной стороны дюны. Руки его слабо зарылись в песок.

«Я – хранитель этой земли», – подумал он.

Он понимал, что его лихорадит, что надо спрятаться в песок, найти в нем слой попрохладнее и укрыться в нем. Но он уже чувствовал сладковатое зловоние эфиров, выделявшихся из предспециевого пузыря, зреющего внизу, под песками. Такие места опасны. Он знал это получше, чем иной из фрименов. Раз предспециевая масса запахла, значит, давление газов в глубинной полости вот-вот вызовет взрыв. Отсюда следует убираться.

Руки его слабо скребли песчаную поверхность, ум пронзила четкая, ясная мысль: «Реальное богатство планеты заключается в ее ландшафте, в том, как мы используем этот основной источник цивилизации в агрикультуре».

И он подумал, как странно, что мозг, настолько привыкший к своей тропе, так и не может сойти с нее. Солдаты барона бросили его в песках, без воды и конденскостюма… кому-то приятно было думать, что он умрет именно так, погубленный собственной планетой или же в пасти песчаного червя.

«Харконненам всегда было сложно убивать фрименов, – подумал он. – Мы умираем медленно. Я уже должен был умереть… Я скоро умру… но я не могу перестать быть экологом».

– Высочайшим достижением экологии является постижение последствий.

Голос взволновал его, он узнал знакомые интонации… но владелец голоса был мертв. Это был голос отца, работавшего здесь планетологом до него, – давно уже мертвого, погибшего при обвале пещеры у котловины Пластыря.

– Ну что, попал в переделку, сын? – спросил отец. – Надо было заранее представлять последствия, когда взялся помогать ребенку герцога.

«Брежу», – подумал Кайнс.

Казалось, голос доносится справа, Кайнс ободрал лицо о песок, поворачивая голову в ту сторону, – ничего, только изогнутый склон дюны, над которым под испепеляющим солнцем пляшут демоны жары.

– Чем жизнеспособнее система, тем больше в ней ниш для жизни, – произнес отец на этот раз слева, откуда-то из-за спины.

«Чего это он ходит вокруг? – спросил себя Кайнс. – Не хочет, чтобы я увидел его?»

– Жизнь повышает способность системы к поддержанию жизни, – сказал отец, – жизнь делает доступнее необходимую пищу. Она связывает в системе больше энергии с помощью игры громадного количества химических взаимодействий между организмами.

«Что он все поет об одном и том же? – спросил себя Кайнс. – Все это я знал еще в десять лет».

Пустынные коршуны, могильщики, как и большинство животных этой земли, закружили над ним. Кайнс увидел, как по руке пробежала тень, и заставил себя приподнять голову повыше. Неясными пятнами, словно хлопья сажи на серебристо-синем небе, мелькали птицы.

– Мы должны уметь обобщать, – проговорил отец. – Проблему планетарного масштаба не набросаешь волосяными линиями. Планетология – это искусство подгонки по фигуре.

«Он намекает мне, – удивленно подумал Кайнс, – что я не заметил какого-нибудь из последствий».

Он вновь прижался щекой к раскаленному песку… К запаху предспециевой массы примешивался запах горячих камней. Из остатков логики в голове сложилась мысль: «Надо мной кружат могильщики. Быть может, кто-нибудь из фрименов увидит их и придет посмотреть».

– Для истинного планетолога самым важным инструментом являются люди, – сказал отец. – Их следует обучать экологической грамоте, поэтому я и изобрел эту совершенно новую форму экологических знаков.

«Он повторяет все, что говорил мне в детстве», – думал Кайнс.

Он стал мерзнуть, но остатки логики твердили: «Солнце над головой. На тебе нет конденскостюма, тебе жарко, солнце выпаривает влагу из твоего тела».

Его пальцы бессильно скребли песок.

«Не оставили мне и конденскостюма…»

– Наличие влаги в воздухе предотвращает слишком быстрое испарение из тела, – сказал отец.

«Ну что он все повторяет банальности?» – думал Кайнс.

Он попытался представить себе влажный воздух… Траву, покрывшую дюны, длинный канат, несущий воду через пустыню, деревья, склоняющиеся над ним. Открытой воды он никогда и не видел, разве что на иллюстрациях в книгах. Открытая вода… для полива… Для орошения одного гектара земли в период роста требуется пять тысяч кубических метров воды.

– Нашей первой целью на Арракисе, – сказал отец, – является создание травяных участков из мутировавших стойких трав. Когда травяные поля свяжут влагу, можно будет перейти к высадке лесов на холмах, а затем появится несколько открытых водоемов, сперва небольших, цепочками по преобладающему направлению ветра, а позади них – ветровые ловушки, они заберут ту влагу, которую украдет ветер. Мы должны создать вместо сирокко влажные ветры, но от ветровых ловушек нам никогда не уйти.

«Эти вечные лекции, – подумал Кайнс. – Почему он все никак не заткнется? Или не видит, что я умираю?»

– И ты умрешь, – наставительным тоном сказал отец, – если не уберешься с того пузыря, что зреет как раз под тобою. Ты это и сам прекрасно знаешь, раз обоняешь предспециевые газы. Малые делатели начинают терять воду, выделять ее в реагирующую массу.

Мысль, что под ним вода, сводила с ума. Он представил себе ее – под слоем пористых скал, надежно закупоренную кожистыми полурастениями – малыми делателями, и тонкие трещины, по которым прохладнейшая жидкость, восхитительная вода вливалась в…

…предспециевую массу!

Он вдохнул терпкий сладковатый запах. Он стал гуще, чем был.

Кайнс заставил себя встать на колени, услыхав над собой крики птиц, хлопанье крыльев.

«Вокруг специевая пустыня, – думал он, – вокруг даже днем должны быть фримены. Конечно же, они видят птиц и должны заинтересоваться».

– Движение в ландшафте необходимо для животной формы жизни, – сообщил было примолкший отец. – Мы должны использовать человека в качестве конструктивной экологической силы, он должен вводить адаптированные формы земной жизни. Тут – растение, там – животное, а здесь – человек, чтобы преобразить водяной цикл, создать новый тип ландшафта.

– Заткнись! – прохрипел Кайнс.

– Именно линии движения дали нам впервые ключ к связи между червем и специей, – сказал отец.

«Червь, – подумал Кайнс, ощущая прилив надежды. – Делатель точно придет, когда пузырь прорвется. Но у меня нет крюков… как влезть на большого делателя без них?»

Разочарование лишило его последних остатков сил. Вода так близко, всего в сотне метров под ним! И червь обязательно появится, только нечем удержать его на поверхности и управлять им.

Кайнс повалился на песок, в продавленную им же самим яму. Горячий песок где-то далеко-далеко жег его левую щеку…

– Среда Арракиса обусловлена эволюцией местных жизненных форм, – заговорил вновь отец. – Не странно ли, что почти никто не отрывался от специи, чтобы заметить: на планете существует почти идеальный баланс кислорода, азота и углекислоты, и это без крупных участков растительности. Надо проследить энергетику планеты… безжалостный процесс, но тем не менее это процесс. В нем оказался разрыв? Его не может быть – значит, его занимает нечто. Наука и создается из множества фактов, которые кажутся очевидными, когда их объяснили. Я был уверен в существовании малого делателя – в глубине под песками, – задолго до того, как впервые увидел его.

– Пожалуйста, отец, прекрати эту лекцию, – шепнул Кайнс.

Рядом с его простертой рукой на песок опустился коршун. Кайнс видел, как он сложил крылья, боком глянул на него. Из последних сил он хрипло застонал… Птица отпрыгнула на два шага, но не отвела от него холодного взгляда.

– До сих пор люди и плоды их трудов словно болезнь поражали кожу любой планеты, – продолжил отец. – Природа компенсирует хворь – или ослабляет, или изолирует ее – и запускает тогда систему в замкнутом виде.

Коршун опустил голову, расправил крылья и вновь сложил их. Все внимание его теперь было обращено к бессильной руке.

Кайнс понял, что сил у него не осталось уже и на хриплый шепот.

– Историческая система взаимного мародерства и вымогательства прекращается здесь, на Арракисе, – сказал отец. – Нельзя бесконечно красть, не учитывая потребности тех, кто придет после тебя. Физические свойства планеты вписаны в ее экономические и политические анналы. Записи эти перед нами, и наш курс очевиден.

«Неужели он так и не прекратит? – подумал Кайнс. – Лекции, лекции, лекции… вечные лекции».

Коршун на шажок подпрыгнул к простертой руке; наклонив голову, глянул одним глазом, потом другим на открытую плоть.

– Арракис – планета монокультуры, – объявил отец, – только одной. И ее урожай обеспечивает правящему классу существование, которое правящие классы вели всегда и всюду во все времена, оставляя крохи для прокорма человекообразной массы полурабов. И наше внимание привлечено к этим массам и крохам. Они гораздо более ценны, чем это предполагалось.

– Отец, я не слушаю тебя, – прошептал Кайнс, – уходи.

А потом снова подумал: «Мои фримены, конечно же, неподалеку, они не могут помочь, но птиц видят и придут, просто чтобы убедиться, нет ли здесь влаги».

– Народ Арракиса, труженики его, узнают, что цель наша в том, чтобы по здешней земле текли воды, – провозгласил отец. – Большинство их, конечно, будут лишь полумистически представлять, как мы собираемся этого добиться. Многие, не представляющие массовых ограничений, решат даже, что мы привезем сюда воду с какой-нибудь богатой ею планеты. Пусть они думают что угодно – это безразлично, пока они верят нам.

«Еще минута – я встану и скажу ему все, что о нем думаю, – решил Кайнс, – стоит и болтает вместо того, чтобы помочь».

Птица подскочила еще на шажок к оцепеневшей руке. Позади нее на пески опустились еще два коршуна.

– Религия и закон для масс должны быть едины, – сказал отец. – Акт неповиновения должен являться грехом и наказываться священством. Отсюда следует двойная выгода: объединение народа и усиление в нем повиновения и храбрости. Но полагаться мы должны не на храбрость отдельных личностей, а на храбрость населения в целом.

«Ну, куда же запропало это мое население, когда оно мне более всего необходимо?» – думал Кайнс. Собрав все силы, он чуть сдвинул ладонь, погрозив коршуну. Тот отскочил к товарищам, готовым взлететь в любую секунду.

– Наша эпоха получит ранг естественного феномена, – сказал отец. – Жизнь на планете – сложная ткань, сотканная из множества нитей. Изменения флоры и фауны в первую очередь будут определяться грубыми физическими силами, которыми мы манипулируем. Когда они установятся… впрочем, такие изменения сами станут управляющими факторами, и нам придется иметь дело и с ними. Имей в виду, кстати, что нам необходимо контролировать три процента поверхностной энергии… только три процента, чтобы система стала самовоспроизводящейся.

«Почему ты не помогаешь мне? – удивился Кайнс. – Вечно одно и то же: когда ты нужен, всегда тебя нет». Он хотел повернуть голову, глянуть на говорящего и взглядом заставить старика замолчать. Мускулы не повиновались ему.

Коршун шевельнулся. Он приблизился к ладони осторожными шажками, товарищи его наблюдали, якобы не выказывая интереса. Коршун остановился лишь в шаге от его ладони.

Глубочайшая ясность переполнила ум Кайнса. Он вдруг понял, что Арракис имеет возможность, которой отец так и не увидел. И варианты развития событий затопили его голову.

– Не может быть для твоего народа несчастья ужаснее, чем быть отданным в руки героя, – сказал отец.

«Просто читает мысли, – подумал Кайнс. – Ну и пусть… В мои ситчи уже разосланы предупреждения. Их-то ничто не остановит. Если сын герцога жив, его найдут и сохранят, как я и приказал. Женщиной, его матерью, они могут пренебречь, но мальчика сохранят».

Коршун подпрыгнул ближе, готовясь клюнуть в ладонь. Наклонив голову, вглядывался в распростертую на спине плоть. И вдруг вытянул шею и с криком взмыл вверх. Прочие последовали за ним.

«Они пришли! – подумал Кайнс. – Пришли мои фримены!»

И тут в песке глухо заурчало.

Этот звук знал каждый. Любой фримен мог отличить его от издаваемых червем звуков, от всех шумов пустыни. Где-то в глубине под ним предспециевая масса впитала достаточно воды и органики малых делателей и достигла критической стадии роста. Глубоко в песке образовался гигантский пузырь двуокиси углерода и устремился вверх, увлекая за собой вихрь пыли. Он вынесет наверх то, что формировалось в глуби, и утянет вниз все, лежащее на поверхности.

Коршуны кружили над ним, криками выражая разочарование. Они знали, что происходит. Как и любое рожденное в пустыне существо.

«А я рожден в пустыне, – думал Кайнс, – видишь меня, отец? Да, я рожден в пустыне».

Пузырь поднял его, лопнул, и он почувствовал, как пыльный вихрь охватывает его, затягивая в прохладную тьму, на мгновение ощущение прохлады и влаги принесли блаженство и облегчение. И пока родная планета убивала его, Кайнс успел подумать, что и отец, и другие ученые равно не правы: во Вселенной главенствуют ошибка и случай. С этим могли согласиться и коршуны.

Пророчества и предвидения… Как проверить их перед лицом не получивших объяснения фактов? Усомнись и подумай еще раз над следующим: насколько волна предвидения, как называл ее Муад'Диб, предсказывает грядущее, не лепит ли будущее пророк в соответствии с пророчеством? Видит ли пророк будущее?.. Или же на самом деле он просто видит в нем слабое место – дефект, щель, которую можно расширить, разбить словом или решением, как резчик алмазов разбивает драгоценный камень ударом резца?

«Забери их воду», – так крикнул этот мужчина. Пол подавил страх, глянул на мать. Обученным взором он отметил в ее мышцах напряженную готовность к бою, к молниеносному выпаду.

– Жаль, если нам придется тратить силы, чтобы справиться с вами, – сказал голос над ними.

«Это тот, кто заговорил первым, – подумала Джессика, – их по меньшей мере двое – один справа, другой – слева».

– Сигноро хробоса сукарес хин манже ла пчагавас дой ме камавас беслас леле пал хробос! – на всю котловину крикнул тот, что справа.

Для Пола это была тарабарщина, но благодаря обучению Бинэ Гессерит Джессика узнала язык. Чакобсский, один из древних охотничьих языков. Тот, что наверху, спрашивал, не этих ли чужеземцев они ищут.

Внезапно наступило молчание. Лишь обрамленный ободком лик второй луны – голубой, с отливом слоновой кости, – внимательно вглядывался в котловину.

На скалах вдруг зашуршали шаги – сверху и по бокам… Темными тенями двигались люди.

«Их целый отряд!» – внезапно понял Пол.

Высокий человек в запятнанном бурнусе появился перед Джессикой, прикрывающая рот полоса ткани была откинута в сторону, чтобы не мешать говорить… В боковом свете луны виднелась густая борода, а лицо и глаза тонули в тени капюшона.

– И кого же мы встретили, людей или джиннов? – спросил он.

Услыхав в его голосе усмешку, Джессика позволила себе каплю надежды. Этот голос привык командовать, тот самый голос, что обескуражил их, раздавшись в ночи.

– Похоже, люди, – сам себе ответил мужчина.

Джессика не видела – скорее ощущала внутренним зрением нож, запрятанный в складках его одеяния. И горько пожалела, что у них с Полом нет щитов.

– А говорить вы умеете? – спросил тот же голос.

В ответ Джессика вложила все королевское достоинство. Отвечать приходилось, но этот мужчина сказал еще слишком мало, чтобы можно было увериться в его культуре и слабостях.

– Кто окружил нас, словно разбойники в ночи? – требовательно спросила она.

Голова под капюшоном бурнуса вздрогнула, медленный поворот выдавал многое. Мужчина хорошо владел собой.

Пол скользнул прочь от матери, чтобы не создавать общую цель и увеличить поле деятельности для обоих.

Голова в капюшоне повернулась следом за Полом, в лунном свете блеснул клин лица. Джессика заметила острый нос и сверкающий глаз – темный-темный, без белка в нем, тяжелые брови, усы торчком.

– Похожий малец, – сказал тот. – Если вы бежите от Харконненов, быть может, вы найдете приют среди нас. Так как, малый?

Варианты промелькнули в голове Пола. Уловка? Или нет? Решать надо было немедленно.

– Зачем вам привечать беглецов? – жестко спросил он.

– Дитя, что думает и говорит как мужчина, – сказал высокий. – На твой вопрос, вали, я отвечу: мы не из тех, кто платит фай, водную дань, Харконненам. А потому я могу и приютить беглеца.

«Он понял, кто мы, – подумал Пол, – но в голосе этого человека кроется недосказанное».

– Я Стилгар, фримен, – сказал высокий, – это имя может развязать твой язык, парень?

«Знакомый голос», – думал Пол, вспоминая тот самый совет и появление этого человека, ищущего нож друга, убитого Харконненами.

– Я знаю тебя, Стилгар, – ответил Пол. – Я был вместе с отцом на совете, когда ты пришел за водой своего друга. Ты ушел оттуда с офицером моего отца, Дунканом Айдахо, вместо своего друга.

– А Айдахо бросил нас и вернулся к своему герцогу, – промолвил Стилгар.

Уловив разочарование в его тоне, Джессика приготовилась атаковать. Голос со скал позвал:

– Мы тратим время понапрасну, Стил.

– Это сын герцога, – сказал Стилгар, – именно тот, кого велел нам отыскать Лайет.

– Но… он ведь ребенок еще, Стил.

– Герцог был мужчиной, а этот парень воспользовался колотушкой, – сказал Стилгар, – и браво прошел путем Шай-Хулуда.

Джессика поняла, что о ней не ведется и речи. Приговор уже вынесен?

– У нас нет времени проверять, – запротестовал голос сверху.

– Но он может оказаться Лисан аль-Гаибом.

«Ждет предзнаменования!» – решила Джессика.

– А женщина? – сказал голос наверху. Джессика приготовилась. В этом голосе слышалась смерть.

– Да, женщина, – сказал Стилгар, – и ее вода.

– Ты знаешь закон, – отозвался голос из скал, – те, кто не умеет жить в пустыне…

– Тихо, – ответил Стилгар, – времена меняются.

– Так велел Лайет? – спросил голос.

– Ты сам слышал голос сайелаго, Джемис, – сказал Стилгар, – что ты так пристал ко мне?

А Джессика подумала: «Сайелаго!» Ключ к языку открывал простор пониманию. Это был язык Илма и Фикха, а слово «сайелаго» означало летучую мышь, маленькое летающее млекопитающее. «Голос сайелаго» значит, что они получили дистранс, – весть о них, приказ отыскать их с Полом.

– Но я напоминаю тебе о твоих обязанностях, друг Стилгар, – произнес голос сверху.

– Хранить силу племени – вот моя обязанность, – сказал Стилгар, – и единственная притом. И я не нуждаюсь в напоминаниях об этом. Этот мальчик-мужчина интересует меня. У него сытая плоть. Он воспитан на водах. Он жил вдалеке от отца-солнца. У него нет глаз Ибада. Но он говорит и поступает иначе, не как слабак с равнин. И его отец был таким. Как возможно это?

– Но мы не можем спорить с тобою всю ночь, – отозвался голос из скал, – если патруль…

– Успокойся, друг Джемис, своих слов я не буду тебе повторять.

Мужчина наверху промолчал, но Джессика слышала, как он спускался вниз, в котловину слева, перепрыгнув по пути расщелину.

– Голос сайелаго сообщил, что мы приобретем, если спасем вас обоих, – сказал Стилгар, – может быть, мальчик-мужчина силен, он еще может учиться, но что касается тебя, женщина… – Он поглядел на Джессику.

«Теперь я поняла и его голос, и суть, – подумала Джессика. Его можно было бы одолеть одним словом, но он сильный мужчина… свободный в своих поступках и непокоренный ценнее для нас. Посмотрим».

– Я мать мальчика, – отвечала Джессика, – и сила его, которая тебя восхищает, во многом результат моего обучения.

– Сила женщины может быть безгранична, – сказал Стилгар. – Такова она в Преподобной Матери. Ты – Преподобная Мать?

На мгновение Джессика отбросила в сторону предосторожность и ответила прямо:

– Нет.

– Ты знаешь обычаи пустыни?

– Нет, но многие считают мои знания драгоценными.

– Мы судим по собственным законам, – ответил Стилгар.

– Каждый человек имеет право на собственные суждения, – произнесла она.

– Хорошо, что ты понимаешь это, – сказал Стилгар. – У нас нет времени затевать здесь для тебя испытания, женщина. Ты понимаешь? Мы не хотим, чтобы твоя тень наводила потом на нас зло. Я возьму с собой мальчика-мужа, твоего сына, и он будет пользоваться моим покровительством, будет иметь убежище в племени. Но что касается тебя, женщина… здесь нет ничего личного. Просто правило, истисла, требует поступать в общих интересах. Достаточно понятно?

Пол сделал полшага вперед:

– О чем идет речь?

Стилгар окинул его взглядом, но все внимание его было уделено Джессике.

– Если ты от младенчества не воспитан в обычаях пустыни, то можешь погубить целое племя. Это закон, мы не можем позволять бесполезным…

Джессика словно бы в обмороке начала оседать на землю. Естественное движение для слабого инопланетянина. Но очевидное замедляет реакцию противника. Мгновение нужно, даже чтобы увидеть привычное в непривычном.

Заметив, что его правое плечо опустилось, рука потянулась в складки одеяния за оружием, она скользнула в сторону. Резкий поворот, взмах рук, кружение одежд – и вот она уже перед скалой, а мужчина беспомощно простерт перед ней.

При первом же движении матери Пол отступил на два шага. Едва она атаковала, он рванулся в тень. Путь ему преградил согнувшийся бородатый мужчина с ножом в руке. Пол взял его прямым резким выпадом в солнечное сплетение, отступил в сторону, повалил коротким ударом в основание черепа, не забыв подхватить выпавшее из руки оружие.

Потом Пол исчез в тени. Карабкаясь вверх, он вложил оружие в кушак. Он сразу узнал его, несмотря на странную форму, – метательное оружие. Этот факт говорил об отсутствии щитов.

«Теперь все внимание их будет обращено на Стилгара и мать. Она справится с ним. А я должен взобраться в удобное место, откуда можно будет угрожать им, и дать ей возможность скрыться».

Внизу, в котловине, резко зазвякали пружины, вокруг Пола засвистели метательные снаряды. Один из них задел его одеяние. Прижавшись к скале, он обогнул уступ, втиснулся в узкую трещину и полез вверх медленно, дюйм за дюймом – спина к одному краю расщелины, ноги – к другому, – так тихо, как умел.

Рев Стилгара отозвался в его ушах:

– Назад, пустоголовые блохи! Она сломает мне шею, если вы подойдете ближе.

Из котловины донесся голос:

– Но мальчишка сбежал, Стил, что нам де…

– Конечно, он убрался, пескомозглые… ух-х! Полегче, женщина.

– Прикажи, чтобы они перестали преследовать моего сына, – сказала Джессика.

– Они уже прекратили. Он убрался, как ты и задумывала. Великие боги под нами! Почему ты сразу не сказала, что ты колдунья и воин?

– Пусть твои люди отойдут, – сказала Джессика, – назад во впадину, где их будет видно… и пожалуйста, поверь, что я и так знаю, сколько вас здесь.

А сама подумала: «Очень опасный момент, но если он настолько проницателен, как представляется мне, у нас будет шанс».

Пол продвинулся чуть вверх, нащупал узкий карниз, на котором он мог бы отдохнуть и с которого была видна вся котловина.

– А если я откажусь? Как ты мо… ух-х-х! – Снова послышался голос Стилгара. – Пусть будет по-твоему, женщина. Мы не желаем тебе зла. Великие боги! Если ты можешь сделать такое с сильнейшим из нас, ты будешь для нас в десять раз дороже всей своей воды.

«А теперь проверка разума», – подумала Джессика и спросила:

– Ты ищешь Лисан аль-Гаиба?

– Вы можете оказаться теми, о ком говорит легенда, – сказал он. – Но поверю я в это, когда все будет проверено. Сейчас я знаю лишь, что вы заявились сюда со своим глупым герцогом… Эйи-и-и! Женщина, я не боюсь смерти. Он был отважен и благороден, но с его стороны было глупостью соваться под кулак Харконненов!

Тишина.

Наконец Джессика сказала:

– У него не было выбора, но не будем спорить об этом. А сейчас прикажи твоему человеку перестать целить в меня из-за того куста, или я избавлю Вселенную от тебя, а потом позабочусь о нем.

– Эй, там! – заревел Стилгар. – Слышали, что она говорит?

– Но Стил…

– Делайте, как приказала она, вы, помет ящерицы, червелицые и пескомозглые тупицы! Делайте, иначе я помогу ей расправиться с вами! Разве не видите – этой женщине нет цены?

Человек поднялся из-за куста, опустил оружие.

– Он повиновался, – сказал Стилгар.

– А теперь, – сказала Джессика, – объясни всем в этой котловине, чего ты ждешь от меня. Я не хочу, чтобы какой-нибудь юный сорвиголова наделал дурацких ошибок.

– Когда мы приходим в деревни и города, мы вынуждены скрывать свое происхождение, прятаться среди людей котловин и грабенов, – сказал Стилгар. – Мы приходим туда без оружия, ведь крис священен. Но эта женщина владеет колдовским искусством боя. О таком мы только слыхали, и многие не верили, но как можно не верить тому, что видишь собственными глазами! Она справилась с вооруженным фрименом, подобное оружие не откроет никакой обыск.

Слова Стилгара попали в цель, и в котловине зашевелились.

– А если я соглашусь обучать вас… колдовскому бою?

– Мое покровительство и тебе и сыну.

– Как могу я увериться в твоих словах?

В голосе Стилгара убежденность сменилась легкой горечью:

– У нас здесь, женщина, нет бумаги для контрактов. И мы не даем вечером обещаний, которые собираемся забыть до рассвета. Мужчина сказал «да» – вот и контракт. Как предводитель своих людей я даю тебе слово. Учи нас колдовскому бою – и тебе обеспечена безопасность среди нас, пока пожелаешь. И твоя вода смешается с нашей водой.

– Ты говоришь от лица всех фрименов? – спросила Джессика.

– Со временем, может быть. Но только мой брат, Лайет, говорит от лица всех фрименов. Здесь я гарантирую сохранение вашей тайны. Мои люди не станут говорить о вас в других ситчах. Харконнены вернулись на Дюну со многими силами… ваш герцог мертв. О вас говорят, что вы оба погибли в матери-буре. Охотник перестанет разыскивать мертвую дичь.

«Он обещает безопасность, – подумала Джессика. – Но у них неплохая связь, и если послать сообщение…»

– Думаю, за наши головы назначена награда, – сказала она.

Стилгар молчал, и она почти видела эти мысли в его голове, ощущая движения мускулов под своими руками. Наконец он проговорил:

– Я дал тебе слово от лица своего племени. Теперь мои люди знают цену тебе. А что могут посулить нам Харконнены? Свободу? Ха! Нет, ты – таква, которая для нас дороже всей специи в сундуках Харконненов.

– Значит, я научу вас моему умению биться! – произнесла Джессика, чувствуя ритуальную напряженность собственных слов.

– Теперь ты отпустишь меня?

– Да будет так, – отвечала Джессика, выпустив его из захвата, поднявшись перед замершим в котловине отрядом. «Вот испытание машад, – подумала она, – но если я умру, Пол будет знать о них правду».

В наступившем ждущем молчании Пол чуть нагнулся вперед, чтобы лучше видеть мать. Шевельнувшись, он услышал вдруг чье-то дыхание, увидел вверху, в расселине, смутный силуэт.

Из котловины прогремел голос Стилгара:

– Эй, наверху, перестаньте охотиться за мальчишкой. Он спускается.

Из тьмы над Полом раздался голос мальчика или девочки:

– Но, Стил, он не может быть далеко от…

– Я сказал, оставь его, Чани! Оставь, дочь ящерицы!

Над головой Пола возмущенный голос тихо прошептал:

– Назвать меня дочерью ящерицы!

Но тень исчезла. Пол теперь вновь наблюдал в котловине за движениями смутной тени Стилгара возле матери.

– Идите, все! – позвал Стилгар. Он обернулся к Джессике: – А теперь я спрошу, как мы удостоверимся в том, что ты собираешься выполнять свою половину сделки? Ты привыкла иметь дело с бумагами и пустыми контрактами, и подобные…

– Мы, Бинэ Гессерит, так же, как и вы, верны своему слову.

После недолгого молчания раздался многоголосый шепот: ведьма-гессеритка. Достав отобранное оружие из мешка, Пол прицелился в темную фигуру Стилгара. Но и он сам, и все остальные недвижно глядели на Джессику.

– Прямо как в легенде, – сказал кто-то.

– Говорили, что Шадут Мейпс именно это и сообщала о вас, – сказал Стилгар, – но такие важные вести надлежит проверять. Если ты и есть Дочь Гессера из легенды, и сын твой поведет нас в рай… – Он пожал плечами.

Джессика вздохнула, подумав: «Значит, Миссионария Протектива успела разместить клапаны религиозной безопасности повсюду в этой адской дыре. Ах, ну… это полезно и для того и предназначено».

Она ответила:

– Провидица, принесшая вам легенду, сделала это, связанная карамой и иджазом, чудом и открытостью для пророчества… это мне известно. Вам нужен знак?

Ноздри Стилгара расширились.

– Сейчас не время для слов обряда, – прошептал он.

Джессика припомнила карту, которую ей показывал Кайнс, когда они намечали пути для бегства при необходимости. Казалось, это было настолько давно… Там было название «ситч Табр», а возле него подпись – «Стилгар».

– Продолжим, когда придем в ситч Табр, – сказала она.

Эти слова потрясли его, и Джессика подумала: «Если бы он только знал, какие фокусы мы используем! Она хорошо поработала здесь, сестра из Миссионарии Протективы. Фримены великолепно подготовлены к тому, чтобы поверить в нас».

– Пора идти. – Стилгар неловко пошевелился. Она кивнула, давая ему понять, что в путь они тронутся лишь с ее разрешения.

Он посмотрел на утес, почти на тот карниз, где прятался Пол.

– Эй, парень, можешь слезать! – Переводя взгляд на Джессику, он извиняющимся тоном проговорил: – Твой сын поднял такой шум, пока лез, ему следует еще многому научиться, чтобы не ввергнуть нас в беду, но он еще молод.

– Вне сомнения, мы можем многому научиться друг у друга, – ответила Джессика, – кстати, посмотри, что там с твоим приятелем, мой неуклюжий сын грубо обошелся с ним, отбирая оружие.

Стилгар повернулся, так что вздернулся капюшон:

– Где он?

– Там, за кустами, – показала она.

Стилгар окликнул двоих:

– Посмотрите. – Оглядел стоящих. – Не хватает Джемиса. – Он повернулся к Джессике: – И твой сын обучен колдовскому бою?

– И заметь, что он даже не шевельнулся, когда ты приказал, – произнесла Джессика.

Посланные Стилгаром двое вернулись, поддерживая третьего, спотыкавшегося и задыхавшегося. Стилгар мельком глянул на них, вновь повернулся к Джессике.

– Сын будет слушать только тебя? Хорошо. Знает и дисциплину.

– Пол, теперь можно спускаться, – сказала Джессика.

Пол выступил из скрывавшей его расселины на лунный свет, спрятал отобранное оружие в нагрудную сумку. Он повернулся, и навстречу ему от скал отделился другой силуэт.

В лунном свете, рассеянном серыми скалами, перед Полом предстала тоненькая фигурка, под капюшоном смутно проступило лицо, а из складок одеяния выглядывало дуло нацеленного на Пола оружия.

– Я Чани, дочь Лайета. – Искрящийся голос, полный смеха. – Я не разрешала тебе нападать на моих спутников.

Пол сглотнул. Фигурка перед ним выступила на свет, и он увидел лицо эльфа с темными озерами глаз. Это лицо тысячу раз видел он в своих снах, когда пробуждалось предзнание. Потрясенный Пол умолк. Он вспомнил собственную браваду, гнев, с которым когда-то описывал Преподобной Матери Гайе Елене Мохайем это лицо: «Я еще встречу эту девушку».

И вот она перед ним, но такой встречи он никогда не видел.

– Ты шумел, как разгневанный Шай-Хулуд, – сказала она, – и поднимался сюда самым трудным путем. Следуй за мной, я покажу тебе путь полегче.

Оступаясь, он выбрался из расщелины, следуя за ее развевающимся одеянием. Она спускалась, словно газель, легко пробирающаяся по скалам. Кровь бросилась Полу в лицо, он был рад, что никто его не видит.

Эта девушка! Словно прикосновение судьбы! Его тело охватила волна радости, поглотившая все чувства.

На дне котловины их окружили фримены.

Джессика сухо улыбнулась Полу, но обратилась к Стилгару:

– Нам есть чему поучить друг друга. Надеюсь, и ты, и твои люди не будут сердиться на нас за этот бой. Он казался… необходимым. Ты собирался… сделать ошибку.

– Удержать от ошибки – это райский дар, – сказал Стилгар, тронув свои губы левой рукой, другой он достал из сумки Пола добытое оружие и перебросил его спутнику. – У тебя будет свой пистолет-маула, парень, когда ты заслужишь его.

Пол было хотел заговорить, но не решился, вспоминая урок матери: «Начало – сколь деликатна эта пора!»

– Необходимое оружие у моего сына есть, – ответила за него Джессика и поглядела на Стилгара, взглядом напоминая, как достался сыну пистолет.

Стилгар посмотрел на побежденного Полом. Он стоял в стороне и тяжело дышал, опустив голову.

– Ты – трудная женщина, – проговорил Стилгар, протянув правую руку спутнику, он прищелкнул пальцами. – Крушти бакка те.

«Опять чакобсский», – поняла Джессика.

Спутник передал ему два квадратных куска газовой ткани. Пропустив их сквозь пальцы, Стилгар завязал один на шее Джессики, под капюшоном. Другой точно так же повязал на шее Пола.

– Теперь на тебе платок-бакка, – сказал он, – если ты отобьешься от нас, по нему поймут, что ты из ситча Стилгара. А об оружии поговорим позже.

Он двинулся среди людей, оглядывая их, ранец Пола с фримплектом он передал кому-то нести.

«Бакка, – думала Джессика, узнавая религиозный термин, – бакка – плакальщица. – Она поняла, платок этот – знак племени. – Почему же их объединяет плач?»

Чани прикоснулась к руке Пола:

– Пойдем, ребенок-мужчина.

Спрятав гнев, Пол ответил:

– Меня зовут Пол, и хорошо, если ты…

– Мы еще дадим тебе имя, мужчина, – сказал Стилгар, – во время михны, в испытании акль.

«Испытание разума», – перевела Джессика. Следовало немедленно доказать им зрелость Пола, и она громко отчеканила:

– Мой сын уже прошел испытание гом джаббаром.

В наступившей тишине Джессика поняла, что поразила их в самое сердце.

– Да, многого мы еще не знаем друг о друге, – сказал Стилгар. – Но мы опаздываем. День и солнце не должны застать нас на равнине. – Он подошел к фримену, побежденному Полом, и спросил: – Джемис, идти можешь?

Тот пробурчал:

– Вот неожиданность, чтобы такой мальчишка… Просто случайность. Я могу идти.

– Это не случай, пойми, – отвечал Стилгар. – Будешь помогать Чани оберегать парня. Я беру под опеку их обоих.

Джессика поглядела на Джемиса. Судя по голосу, это он спорил со Стилгаром там, в скалах. И его слова грозили им смертью. Теперь Стилгар считал необходимым подтвердить свой приказ.

Испытующе осмотрев своих людей, Стилгар рукой поманил к себе двоих:

– Ларус и Фарух, пойдете последними. Приглядите, чтобы следов не осталось. Предосторожность не лишняя, ведь с нами теперь двое необученных. Пойдем цепочкой с фланговыми… в путь. В пещеру Хребтов нам нужно поспеть до рассвета.

Джессика шагала возле Стилгара, пересчитав идущих по головам. Фрименов было сорок, вместе с ней и Полом стало сорок два. Она подумала: «Выучка воинского отряда, даже у девушки… Чани».

Пол занял место в цепочке за спиной Чани. Он позабыл уже ту неловкость, которую почувствовал, когда девушка захватила его врасплох. Ему все вспоминались слова матери: «Мой сын испытан гом джаббаром!» Рука не забыла еще давнюю боль.

– Смотри, куда идешь, – прошипела Чани. – Вот заденешь куст – и на ветках, на листьях останется нитка и выдаст нас.

Пол, сглотнув, кивнул.

Джессика прислушалась к шуму шагов – свои она слышала, поступь Пола тоже – и дивилась бесшумной поступи фрименов. Сорок человек беззвучно пересекали котловину… словно призрачные фелюги, одеяния их парусами реяли во мраке. Путь их лежал в ситч Табр… ситч Стилгара.

Она задумалась о самом этом слове – «ситч». Слово из древнего охотничьего языка, чакобсское, прошедшее без изменения бессчетные столетия. Ситч – «место сбора во время опасности».

Глубокие ассоциации, связанные с самим словом и со всем языком, только начинали доходить до нее теперь, когда опасность была позади.

– Хорошо пошли, – сказал Стилгар. – Милостью Шай-Хулуда мы достигнем пещеры Хребтов еще до рассвета.

Джессика кивнула, сберегая силы. Она ощущала ужасную усталость, лишь силой воли сдерживая ее, и – она призналась себе – вдохновение. Этим людям нет цены – об этом говорило ей все увиденное, мельчайшие подробности его.

«Фримены, – думала она, – они же все воины, цивилизация бойцов. Бесценный дар судьбы для изгоя-герцога!»

Фрименам всегда в высшей степени было присуще то качество, которое древние называли «spannung-sbogen» – привычка, ощутив желание, не спешить с его удовлетворением.

К пещере Хребтов они подошли, едва засветлело. В котловину вела расщелина столь узкая, что временами приходилось протискиваться боком. В утренней мгле Джессика успела заметить, как Стилгар отрядил караул, охрана немедленно полезла по скале вверх.

Пол ступал, подняв голову, – муравей в разодранной шкуре планеты, не отрывавший глаз от серо-синего неба над головой.

Чани поторопила его, потянув за одеяние:

– Скорее, светает!

– А те люди, куда они полезли по утесам? – шепнул Пол.

– Первая дневная стража, – ответила она. – Поторапливайся же!

«Караул снаружи, – подумал Пол. – Мудрое решение. Но разве не разумнее подходить к пещере раздельно, небольшими группами? Меньше шансов потерять весь отряд. – Он задержался на этой мысли: – Такие думы – думы партизана…»

Он вспомнил, что этого-то и боялся отец: Дом Атрейдесов не должен стать партизанским.

– Скорее, – шепнула Чани.

Пол прибавил шагу, позади шелестели на ходу балахоны. Он припомнил слова сирата из крошечной О. К. Библии, подарка Юэ.

«Райские кущи по правую руку, жерло Ада – по левую, и Ангел Смерти гонится по пятам», – прозвучала в его голове цитата.

Они обогнули угол, проход расширился. Стилгар отступил в сторону, наблюдая, как скрывался в низком, уходящем в скалу коридоре его отряд.

– Живо! – прошипел он. – Если патруль застигнет нас, перебьют, словно кроликов в клетке.

Пригнув голову, Пол следом за Чани вступил в узкий коридор и очутился в пещере, освещенной сероватым светом, лившимся откуда-то сверху.

– Можешь выпрямиться, – сказала она.

Разогнув спину, Пол принялся рассматривать окружающее, широкое и глубокое пространство, невысоким куполом уходящее над головами вверх. В полутьме цепочка рассыпалась. Пол видел, как мать отошла в сторону, внимательно вглядываясь в собственных спутников. Как она отличалась от них, пусть на ней было точно такое же одеяние! В изящной фигуре угадывалась мощь.

– Найди себе уголок для отдыха и не путайся под ногами, дитя-мужчина, – произнесла Чани. – Вот еда. – Она протянула ему два обернутых в листья свертка. От них несло специей.

Стилгар подошел к Джессике сзади, крикнул стоявшим слева:

– Прикройте вход и позаботьтесь о водной дисциплине! – Он обернулся к другому фримену: – Лемил, принеси светошары. – Потом взял Джессику за руку. – Хочу кое-что показать тебе, таинственная женщина. – Он повел ее за собой, обогнув скалу, навстречу источнику света.

Перед Джессикой вдруг оказалось широкое отверстие, окно в котловину, простиравшуюся километров на десять-двенадцать. Ее обступали высокие скалы. Повсюду виднелись скудные заросли.

В этот момент из-за дальней гряды вынырнул край солнца, озарив бурый песок и скалы, разогнав предутреннюю дымку.

– Солнце Арракиса, – отметила она, – всегда словно выпрыгивает из-за горизонта.

«Ведь я хочу, чтобы оно не вставало, должно быть, потому, – подумала она, – что ночью безопасней, чем днем. – И ей вдруг захотелось увидеть радугу, здесь, в краях, никогда не знавших дождя. – Надо гнать такие желания, это слабость! Здесь я не могу позволить себе быть слабой».

Стилгар стиснул ее руку, показал в сторону котловины:

– Смотри туда! Перед тобою истинные друзья!

Поглядев в сторону, куда показывала его рука, она заметила движение. Со дна котловины уходили люди, поспешно прячась от солнечного света в тенях у дальней скалы. Чистый воздух позволял видеть их движения. Она извлекла из-под одеяния бинокль, сфокусировала масляные линзы на далеких фигурах… Поверх конденскостюмов мотыльками трепетали шарфы.

– Это дом, – сказал Стилгар, – мы придем туда ночью. – Пощипывая усы, он разглядывал котловину. – Мои люди задержались на работах. Значит, поблизости нет патрулей. Позже я просигналю им, чтобы подготовились.

– Твои люди дисциплинированны, – отозвалась Джессика. Она опустила бинокль, заметив, что Стилгар глядит на него.

– Они повинуются, ведь племя хочет жить, – сказал он. – Для этого мы выбираем предводителя, сильнейшего из нас, того, кто обеспечит и безопасность, и воду.

Он посмотрел ей в глаза.

Она выдержала этот взгляд, привычно отметив про себя обведенные темным глаза без белков, пыль на бороде и усах, трубку от нософильтров, уходящую в конденскостюм.

– Значит, своей победой я поставила под сомнение твое лидерство, Стилгар? – спросила она.

– Ты не вызывала меня на поединок, – ответил он.

– Но предводителя все должны уважать, – заметила она.

– Среди этих песчаных блох не найдется такого, с кем бы я не справился, – проговорил Стилгар. – Победив меня, ты победила всех нас. А сейчас они хотят научиться у тебя… тайным путям… А некоторым любопытно узнать, вызовешь ли ты меня.

Она взвесила последствия:

– То есть брошу ли тебе формальный вызов?

Он утвердительно кивнул:

– Я бы не советовал, за тобой они не пойдут. Ты не из рожденных в песках. Они видели это сегодня ночью.

– Практичный народ, – произнесла она.

– Именно. – Он глянул в сторону котловины. – Свои нужды мы знаем. Но не все будут столь глубокомысленны здесь, рядом с домом. Мы слишком долго проболтались, выплачивая вольным торговцам свою долю специи, которую мы собирали для проклятой Гильдии… Чтоб их лица навек почернели!

Не успев отвернуться от Стилгара, Джессика заглянула ему в глаза:

– Гильдия? Какое дело Гильдии до вашей специи?

– Повеление Лайета, – сказал Стилгар. – Нам известны причины, но выполнять его от этого не слаще. Мы платим Гильдии чудовищную дань специей, чтобы в нашем небе не болталось ни единого спутника, чтобы никакой шпион не мог подглядеть, что мы делаем на поверхности Арракиса.

Тщательно взвешивая услышанное, она припомнила, Пол называл ей в палатке именно эту причину.

– А что вы делаете на поверхности Арракиса, втайне от чужих глаз?

– Изменяем ее… пусть медленно, но верно приспосабливаем планету для жизни людей. Наше поколение не дождется хорошей жизни… и наши дети, и наши внуки, и внуки внуков… но такое время настанет! – Затуманившимся взглядом он окинул котловину. – Здесь будет и открытая вода, люди смогут свободно ходить без конденскостюмов.

«Об этом мечтал и Лайет-Кайнс», – подумала она и сказала:

– Подкуп – дело рискованное. Выплаты имеют обыкновение увеличиваться.

– Они растут, – согласился Стилгар, – но медленный путь надежнее.

Джессика повернулась, поглядела на котловину, пытаясь воображением угнаться за Стилгаром. Но увидела лишь горчичного цвета пятно на месте далеких скал и внезапное дрожание воздуха над ними.

– Ах-х, – произнес Стилгар.

Сперва ей показалось, что в воздухе завис патрульный топтер, но потом она поняла, что видит мираж, парящий в небе пустынный ландшафт. На заднем плане его колыхалась какая-то зелень, а впереди, по пескам, прямо по поверхности, полз длинный червь. На спине его она заметила группу фрименов в развевающихся одеяниях!

Мираж растаял.

– Конечно, ездить верхом легче, – произнес Стилгар, – но мы не можем пустить делателя в эту котловину. Поэтому ночью снова придется идти пешком.

«Делатель – так они называют червя», – подумала она.

До нее дошел глубинный смысл его слов. Он сказал, что фримены не могут пустить червя в котловину. Значит, она не ошиблась: на спине гигантского червя ехали фримены. С громадным усилием ей удалось скрыть потрясение.

– Надо возвращаться к остальным, – сказал Стилгар, – не то мои люди решат, что мы здесь любезничаем. Некоторые уже и так завидуют, что мои руки трогали твои прелести там, в котловине Туоно, когда мы боролись.

– Довольно об этом! – отрезала Джессика.

– Извини, – мягким голосом произнес Стилгар. – Мы не берем женщин против их воли… что касается тебя, – он передернул плечами, – то и это условие, разумеется, излишне.

– Все-таки запомни, что я была дамой герцога, – сказала она более спокойным тоном.

– Как хочешь, – ответил он. – Пора прикрыть это отверстие, чтобы люди могли отдохнуть от конденскостюмов. Сегодня им необходим отдых. Завтра семьи не дадут им передохнуть.

Воцарилось молчание.

Джессика глядела на солнце. В голосе Стилгара она услышала то, что и должна была услышать… невысказанное предложение большего, нежели просто покровительство. Ему нужна жена? Она поняла, что вполне могла бы привязаться к нему, быть с ним рядом. И никакой распри, борьбы за лидерство – просто союз мужчины и женщины.

Но что тогда станет с Полом? Кто знает, каковы здесь отношения родителей и детей? А ее еще нерожденная дочь, эмбрион, которому лишь несколько недель? Дочь покойного герцога. И она подумала об этом ребенке, растущем в ней, о причинах, побудивших ее понести. Она не обманывала себя, просто тогда она дрогнула, подчинилась глубочайшей потребности жизни перед лицом смерти: отыскать бессмертие в детях. Тяга живых существ к деторождению оказалась тогда сильнее.

Джессика поглядела на Стилгара, он, выжидая, смотрел на нее. Какая судьба ждет здесь ее дочь, если она родится в семье этого мужчины, спросила она у себя. «И еще мои потребности, образ жизни, который должна вести Дочь Гессера, не воспротивится ли он этому?»

Стилгар кашлянул, и оказалось, что некоторые из причин ее нерешительности он понимает.

– В предводителе важно то, что делает его вождем, – понимание обычаев его народа. Если ты обучишь меня своему искусству, быть может, настанет день, когда одному из нас придется сделать вызов, а другому принять. Я бы предпочел иной путь.

– Есть ли у нас выбор? – спросила она.

– Сайидина, – ответил он, – наша Преподобная Мать, стара.

Их Преподобная Мать!

Прежде чем она успела обдумать его слова, он произнес:

– Не думай, что я навязываюсь в мужья. Не хочу обидеть – ты прекрасна и желанна. Но если ты станешь одной из моих женщин, кое-кто из молодежи начнет думать, что я более озабочен удовольствиями плоти, нежели нуждами племени. Даже сейчас они подслушивают нас и следят за нами.

«Этот мужчина привык взвешивать решения, думать об их последствиях», – подумала она.

– А среди моих молодых парней есть и вступившие в буйный возраст, – сказал он. – С ними приходится обращаться помягче. Лучше не давать им причин для вызова. Иначе мне придется резать их и убивать. Ни один вожак не выберет этот путь, если может с честью уклониться от него. Предводитель делает из толпы народ – не один, конечно. Он поддерживает уровень индивидуальности. Когда личностей слишком мало – народ снова становится толпой.

Слова Стилгара, глубина мыслей, манера говорить, обращаясь и к ней, и к тем, кто втайне подслушивал, заставили ее изменить мнение об этом человеке.

«Какое глубокое ощущение собственного достоинства! – подумала она. – Где он учился этой внутренней уравновешенности?»

– Закон, по которому фримены выбирают своих вожаков, справедлив, – сказал Стилгар. – Но отсюда не следует, что люди всегда нуждаются именно в справедливости. Теперь более всего нам необходимо время для роста и процветания, чтобы наш народ умножался в числе и обширнее заселял пустыню.

«Кем были его предки? – подумала она. – Кто дал ему такое воспитание?»

И произнесла вслух:

– Стилгар, я недооценивала тебя.

– Я подозревал это, – согласился он.

– Мы оба явно недооценивали друг друга.

– Хотелось бы положить этому конец, – проговорил он. – Я бы хотел дружбы… и доверия. Я бы хотел взаимного уважения, которое возникает в сердце, не требуя всей сексуальной возни.

– Понимаю, – ответила она.

– Ты доверяешь мне?

– Я слышу искренность твоих слов.

– Среди нас принято, – произнес он, – особо чтить сайидин, если они не предводительствуют племенем. Они учат. Они вливают сюда высшую силу. – Он прикоснулся к груди.

«А теперь следует поразузнать о тайне Преподобных Матерей», – подумала она и сказала:

– Ты говорил о вашей Преподобной Матери, я слышала слова легенды и пророчеств…

– Да, они говорят, что ключи от счастья в руках Дочери Гессера и ее отпрыска.

– Ты веришь в то, что это я и есть?

Она следила за его лицом, припоминая: «Росток так легко погубить! Начало – время большой опасности».

– Мы еще не знаем этого, – ответил он.

Она кивнула, размышляя: «Он достойный человек. Ему известен знак, который я должна дать, но он не станет искушать судьбу, называя его».

Повернув голову, Джессика поглядела вниз, в котловину, на золотые, пурпурные тени, в дрожащую над ней пелену пыльного воздуха. Разум ее вдруг охватила кошачья осторожность. Она знала тайный язык Миссионарии Протективы, знала, как приспособить легенду, страх и надежду к своим текущим потребностям, но не торопилась… она чувствовала здесь руку случая, словно кто-то уже побывал среди фрименов и изменил привычные схемы Миссионарии.

Стилгар кашлянул.

Она ощутила его нетерпение, понимала, что близится день, что вокруг ждут, чтобы закупорить отверстие. Наступило время риска, и она поняла, чем нужно воспользоваться – одной из дар аль-хикман, школ перевода, которая даст ей…

– Адаб, – шепнула она.

Разум ее словно перевернулся: она ощутила знакомое сердцебиение. Во всей науке Бинэ Гессерит ничто более не сопровождалось подобным знаком. Только адаб, призывающая память, что накатывает сама по себе. Она подчинилась напору подступивших слов.

– Ибн Квиртайба, – сказала Джессика. – Там, где кончается пыль. – Она протянула вперед руку, и глаза Стилгара удивленно расширились. Вокруг зашуршали одежды. – Я вижу… фримена с книгой притч, – нараспев протянула она, – он читает ее во имя Аль-лята, солнца, которому не покорился и победил. Он читает в честь садху, испытания, и вот какие слова перед ним:

Задрожав, она уронила руку. Позади нее в темной пещере отозвалось многоголосье:

– И дело их рук – разрушено.

– Божий огонь да будет в твоем сердце, – сказала она, подумав: «Ну вот, теперь все в порядке».

– Пламя Господне вспыхнуло, – отозвались за спиною.

Она кивнула.

– И падут враги пред тобою, – сказала она.

– Би-ла кайфа, – ответили остальные.

Во внезапном молчании Стилгар склонился перед нею.

– Сайидина, – произнес он, – волей Шай-Хулуда ты, быть может, вступишь в себе на путь Преподобной Матери.

«Вступишь в себе, – подумала она, – странное выражение. – С горьким цинизмом она размышляла о том, что только что сделала. – Наша Миссионария Протектива всегда на высоте. В этой глуши молитвами самат нам уготовано убежище. А теперь… теперь мне придется играть роль Аулии, Божьего Друга… Стать сайидиной этих бродяг, которые настолько поверили утешительным байкам сестер, что даже называют свою верховную жрицу Преподобной Матерью».

В глубине пещеры, во тьме, Пол стоял рядом с Чани. Во рту его еще чувствовался вкус тех двух обернутых в листья тугих комков, которыми она угостила его: смесь птичьего мяса с зерном, сдобренная и склеенная меланжевой патокой. Взяв ее в рот, он понял, что никогда не приходилось ему принимать специю в подобном количестве, и испугался. Он-то знал, что сулило ему это вещество: подстегнутое специей сознание срывалось в пророческие видения.

– Би-ла кайфа, – прошептала Чани.

Он поглядел на нее, чувствуя благоговение, с которым фримены внимали матери. Только тот, которого звали Джемис, казалось, не слушал и держался в сторонке, скрестив на груди руки.

– Дуй якха хин манге, – шепнула Чани. – Дуй пунра хин манге. Два глаза есть у меня. Две ноги есть у меня.

И изумленным взором она поглядела на Пола. Он глубоко вздохнул, пытаясь утихомирить бушевавшую в груди бурю. Специевая эссенция подействовала, и слова матери воспринимались уже преломленными ею: голос Джессики вздымался и опадал, словно тень бушующего огня. И все время в голосе ее звучал этот проклятый цинизм – слишком хорошо он изучил ее… Но ничто не могло остановить это пламя, вспыхнувшее внутри него с первым кусочком пищи.

Ужасное предназначение!

Он чувствовал его, это сознание расы, и не мог никуда скрыться. Восприятие его обрело остроту и ясность, данные вливались в мозг, отсчитывавший с холодной точностью. Отдавшись этому потоку, он скользнул на пол, сел, прислонившись к скалистой стенке пещеры. Его уносило за пределы времени, откуда он мог рассматривать его, ощущать возможные судьбы, ветры будущего… ветры минувшего. Словно один глаз его был устремлен в прошлое, другой в будущее, еще один в настоящее; так, тремя глазами, он смотрел на ставшее пространством время.

Он опасался переусердствовать и потому попытался ограничиться лишь настоящим, ощущая в нем неясное отражение опыта, непрестанное отвердение мягкого «того, что есть» в окаменелое «было».

Охватывая настоящее, он впервые почувствовал тяжеловесную неизменность движения времени. Все его водовороты, приливы, отливы и пенящиеся гребни напоминали прибрежный прибой, обрушивающийся на скалы. Он по-новому взглянул на свое чувство предвидения, увидел причину «слепых зон», источники ошибки… увидел и убоялся.

«Предвидение, – понял он, – словно луч света, за пределами которого ничего не увидишь, он определяет точную меру… и, возможно, ошибку». Оказывается, и в его провидческих способностях крылось нечто вроде принципа неопределенности Гейзенберга: чтобы увидеть, нужно затратить энергию, а истратив энергию, изменишь увиденное.

И он увидел то, чему надлежало случиться в этой пещере, в ней, словно в котле, бурлили вероятности… малейший поступок его – мигнет ли он, поскользнется или не вовремя отвлечется на неуместное слово, – словно гигантский рычаг переворачивал Вселенную. А вдали бушевал кровавый пожар, но судьбы зависели от такого количества факторов, что даже самое незаметное его движение полностью изменяло грядущую череду и характер событий.

Волнами из горла пещеры выплескивались варианты будущего. И чаще всего тропа его жизни кончалась. Он видел собственный труп и алую кровь, вытекающую из оставленной ножом раны.

В год, на который пришлась смерть герцога Лето и в который мой отец, Падишах-Император, возвратил Арракис Харконненам, ему исполнилось семьдесят два года, хотя выглядел он не более чем на тридцать пять. Он редко появлялся на людях без мундира сардаукаров и черного шлема бурсега, на котором грозно замахивался лапой имперский лев. Этим он напоминал всем, в чем именно источник его власти. Впрочем, он не всегда бывал столь воинственно настроен, при желании он становился воплощением обаяния и прямоты. Но теперь, через много лет, я часто задумываюсь, была ли в его внутренней сути хотя бы одна черта, соответствующая внешности. Теперь я думаю, что он все время воевал один со всеми, чтобы не попасть за невидимую решетку.

Не забывайте: мой отец был Император, глава и продолжатель династии, чья история исчезла в глубине веков. Но мы отказали ему в праве на законного сына. Есть ли поражение ужаснее для наследного правителя? Моя мать подчинилась старшим сестрам, леди Джессика – нет! Кто из них угадал? История уже ответила на этот вопрос.

Джессика пробудилась; вокруг в пещере, в глубокой тьме, копошились фримены, до ноздрей доносился едкий запах конденскостюмов. Руководствуясь своим внутренним осязанием времени, она поняла, что снаружи скоро настанет ночь, но, отделенная от пустыни пластиковыми пологами, хранившими здесь влагу их тел, пещера тонула во тьме.

Она осознала, что позволила одолеть себя глубочайшему сну, принесшему полный отдых изнемогшему телу. Это значило, что подсознательно среди людей Стилгара она чувствовала себя в безопасности. Она повернулась в импровизированном гамаке, которым здесь служило ее верхнее одеяние, приспустила ноги на каменный пол пещеры, прямо в пустынные сапоги.

«Не забыть бы опустить их в лодыжках, чтобы конденскостюм хорошо прокачивался, – подумала она. – Снова приходится столько запоминать».

Во рту ее до сих пор оставался привкус от утренней трапезы – завернутого в лист комка птичьего мяса и зерна, склеенных меланжевой патокой, – в голову ей пришло, что здесь сутки перевернуты наоборот: ночь заполнена дневными делами, а время сна и отдыха – день.

Ночь сокроет, ночь безопасна.

Отцепив одеяние от вбитых в стенки скальной ниши колышков, она повертела его в руках, отыскала ворот и скользнула внутрь его.

«Как известить сестер Бинэ Гессерит? – задумалась она. – Они должны узнать о двух беглецах, укрывшихся в пустыне Арракиса».

В глубине пещеры вспыхнули светошары, зашевелились люди. Уже одетый Пол был среди них, откинутый назад капюшон открывал орлиный, свойственный Атрейдесам профиль.

«Перед сном он вел себя так странно! – подумала она. – Словно отсутствовал. Или восстал из мертвых и еще не вполне осознал это… остекленевшие глаза были полуприкрыты, он словно вглядывался в глубь своего существа». Она припомнила его предубеждение против обилия специи в пище: к ней привыкаешь.

«Возможны ли другие побочные эффекты от местной еды? – размышляла она. – Он говорил, что она усиливает его провидческие способности, но как странно… о том, что видел, он умолчал».

Справа из тени возник Стилгар, подошел к группе под светошарами. Она заметила, что он задумчиво теребит бороду, внимательно, с кошачьей осторожностью поглядывая по сторонам.

Внезапный страх пронзил Джессику, когда сбросивший сонное оцепенение разум подсказал – беда… в фигурах людей, окруживших Пола, чувствовалась напряженность… резкие движения, ритуальные позы.

– Они под моим покровительством! – загремел Стилгар.

Джессика увидела, кто стоял перед Стилгаром – Джемис! Он был разъярен – это чувствовалось по напряженным плечам.

«Джемис, тот фримен, которого Пол одолел!» – подумала она.

– Стилгар, ты знаешь законы, – резко произнес Джемис.

– Кто может сказать, что знает их лучше меня? – отвечал Стилгар, в голосе его она уловила успокаивающие нотки, он пытался уладить ссору.

– И я выбираю поединок, – буркнул Джемис. Торопливо перебежав пещеру, Джессика ухватила Стилгара за руку.

– В чем дело? – спросила она.

– Закон амталя, – проговорил Стилгар. – Джемис настаивает на собственном праве, он желает проверить, те ли вы, о ком говорится в легенде.

– Пусть вместо нее кто-нибудь бьется, – быстро сказал Джемис, – если ее воин победит, в легенде есть истина. Но я слышу, вокруг говорят, – он окинул взглядом обступившую их толпу, – говорят, что не воину из фрименов следует защищать эту женщину, раз ее сопровождает собственный поединщик.

«Он хочет вызвать Пола на поединок!» – подумала Джессика.

Она отпустила руку Стилгара, переместилась на полшага вперед.

– Я всегда защищаюсь сама, – сказала она, – зачем эти пустые…

– Не рассказывай нам больше о твоих обычаях! – отрезал Джемис. – Не желаю ничего слышать, пока не увижу больше, чем видел. Стилгар мог предупредить тебя утром. Вы там жались с ним, и теперь ты хочешь обманом заполучить себе убежище среди нас.

«Взять его я могу, – подумала Джессика, – только как бы такой поступок не противоречил легенде в их понимании». И снова она удивилась тому, как исказили учение Миссионарии Протективы на этой планете.

Стилгар поглядел на Джессику, тихо, но так, чтобы его услышали в толпе, произнес:

– Джемис недоволен, сайидина, ведь твой сын победил его и…

– Это было случайно! – заорал Джемис. – Они околдовали меня в котловине Туоно, и я докажу это!

– …и я тоже побеждал его, – спокойно продолжил Стилгар. – Этим вызовом на тахадди он метит и в меня. Слишком уж он любит насилие, этот Джемис, чтобы быть достойным вожаком. Гафла, смятение наполняет его мысли. Уста его говорят о законе, но сердце обращено к сарфе, уклонению от закона. Нет, хорошим предводителем он не будет. Я пожалел его тогда, ведь нрав Джемиса хорош для битвы, но когда кровожадность одолевает его, он становится опасным и для своих.

– Стилгар-р-р-р! – прорычал Джемис.

Джессика поняла, что Стилгар пытался отвлечь гнев Джемиса на себя, отвести угрозу от Пола.

Стилгар вновь повернулся лицом к Джемису, и в голосе его Джессика услышала умиротворяющие нотки:

– Джемис, но он же мальчишка, он…

– Ты сам называл его мужчиной, – сказал Джемис. – Его мать сказала, что он знаком уже и с гом джаббаром. Плоть его полна, воды в нем в избытке. Те, кто нес их ранец, говорят, что в нем булькали литровки воды! Литровки! А мы-то сосем испарину из карманов-уловителей, едва она проступит!

Стилгар строго поглядел на Джессику:

– Верно это? В вашем ранце есть вода?

– Да.

– Литровки?

– Да, две литровки.

– И как вы намеревались распорядиться этим богатством?

«Богатством?» – подумала она и тряхнула головой, почувствовав холодок в его голосе.

– Там, где я родилась, вода падает с неба и широкими реками бежит по земле, – сказала она, – там есть океаны такой ширины, что им не видно и края. Я пока плохо усвоила водную дисциплину. Мне еще не приходилось так ценить воду.

Вокруг нее послышались изумленные вздохи:

– Вода падает с небес… течет по земле.

– Известно ли тебе, что с нами случилось несчастье и некоторые потеряли воду из своих карманов-уловителей? Они окажутся в горькой беде прежде, чем мы вернемся в Табр к нынешнему утру.

– Откуда мне было знать? – Джессика тряхнула головой. – Раз они нуждаются, отдайте им эту воду из ранца.

– Для этого ли предназначалось такое богатство?

– Я берегла воду, чтобы сохранить жизнь, – ответила Джессика.

– Мы принимаем твое благословение, сайидина.

– Ты не подкупишь нас этой водой! – заревел Джемис. – И не пытайся больше ввести меня в ярость, Стилгар. Видел я, как ты из кожи лез. Хочешь, чтобы я вызвал тебя… чтобы ей не надо было подтверждать свои права.

Стилгар встал перед Джемисом.

– Так, значит, ты собираешься вызвать ребенка на поединок с собой, взрослым мужчиной? – ядовитым тихим голосом спросил он.

– На вызов должны ответить.

– Даже если он находится под моим покровительством?

– Я опираюсь на закон амталя, – сказал Джемис, – это мое право.

Стилгар кивнул:

– Имей в виду, если парень не зарежет тебя сам, ответишь перед моим ножом. И в этот раз я не стану удерживать его, как когда-то.

– Но вы не можете так поступить, – сказала Джессика, – ведь Пол…

– Не вмешивайся, сайидина, – сказал Стилгар. – Ох, ты можешь сейчас взять меня, и его, и любого среди нас… только не всех сразу. Что должно быть – будет, таков амталь.

Джессика умолкла, разглядывая в зеленоватом свете шаров эту дьявольскую жесткость, вдруг проступившую в его чертах. Переведя взгляд на Джемиса, она заметила углубленное выражение на его лице и подумала: «Это можно было предвидеть. Он из тех, кто думает. Из молчаливых, что преобразуют себя изнутри. Мне следовало бы догадаться».

– Если ты что-нибудь сделаешь с моим сыном, – сказала она, – тебе придется иметь дело со мной. Я вызываю тебя, а потом я разрежу тебя на части, по суставу.

– Мать, – Пол шагнул вперед, тронул ее за рукав, – быть может, если я объясню Джемису, как…

– «Объясню»! – фыркнул Джемис.

Поглядев на фримена, Пол умолк. Он не боялся боя. Его будущий противник был несколько неловок и в ночной схватке на песке моментально оказался поверженным. Но будущее кипело вокруг… он видел собственную смерть от ножа в этой пещере и забыть этого не мог. В том будущем, что ожидало его, возможностей уцелеть было так мало!

Стилгар сказал:

– Сайидина, теперь отойди и…

– Перестань звать ее сайидиной! – перебил его Джемис. – Право на это еще надо доказать. Да, она знает молитву! Ну и что? Ее знает каждый ребенок.

«Наговорил он достаточно, – подумала Джессика. – Ключ я подобрала и могу связать его одним словом. – Она заколебалась. – Всех же не свяжешь».

– Потом ты ответишь мне, – сказала Джессика колеблющимся голосом, слегка визжащим в начале и твердым в конце.

Джемис поглядел на нее, на лице его проступил испуг.

– Ты узнаешь у меня, что такое предсмертные муки, – тем же тоном продолжила она, – помни об этом во время поединка. Твои муки будут такими, что гом джаббар покажется ничем рядом с ними. Покорчишься у меня, прежде…

– Она пытается заговорить меня! – задохнулся от возмущения Джемис. Стиснув кулак, он поднес его к уху. – Я требую, чтобы она молчала!

– Да будет так, – произнес Стилгар, предупреждающе поглядев на Джессику. – Если ты заговоришь вновь, мы будем считать тебя виновной в колдовстве, и ты поплатишься за это. – Кивком он приказал ей отступить назад.

Джессика ощутила, что какие-то руки потянули ее назад вежливо, но осторожно, не давая оступиться. Толпа отхлынула от Пола, лишь Чани, этот эльф, нашептывала что-то ему на ухо, кивая в сторону Джемиса.

Внутри толпы образовалось кольцо. Принесли еще несколько светошаров и настроили их так, чтобы освещение стало желтым.

Джемис вступил внутрь круга, снял одеяние и перебросил его кому-то в толпе. Он стоял в дымчато-сером, облегающем тело конденскостюме, залатанном и заштопанном во многих местах. На мгновение он припал к трубке у плеча, выпил воду из кармана. Потом выпрямился, стянул с себя костюм и аккуратно передал его в толпу. Теперь он выжидал, прикрытый лишь повязкой, на ногах его было что-то похожее на плотные носки, в правой руке поблескивал крис.

Джессика смотрела, как эта девочка, Чани, помогала Полу, как вложила в его руку крис, как он приподнял его, проверяя вес и баланс. И тут она поняла: Пол настолько тренирован в пране и бинду, что каждый нерв, каждый мускул его тела прошел обучение в жестокой школе, и учителями его были Дункан Айдахо и Гарни Холлик, ставшие легендарными еще при жизни. Мальчик знал и тайные приемы Бинэ Гессерит, он казался собранным и спокойным.

«Но ему же только пятнадцать, – подумала она, – и у него нет щита. Лучше бы прекратить все это. Какой-нибудь способ должен ведь найтись…» Она подняла голову, встретилась глазами со Стилгаром.

– Ты не можешь остановить поединок, – проговорил он, – и ты должна молчать.

Прикрыв ладонью рот, она подумала: «Я посеяла страх в сердце Джемиса. Он замедлит руку его… может быть. Если бы я только умела молиться… по-настоящему, истинному Богу!»

Пол остался теперь один у края кольца, на нем были лишь фехтовальные брюки, которые он носил под конденскостюмом. Нож-крис он держал в правой руке, и на поединок на усыпанной песком скале вышел босым. Айдахо не раз предупреждал его: «Если ты опасаешься оступиться, лучше бейся босым». В памяти были свежи и полученные от Чани наставления: «Парируя удар, Джемис поворачивается вместе с ножом направо. У него такая привычка, ее видели все. Он будет целить в глаза, чтобы ты моргнул, давая возможность ударить. А еще – он бьется обеими руками. Будь готов – он будет менять руку».

Но все это было ничто рядом с опытом, приобретенным в фехтовальном зале, рядом с боевыми инстинктами, которые вколачивались в него учителями час за часом, день ото дня.

Вспомнились слова Холлика: «Хороший боец думает об острие, лезвии и крестовине одновременно. Острие тоже может резать, лезвие – колоть, а крестовиной можно захватить клинок противника».

Пол глянул на крис. Чашки или крестовины не было, только узкая полоса охватывала рукоять, защищая приподнятым краем пальцы. «А еще, – подумал он, – я не знаю, как ломается этот нож, и есть ли такая сила, что может его переломить».

На противоположном от Пола крае кольца Джемис шагнул вправо.

Согнувшись, Пол остро ощутил отсутствие щита и подумал, что его учили сражаться лишь окруженным этим невидимым полем, а потому защищаться он будет со всей быстротой, а атаковать медленно и расчетливо, чтобы пронзить щит предполагаемого врага. И хотя учителя все время предупреждали его, что не следует бездумно задерживать скорость атаки, он знал – привычка к щиту въелась в его боевую манеру.

Джемис выкрикнул ритуальный вызов на поединок:

– Да треснет и расщепится твой нож!

«Значит, эти клинки могут ломаться», – подумал Пол.

Он напомнил себе, что у Джемиса тоже нет щита, но он-то не привык пользоваться им, и потому отсутствие защитного поля не помешает ему.

Пол глянул вперед, на Джемиса. Тело его напоминало мумию, под кожей которой выступали узлы каких-то веревок. Крис его в лучах светошаров поблескивал молочной желтизной.

Вдруг страх пронзил Пола. Он почувствовал себя одиноким и нагим среди этих людей, окруживших его в неярком желтом свете. Предвидение открывало его знанию бесконечные перспективы, вероятнейшие потоки событий и управляющие ими нити. Но теперь несчетное множество крохотных неудач грозило ему смертью.

Он понял, что в этой пещере будущее определит случай, – кто-нибудь кашлянет в толпе, отвлекая внимание. Или мигнет светошар, или обманет тень.

«Я боюсь», – сказал себе Пол.

И он кружил вокруг Джемиса, твердя про себя литанию от страха Бинэ Гессерит. «Страх убивает разум…» Она окатила его словно холодной водой. Скованность оставила его, мускулы наполнились силой и готовностью.

– Мой нож утонет в твоей крови, – оскалился Джемис и, не договорив последнего слова, ударил.

Заметив его движение, Джессика подавила крик.

Крис попусту пронзил воздух, а Пол оказался за его неприкрытой спиною.

«Сейчас, Пол! Ну же!» – чуть не выкрикнула она.

Пол отвечал великолепным текучим движением, но чуть замедленно, и… неторопливость эта дала Джемису возможность ускользнуть, чуть отступив направо.

Пол подобрался, низко согнувшись.

– Сперва найди мою кровь, – проговорил он.

Джессика понимала, что реакция сына замедленна, как у всякого, кто привык управляться со щитом. В этом и крылась опасность. Юное тело было тренировано так, как и не снилось этим людям. Но рефлексы были отработаны и при атаке, ее же скорость определялась необходимостью, иначе щит просто нельзя было пробить. Слишком быстрый удар будет отбит, щит пропустит лишь обманчивый медленный выпад. Пронзить щит – для этого нужно и умение, и хитрость.

«Неужели Пол не догадается сам? – подумала она. – Не может быть!»

И снова, яростно сверкнув синими глазами, Джемис атаковал стремительным движением желтоватого в свете шаров тела.

И снова Пол ускользнул, опоздав с контрвыпадом.

И снова.

И снова.

Каждый раз Пол на мгновение опаздывал с контрударом.

Джессика заметила кое-что еще, чего, надеялась она, Джемис не сумеет заметить. Защищался Пол с головокружительной быстротой, но двигался, словно бы удар частично принимал на себя щит.

– Зачем твой сын играет с этим несчастным дураком? – спросил Стилгар и жестом приказал, не давая ответить: – Извини, тебе придется молчать.

Две фигуры на каменном полу пещеры кружили друг против друга. Джемис держал нож чуть повыше, задирая острие вверх, Пол, пригнувшись, опускал острие ножа книзу.

И вновь Джемис ударил, в этот раз направо, Пол уклонился.

Но прежде чем отвести руку назад, Пол выставил навстречу разящей руке Джемиса острие собственного криса, а потом уже увильнул в сторону, мысленно благодаря Чани за предупреждение.

Джемис отступил подальше, потирая пораненную руку. На мгновение выступила кровь, но сразу же остановилась. Широко раскрытые чернильно-синие глаза в тусклом свете шаров глядели теперь на Пола с удивлением и опаской.

– Ах, он ранен, – пробормотал Стилгар.

Пол согнулся, изготовясь, и, как привык делать после первой крови, спросил:

– Сдаешься?

Ответом ему был сердитый ропот вокруг.

– Тихо! – крикнул Стилгар. – Парень не знает наших обычаев! – И добавил, обращаясь к Полу: – Поединок-тахадди не знает пощады. Заканчивается он смертью.

Джессика заметила, как Пол судорожно сглотнул, подумала: «Он никогда не убивал еще ножом, в горячке поединка. Сумеет ли?»

Побуждаемый движениями Джемиса, Пол уходил в правую сторону. Он помнил последствия кипения вероятностей в этой пещере, и будущее вновь смутило его. Новым своим восприятием он понимал: в этом бою сплелось так много нитей судьбы, что ясной перспективы для себя он не видел.

Переменная на переменной… вот почему эта пещера темным пятном лежала на его пути. Или гигантской скалой в потоке времени, вокруг которой кружились водовороты событий.

– Кончай это, парень, – пробормотал Стилгар, – не тешься попусту.

Пол двинулся к центру кольца, полагаясь на свое преимущество в скорости.

Джемис теперь отступал, с опозданием понимая, что в круге тахадди ему предстоит не мягкий иномирянин – легкая добыча для криса фримена.

На лице его теперь Джессика видела тень отчаяния.

«Сейчас он опаснее всего, – подумала она, – в отчаянии человек способен на все. Он понял уже, что перед ним не дитя его собственного народа, а боевая машина, рожденная для боя и тренированная с детства в поединках. И теперь страх, что я посеяла в нем, принесет плоды».

И она поняла, что жалеет Джемиса, жалеет, пусть он и покусился на жизнь ее собственного сына.

«Джемис способен на все… в том числе на непредсказуемое, – подумала она. – Интересно, видел ли в будущем Пол поединок и не переживает ли он его вновь?» Но видя движения сына, бисеринки пота на лице его и плечах, напряжение мышц, она впервые ощутила, не понимая причины, фактор неопределенности пророчеств, открывавшихся ему.

Теперь Пол наступал, он кружил, но не атаковал. Он тоже заметил испуг противника. В памяти его зазвучал голос Дункана Айдахо: «Если противник боится тебя, заметив это, дай страху вырасти. Пусть он превратится в ужас. Отчаявшийся противник рванется в атаку. Это очень опасный момент, но потрясенный ужасом человек наверняка допустит хотя бы одну роковую ошибку. Мы учим тебя замечать и использовать их».

В толпе послышался ропот.

«Они думают, что Пол играет с Джемисом, – подумала Джессика. – Они думают, что Пол жесток без нужды».

Но она чувствовала возбуждение среди них, люди наслаждались зрелищем. Она видела, как все сильней и сильней напрягается Джемис. И миг, когда внутренняя напряженность стала для него непосильной, был для нее столь же очевидным, как и для самого Джемиса, и для Пола.

Джемис высоко подпрыгнул, сделал обманное движение и ударил правой рукой вниз… но ладонь его была пуста.

Джессика охнула.

Но Пол уже знал от Чани: «Джемис может держать нож в любой руке». Боевая подготовка его была такова, что финт не представил для него труда и нож он отразил так, мимоходом. «Все внимание твое должно быть обращено на нож, не на руку, которая его держит», – так частенько напоминал ему Гарни Холлик.

Заметил Пол и ошибку Джемиса: того подвели ноги, и тело после прыжка, что должен был ошеломить Пола и замаскировать перемену руки, опускалось на сердцебиение дольше, чем следовало бы.

Лишь желтизна светошаров да чернильные глаза вокруг отличали этот бой от привычного. Щит может и не помешать, если использовать собственное движение тела.

С непостижимой для глаза быстротой Пол поднял собственный нож, скользнул в сторону и ударил вверх, в опускавшуюся грудь Джемиса… а потом увернулся от рухнувшего тела.

Лицом вниз Джемис мешком шлепнулся на пол, раз вздохнул, повернул голову к Полу и застыл. Мертвые глаза его остекленели, как бусины.

«Мастера не убивают острием, – когда-то сказал ему Айдахо, – но пусть это не остановит твою руку, когда враг откроется для такого удара».

Люди повалили вперед, заполняя кольцо, Пола оттеснили в сторону. С лихорадочной быстротой Джемиса запаковали в его собственное одеяние. А потом небольшая группа фрименов заторопилась куда-то внутрь пещеры, унося на плечах спеленутое тело.

На полу пещеры ничего не осталось.

Джессика проталкивалась к сыну, вокруг волнами колыхались странно молчаливые вонючие спины в коричневых конденскостюмах.

«Вот он, ужасный момент, – подумала она. – Мой сын убил другого мужчину, одолев врага и мышцами и мыслью. Но нельзя наслаждаться убийством».

Наконец она протиснулась в небольшой просвет, где пара бородатых фрименов помогала Полу влезть в костюм.

Джессика глядела на сына. Глаза его блестели. Он тяжело дышал и скорее позволял себя одевать, чем пользовался добровольной помощью.

– Надо же, – пробормотал один из двоих, – такой юнец против Джемиса… и ни единой царапины.

Чани стояла в стороне, не отводя глаз от Пола. Джессика видела, как возбуждена девушка, видела восхищение на лице юного эльфа.

«Это следует сделать сейчас же, немедленно», – решила Джессика.

Не скрывая предельного презрения ни в лице, ни в голосе, она сказала:

– Н-ну-у-у, хорошо… и как тебе это нравится – быть убийцей?

Пол застыл, словно она ударила его. Под холодным взглядом матери в лицо его бросилась кровь. Невольно он глянул на то самое место, где только что лежало тело Джемиса.

Рядом с Джессикой появился Стилгар, возвратившийся из глубин пещеры, куда унесли тело Джемиса. Он горько и спокойно сказал Полу:

– Когда настанет твое время и ты захочешь моей бурды, не вздумай играть со мной, знай, я не позволю тебе дразнить меня, как ты дразнил Джемиса.

Джессика видела, как ее слова и фраза, брошенная Стилгаром, делали свое дело. Ошибка этих людей – она была им на благо. Джессика оглянулась, попыталась увидеть в лицах обступивших ее людей то, что мог видеть и Пол… В них чувствовалось восхищение да еще страх… а в некоторых – осуждение. Посмотрев на Стилгара, она ощутила фатализм в его собственном восприятии этого поединка. Пол поглядел на мать.

– Ты знаешь, каково мне было, – сказал он.

В голосе его слышалось жестокое сожаление, он приходил в себя. Окинув взглядом толпу, Джессика сказала:

– Полу еще не приходилось убивать человека в бою обнаженным клинком.

Скрывая недоверие, Стилгар заглянул ей в глаза.

– Я не играл с ним, – ответил Пол, становясь перед матерью. Он оправил свое одеяние, поглядел на темные капли крови, оставшиеся от Джемиса на полу пещеры. – Я не хотел убивать его.

Джессика видела, что Стилгар понемногу начинал верить словам Пола. С явным облегчением вожак потянул себя за бороду ладонью со вздутыми венами.

– Так вот почему ты предложил ему сдаваться! – сказал Стилгар. – Понимаю. У нас другие обычаи, но ты поймешь их смысл. А я уже начал бояться, что мы подобрали скорпиона. – Нерешительно помолчав, он добавил: – И я больше не могу звать тебя юнцом.

Кто-то из отряда выкрикнул:

– Надо дать ему имя, Стил!

Стилгар кивнул, потянув себя за бороду.

– Я вижу в тебе силу… подобную камню, что держит колонну. – Он вновь умолк. – Среди нас тебя будут звать Усул, основание колонны. Это будет твое тайное имя. Лишь люди ситча Табр будут знать его, и никто больше… Усул.

Вокруг забормотали:

– Хорошее имя, сила… принесет нам удачу.

Джессика чувствовала их одобрение, понимая, что оно относилось к обоим. Да, теперь она истинно сайидина.

– А теперь, каким мужским именем назовешь ты себя, чтобы мы могли обращаться к тебе открыто? – спросил Стилгар.

Пол поглядел на мать, потом вновь на Стилгара. Кусочки и осколки этого момента он уже видел и держал в своей провидческой памяти, но различия он ощущал как нечто реальное – физическую силу, проталкивающую его в узкую дверь настоящего.

– Как вы называете ту маленькую мышь, которая прыгает? – спросил Пол, вспоминая прыгающую – хоп-хоп! – мелюзгу в котловине Туоно. И показал рукой.

В толпе хихикнули.

– Такую мышь у нас зовут Муад'Диб, – ответил Стилгар.

Джессика охнула. Это было то самое имя, Пол называл его тогда… он говорил, фримены их примут и будут звать его именно так. Вдруг ей стало страшно за сына, и сам он показался ей страшным.

Пол сглотнул. Он чувствовал, что играет роль, бессчетное множество раз уже сыгранную в его мозгу… и… все же различия были. Ему казалось: он сидит на головокружительной высоте, исполненный пережитого опыта и глубочайших познаний, но вокруг, со всех сторон, – пропасть.

И вновь он увидел легионы фанатиков, следующие за черно-зеленым знаменем Атрейдесов, громящие и жгущие Вселенную во имя своего пророка Муад'Диба.

«Этому не бывать», – подумал он.

– Так ты хочешь, чтобы мы звали тебя Муад'Дибом? – спросил Стилгар.

– Но я Атрейдес, – прошептал Пол и громко добавил: – Достойно ли отказываться совсем от имени, что дал мне отец? Могу ли я зваться здесь именем Пол-Муад'Диб?

– Твое имя – Пол-Муад'Диб, – согласился Стилгар.

А Пол подумал: «В видениях все было не так. Я поступил иначе». Но пропасть вокруг, он чувствовал, не исчезла.

И вновь в толпе, поворачиваясь друг к другу, забормотали:

– Сила и мудрость… большего и не попросишь… Легенда верна… Лисан аль-Гаиб… Лисан аль-Гаиб…

– Должен кое-что сказать о новом твоем имени, – начал Стилгар. – Такое имя радует нас. Муад'Диб мудр и знает обычаи пустыни. Муад'Диб сам создает свою воду. Муад'Диб прячется от солнца и путешествует прохладной ночью. Муад'Диб плодовит и умножается в нашей земле. Муад'Диба мы называем воспитателем мальчиков. Такое имя – могучая основа для твоей жизни, Пол-Муад'Диб, зовущийся Усул среди нас.

Прикоснувшись ладонью ко лбу Пола, Стилгар отдернул руку, обнял юношу и шепнул:

– Усул.

Стилгар отошел, приблизившийся следом фримен обнял Пола, повторяя его тайное имя. Проходя мимо, они по очереди обнимали Пола, на разные лады повторяя: «Усул… Усул… Усул». Имена некоторых он уже знал. Среди них была и Чани. Обняв, она прижалась к нему щекой и назвала его имя.

Наконец Пол вновь оказался перед Стилгаром, который сказал:

– Ну, теперь ты наш брат, бедуин ихвана. – Лицо его стало твердым. – А теперь, Пол-Муад'Диб, подтяни-ка свой конденскостюм! – Он поглядел на Чани. – Чани! Я не видал еще рекатов хуже, чем у Пол-Муад'Диба, мне казалось, я велел тебе приглядывать за ним?

– У меня нет их, – начала она, – конечно, после Джемиса остались, но…

– Довольно об этом!

– Тогда я дам ему один из своих, – сказала она, – я прекрасно могу обойтись одним до…

– Ты не сделаешь этого, – перебил Стилгар. – Я знаю, у кого-нибудь рекаты, конечно, припрятаны про запас. Где они? Отряд мы или банда дикарей?

К ним потянулись ладони с волокнистыми твердыми цилиндриками. Стилгар выбрал четыре штуки, передал их Чани.

– Подгони их для Усула и сайидины.

Позади кто-то возвысил голос:

– А как насчет воды, Стил? Насчет литровок в их поклаже?

– Твоя нужда мне известна, Фарух, – ответил Стилгар. Он поглядел на Джессику, она согласно кивнула.

– Разделить одну среди нуждающихся, – произнес Стилгар. – Хранитель воды… Где хранитель воды? Ах, Шимум, отмерь сколько положено. Но не свыше необходимого. Вода – собственность сайидины, в ситч ей следует вернуть ее по полевым расценкам за вычетом…

– А что такое «полевые расценки»? – спросила Джессика.

– Десять к одному, – ответил Стилгар.

– Но…

– Скоро ты убедишься, это мудрое правило, – возразил Стилгар.

Шурша одеяниями, люди позади принялись делить воду.

Стилгар поднял руку, и наступило молчание:

– Что касается Джемиса, – начал он, – я приказываю соблюсти полный обряд. Джемис был нашим спутником, братом-бедуином ихвана. Мы не можем пренебречь памятью человека, что доказал справедливость наших поступков в поединке-тахадди. На закате… когда тьма поглотит его, я прочту молитву.

Услышав эти слова, Пол вновь почувствовал, что опять угодил в пропасть… в слепое время. Этого момента он еще не видел… только… только… где-то впереди раскачивалось черно-зеленое знамя Атрейдесов… Маячили обагренные джихадом мечи, бушевали легионы фанатиков.

– Этому не бывать, – сказал он, – я не допущу.

Бог создал Арракис для испытания верных.

В тиши пещеры Джессика услышала поскрипывание песка на камнях под ногами, дальние крики птиц, которые, по словам Стилгара, были сигналами его часовых.

Громадные пластиковые колпаки уже сняли со входов в пещеру. Она следила, как ползут перед нею по скалам и котловине вечерние тени, как меркнет дневной свет, как спадает сухая жара. Она знала – ее тренированное восприятие скоро позволит ей, как и фрименам, различать малейшие изменения влажности.

Как они заторопились, подтягивая костюмы, едва открыли входы!

Глубоко в пещере кто-то затянул:

Джессика перевела про себя: «Вот пепел! А вот – корни!»

Начинался обряд погребения Джемиса.

Она поглядела на заходящее солнце, на цветную лестницу облаков в небе. Ночь уже протягивала тени от дальних скал и дюн.

Но жара не исчезала.

Это тепло вновь напомнило о воде и о людях, что умели чувствовать жажду только тогда, когда ее можно было утолить.

Жажда.

В памяти вздымались озаренные луной волны на Каладане, бросающие пенные плащи на скалы… дул мокрый, несущий с собой капли влаги ветер. А здесь теребивший одежду ветер жег открытые участки щек и лба. Новые нософильтры раздражали ее. И она поняла, что слишком уж остро ощущает уходящую от лица трубку, сберегающую влагу ее дыхания.

Весь этот костюм – просто маленькая парильня.

– Тебе будет удобнее в конденскостюме, когда влаги в твоем теле станет поменьше, – сказал Стилгар.

Она понимала, что он прав, только удобнее от этого не становилось. Сейчас ее ум был занят одной лишь водой. «Нет, – поправилась она мысленно, – влагой».

Что было куда более тонким и общим понятием.

Услыхав чьи-то шаги, она обернулась, из глубины пещеры появился Пол, за которым следовала девушка с лицом эльфа – Чани.

«И еще, – подумала Джессика, – придется предупредить Пола о здешних женщинах. Ни одна из этих пустынножительниц не годится в жены герцогу. В наложницы… еще куда ни шло, но только не в жены».

Она удивилась собственным мыслям: «Неужели и меня настолько заразили подобные предрассудки? Насколько же глубокую психологическую обработку я получила! Думаю о брачных связях своего сына, наследника Дома, словно забыв, что сама была лишь наложницей герцога. Правда я… не наложницей я была для него».

– Мать.

Пол остановился перед нею, Чани оказалась сбоку, у локтя.

– Мать, знаешь ли ты, что они делают?

Джессика поглядела на темные пятна глаз, обращенные к ней из-под капюшона, и ответила:

– Думаю, да.

– Чани показала мне… считается, что я должен все видеть… и разрешить взвесить воду.

Джессика посмотрела на Чани.

– Они собирают воду, которой пользовался Джемис, – сказала Чани слегка в нос из-за нософильтров. – Таков обычай. Плоть принадлежит человеку, а вода – племени… в битве иные законы.

– Они говорят, что вода теперь моя, – произнес Пол.

Джессика удивилась, почему эти слова вдруг насторожили ее.

– Вода битвы принадлежит победителю, – объяснила Чани. – Это потому, что приходится драться на воздухе, без конденскостюмов. Победитель должен возместить потерю воды во время поединка.

– Я не хочу его воды, – пробормотал Пол. Ему вдруг показалось, что множество изображений, видимых его внутреннему взору, вдруг распалось на какие-то неприятные части… Он еще не знал, как поступит, но был уверен только в одном: «Мне не нужна эта вода, перегнанная из плоти Джемиса».

– Но это же… вода… – сказала Чани.

Джессика подивилась тому, как было произнесено это слово – вода, как много смысла оказалось в этих четырех звуках. Ей припомнилась одна из аксиом Бинэ Гессерит: «Чтобы выжить, надо уметь плавать и в незнакомых водах». Джессика подумала: «А теперь нам с сыном придется познать эти воды, их глубины и токи… если мы хотим выжить».

– Ты примешь воду, – произнесла Джессика.

Тон, взятый ею, она использовала только один раз. Однажды ей пришлось потребовать от своего погибшего герцога, чтобы он принял крупную сумму, предложенную ему за поддержку в некоем сомнительном предприятии, потому что деньги так нужны были тогда Дому Атрейдесов.

На Арракисе деньгами была вода. Вне всякого сомнения.

Пол молчал, понимая, что поступит, как приказывала мать, и не потому, что это был ее приказ, просто тон ее голоса заставил его переосмыслить свои поступки. Если он откажется, нарушит все обычаи Вольного народа.

В памяти проступили строки четыреста шестьдесят седьмой Кальмы из О. К. Библии – подарка Юэ, – и он произнес:

– «Из воды родилась жизнь».

Джессика глядела на него. «Откуда он знает эту цитату? – удивилась она. – Ведь мистериям его еще не учили».

– Да, так говорят, – согласилась Чани. – Гиудихар мантене: написано в Шах-намэ, что первой Господь создал воду.

И непонятно почему, что обеспокоило ее больше, чем само неприятное чувство, Джессика вдруг задрожала. Чтобы скрыть смущение, она отвернулась, и вовремя – солнце садилось. В небе, над оседавшим за горизонт диском, заполыхали буйные краски.

– Время настало!

В пещере прогремел голос Стилгара:

– Оружие Джемиса повергнуто, а Джемиса позвал к себе Он, Шай-Хулуд, назначивший фазы лун, что день ото дня тускнеют и становятся подобными изогнутому узкому серпу. – Голос Стилгара притих. – Так случилось и с Джемисом.

Молчание окутало пещеру.

В темном дальнем ее углу Джессика заметила серую призрачную фигуру Стилгара. Она оглянулась – из котловины повеяло прохладой.

– Да приблизятся друзья Джемиса, – произнес Стилгар.

Позади Джессики завозились люди, накидывая покрывало на вход. Глубоко в пещере над головами вспыхнул один светошар. На его желтый свет собирались люди, Джессика услышала шорох одеяний. Чани отступила в сторону, словно привлекаемая светом.

Склонившись к уху Пола, Джессика шепнула на кодовом языке:

– Следуй за ними и поступай как они. Будет простой обряд, чтобы упокоить тело Джемиса.

«Нет, не так», – думал Пол, ему показалось, что вот-вот нужно будет не только ухватить нечто бегущее мимо, но и остановить его движение.

Чани скользнула к Джессике, взяла ее за руку:

– Пойдем, сайидина, мы должны сидеть порознь.

Пол смотрел, как тают в тени их фигуры, оставляя его в одиночестве. Он почувствовал себя заброшенным.

Прикрывавшие вход подошли к нему сзади.

– Пойдем, Усул.

И он, не сопротивляясь, последовал за ними, потом его втолкнули в круг людей, обступивших Стилгара, стоявшего под светошаром возле какого-то угловатого свертка, укрытого одеянием. Пол встал среди них, не отрывая глаз от Стилгара, от черных теней, брошенных светошаром на его лицо, от яркого зеленого платка на шее. Переведя взгляд на укрытую одеянием груду у ног Стилгара, Пол заметил под тканью гриф бализета.

– Душа оставляет тело с восходом первой луны, – нараспев начал Стилгар, – так говорят. И когда этой ночью увидим луну, кого мы вспомним?

– Джемиса, – хором отозвался отряд.

Повернувшись, Стилгар окинул взглядом лица собравшихся.

– Я был другом Джемиса, – сказал он. – Когда у Дыры-в-Скале на нас коршуном пикировал аэроплан, Джемис втянул меня в укрытие. – Он наклонился к груде у ног, поднял из нее одеяние. – Его беру я, как друг Джемиса, по праву предводителя. – Перекинув одеяние через плечо, он выпрямился.

Теперь взгляду Пола открылись наваленные в груду вещи: бледно-серый, блестящий конденскостюм, помятая фляга-литровка, платок, на котором лежала небольшая книга, ручка криса без лезвия, пустые ножны, сложенный ранец, паракомпас, дистранс, колотушка, груда металлических крючьев размером с кулак, кучка небольших камешков, завернутых в ткань, пучок перьев… и бализет.

«Так, значит, Джемис играл на бализете», – подумал Пол. Он вспомнил Гарни Холлика, инструмент напомнил ему о навечно минувшем! Из своих видений Пол знал, что на некоторых линиях судьбы он еще может встретиться с Холликом, но их было так мало, и терялись они где-то во мгле на окраинах памяти. Это смущало его. Он еще не мог понять, насколько точно известно ему будущее. «Или это значит, что каким-то поступком я могу погубить Холлика, или вызвать его к жизни… или…»

Сглотнув, Пол покачал головой.

И вновь Стилгар склонился над вещами.

– Женщине Джемиса и караульным, – сказал он. Камешки и книга исчезли в складках его одеяния.

– Право предводителя, – нараспев отозвался отряд.

– Знак кофейного сервиза Джемиса, – произнес Стилгар, поднимая зеленый металлический диск. – После должного обряда его отдадут Усулу, когда мы вернемся в ситч.

– Право предводителя, – нараспев отозвался отряд.

Наконец он поднял рукоятку ножа и распрямился.

– Для Погребальной Равнины, – сказал он.

– Право предводителя, – откликнулись люди. Сидя в кругу напротив Пола, Джессика кивала головой, узнавая древние источники обряда. Она думала: «Невежество и знание, жестокость и культура проявляются именно в такие минуты – в том, достойно ли мы обращаемся с нашими усопшими. – Она задумчиво поглядела на Пола. – Поймет ли? Сумеет ли поступить как надо?»

– Все мы друзья Джемиса, – сказал Стилгар, – и мы не воем по мертвым, как стая гарваргов.

Справа от Пола поднялся седобородый мужчина.

– Я был другом Джемиса, – сказал он, подошел к вещам и поднял дистранс. – Когда в осаде у Двух Птиц у нас кончилась вода, Джемис поделился со мной.

Мужчина вернулся на свое место в круге.

«Значит, и я должен сказать, что был другом Джемиса? – подумал Пол. – И взять себе что-то из его вещей?» – Он видел, как поворачивались к нему лица. От него ждали именно этого!

Напротив Пола поднялся еще один мужчина, подошел к груде, поднял паракомпас.

– Я был другом Джемиса, – сказал он. – Когда патруль застал нас у Гнутого утеса и меня ранили, Джемис отогнал нападавших и раненые смогли спастись. – Он вернулся на свое место.

И вновь лица обернулись к Полу, он читал на них ожидание и потупил глаза. Кто-то ткнул его локтем и прошипел:

– Ты хочешь погубить всех нас?

Еще одна фигура поднялась из круга напротив. Когда лицо ее очутилось на свету, Пол узнал свою мать. Она взяла из груды платок.

– Я была другом Джемиса, – сказала она. – Когда Дух духов вложил в сердце его правду, он удалился, сохранив мне сына.

Она вернулась на свое место.

Полу припомнилось это презрение на лице матери тогда, сразу после поединка: «Ну, как тебе нравится быть убийцей?»

И вновь все лица обратились к нему, он почувствовал страх и гнев в этих людях. Перед умственным взором его промелькнул отрывок из ленты «Культ мертвых», которую дала ему когда-то мать. Теперь он знал, что делать.

Пол медленно поднялся на ноги.

Вокруг облегченно вздохнули.

Подходя к центру круга, Пол чувствовал, как уменьшается его собственное «я». Словно бы он потерял там какую-то часть себя. Он склонился над вещами Джемиса, взял бализет. Задев за что-то, запела струна.

– Я был другом Джемиса, – прошептал Пол. Слезы жгли его глаза, он заговорил громче: – Джемис научил меня тому… что… когда убиваешь… платишь за это. Жаль, что я не знал его ближе.

Не глядя, он пробрался на свое место в круге, опустился на камни.

Рядом прошелестел чей-то голос:

– На его лице слезы!

Вокруг кольца послышалось:

– Усул жертвует влагу мертвому!

К его мокрым щекам прикасались пальцы, вокруг благоговейно шептали.

Услышав голоса, Джессика ощутила глубину случившегося, поняла, сколь немыслимы слезы для фрименов. Она сосредоточила мысли на словах: «Он жертвует влагу мертвому». Слезы были даром миру теней. И они были священны, вне всяких сомнений.

Ничто еще на этой планете не вбивало ей в голову мысль о ценности воды с такой силой. Ни торговцы водой, ни иссушенная кожа туземцев, ни конденскостюмы и водная дисциплина. Перед ней теперь оказалась субстанция драгоценнее прочих – сама жизнь, переплетенная с символикой и обрядами.

Вода.

– Я трогал его щеку, – прошептал кто-то. – Я чувствую дар.

Сперва эти прикосновения пальцев к лицу испугали Пола. Он стиснул холодный гриф бализета, ощущая под ладонью струны, а потом он увидел лица людей позади, их округлившиеся от изумления глаза.

Наконец руки исчезли. Погребальный обряд возобновился. Но теперь вокруг Пола оставалось небольшое пустое пространство. Словно люди, выражая свое уважение, отступили поодаль.

Обряд закончился негромким напевом:

У ног Стилгара оставался тугой мешок. Нагнувшись, он положил на него ладони. Кто-то подобрался поближе, согнулся у самого его локтя. В тени, отбрасываемой капюшоном, Пол разглядел личико Чани.

– Джемис распоряжался тридцатью тремя литрами, семью драхмами и тремя тридцать вторыми долями драхмы принадлежащей племени воды, – сказала Чани. – Благословляю ее теперь, в присутствии сайидины. Эккери-акайри, эта вода, филлиссин-фолласи Пол-Муад'Диба! Киви акави, не более, накалас! Накелас! Измеренная и сочтенная, укайр-ан! Сердцебиениями, джан-джан-джан, друга… Джемиса.

Внезапно наступило полнейшее молчание. Чани обернулась к Полу, наконец она произнесла:

– Там, где я пламя, да будешь ты углем. Там, где я роса, да будешь водою.

– Би-ла кайфа! – хором произнесли все.

– Пол-Муад'Дибу назначена эта доля, – сказала Чани. – Да сохранит он ее от случайности и небрежности – сохранит ее для племени. И да будет щедрым во время нужды. А когда придет время, передаст ее на благо племени.

– Би-ла кайфа, – отозвался отряд.

«Воду Джемиса придется принять», – подумал Пол.

Он медленно поднялся, подошел к стоящим и стал рядом с Чани. Отступив в сторону, чтобы не мешать им, Стилгар осторожно взял из его руки бализет.

– На колени, – произнесла Чани.

Пол стал на колени.

Взяв его за руки, она прикоснулась ими к бурдюку с водой, к его гладкой поверхности.

– Эту воду доверяет тебе племя, – сказала она, – Джемис оставил ее. Владей этой водой с миром!

Она встала, потянув за собой Пола.

Стилгар возвратил ему бализет, протянул ладонь другой руки, на которой оказалось несколько металлических колец. Разные по величине, они по-разному же отражали лучи светошара.

Чани взяла в руку самое большое кольцо, надела на палец.

– Тридцать литров, – объявила она. По одному она перебрала остальные, поясняя Полу и подсчитывая: – Два литра, литр, семь водных знаков по драхме каждый, один водный знак в три тридцать вторых доли драхмы. Всего – тридцать три литра, семь целых, три тридцать вторых драхмы.

Она подняла палец с кольцами, чтобы Пол мог его видеть.

– Принимаешь ли ты их? – спросил Стилгар. Сглотнув, Пол кивнул:

– Да.

– Потом, – сказала Чани, – я покажу тебе, как завязывать их в платок, чтобы они не звякнули, когда не надо. – Она протянула руку.

– Ты не… возьмешь их на время себе? – спросил Пол.

Чани удивленно поглядела на Стилгара. Тот, улыбнувшись, проговорил:

– Пол-Муад'Диб, иначе Усул, еще не знает наших обычаев, Чани. Возьми его водные знаки до удобного времени, пока не научишь его носить их.

Она кивнула, вынула из одеяния ленту и быстро нанизала на нее кольца, разделяя их сложными узлами, потом, поколебавшись, опустила их в сумочку под одеждой.

«Я сделал что-то не так», – подумал Пол. Вокруг посмеивались, улыбались… обратившись к своим предвидениям, он догадался: «Предложить женщине водные знаки – значит посвататься».

– Хранители воды, – провозгласил Стилгар.

Шурша одеждой, отряд поднялся. Вперед шагнули двое мужчин, подняли бурдюк с водой. Стилгар опустил светошар и, не выпуская его из рук, направился первым в глубь пещеры.

Следовавший за Чани Пол следил за маслянистыми отблесками желтого цвета на стенках, за пляской теней, чувствовал, как торжественно притихли люди вокруг.

Джессика, которую потянула за всеми чья-то рука, подавила мгновенный приступ паники. Часть обряда была ей знакома, она уловила в словах обрывки ботани-джиб и чакобсы и представляла то буйство, которое могло последовать за как будто бы простыми словами.

«Джан-джан-джан, – думала она, – иди-иди-иди».

Знакомая детская игра, в которую играют взрослые, позабывшие все правила.

Стилгар остановился у желтой скалы. Нажал на какой-то выступ, и камень медленно пополз вбок, открывая широкую трещину. Он шагнул в нее, все последовали за ним. Они прошли какую-то решетку в виде сот, и их омыл прохладный воздух.

Пол вопросительно глянул на Чани, потянул ее за рукав:

– Пахнет влагой.

– Ш-ш-ш, – ответила она. Мужской голос сзади произнес:

– В ловушке сегодня много влаги. Джемис дает нам знать, что доволен.

Потайная дверь захлопнулась за Джессикой. Она заметила, как замедляют шаг фримены около похожей на соты конструкции, подойдя поближе, ощутила на своем лице влажное дуновение.

«Ветровая ловушка! – подумала она. – Где-то на поверхности они замаскировали ее и направляют воздух сюда, в прохладную глубь, чтобы воспользоваться росою».

Они миновали еще одну скальную дверь с решетчатым сооружением над ней… за ними затворили и ее. Теперь дувший в спину сквознячок явно отзывался влагой.

Впереди светошар в руках Стилгара скрылся за головами идущих. Пол ощутил под ногами ступени, лестница загибалась налево. Лучи желтого света пробивались среди голов в капюшонах в такт неровному ритму движений опускавшихся по спирали людей.

Джессика чувствовала теперь вокруг себя напряженное ожидание, требующее полной тишины.

Ступеньки кончились, отряд прошел еще через одну низкую дверь. Лучи светошара теперь терялись под огромным куполом над их головами.

Пол почувствовал пальцы Чани на своей руке, услышал звонкий плеск капель, ощутил глубочайшее безмолвие фрименов перед святыней – водой.

«Это место я уже видел», – подумал он.

Мысль эта и ободряла, и разочаровывала. Орды фанатиков его именем в крови по колено прорубали путь во Вселенной на этой ветви судеб. Черно-зеленое знамя Атрейдесов станет внушать ужас. Одичалые легионы станут бросаться в битву, выкрикивая свой боевой клич: «Муад'Диб».

«Этого не должно быть, – подумал он, – я не хочу, чтобы это было».

Но он чувствовал в себе сознание расы, свое ужасное предназначение. И знал, что колесницу джаггернаута так просто не остановить. Она разгонялась, набирала инерцию. И если он погибнет здесь, в эту минуту, все пойдет тем же путем… через мать и не родившуюся еще сестру. Предотвратить грядущее кровопролитие могла только смерть… всех… и его, и матери, и отряда.

Пол оглянулся, люди вокруг него стали цепочкой. Его подтолкнули к низкому, вырубленному в скале парапету. За ним в слабых отблесках лампы Стилгара Пол заметил спокойную водную гладь. Она исчезла в тенях… глубокая, черная… Стенка пещеры смутно угадывалась вдали, быть может, до нее оставалось метров сто.

Джессика ощутила, как впитывает воду обтянувшая щеки и лоб кожа, как возвращается к ней упругость под действием влаги. Водоем был глубок, она чувствовала это и еле удержалась, чтобы не окунуть в него руки.

Слева раздался плеск. Она глянула вдоль исчезающей в полумраке цепочки фрименов, заметила Стилгара и Пола, рядом с ними хранители воды выливали свою ношу через расходомер. Она видела, как светящаяся стрелка на тусклом сером диске расходомера проворачивалась с каждым вылитым литром. Вода не смачивала стенки прибора. Джессика поняла суть технологии фрименов, все было просто: они добивались совершенства во всем.

Джессика подошла поближе к Стилгару. Ей уступали дорогу с непринужденной любезностью. Она заметила ушедший в себя взгляд Пола, но лишь тайна этого громадного водоема занимала сейчас все ее мысли.

Стилгар поглядел на нее:

– Среди нас есть нуждающиеся в воде, – сказал он, – но, войдя сюда, они и не подумают прикоснуться к ней. Сознаешь ли ты это?

– Я верю твоим словам, – ответила она. Он поглядел на воду.

– У нас здесь более тридцати восьми миллионов декалитров, – сказал он, – отгороженных от малых делателей, надежно укрытых и хранимых.

– Сокровищница, – сказала она.

Подняв светошар повыше, он поглядел ей в глаза:

– Не сокровищница, больше. У нас тысячи таких водоемов. Но лишь немногие знают все. – Он склонил голову набок. На лицо легла желтоватая тень. – Слышишь?

Они прислушались. Теперь в пещере раздавались лишь звуки падавших капель. Весь отряд безмолвно прислушивался. Только Пол держался отстраненно.

Для него перезвон капель отмеривал уходящее время, навсегда утекавшее прочь. Эти мгновения, чувствовал Пол, не повторятся. Он ощущал необходимость действий, следовало решиться на какой-то поступок, но у него не было сил даже пошевелиться.

– Мы знаем, сколько воды нам нужно, и, когда ее станет довольно, мы изменим лицо Арракиса.

Отряд благоговейно и негромко отозвался:

– Би-ла кайфа.

– Трава остановит дюны, – сказал Стилгар громче, – вода пропитает почву под корнями кустов и деревьев.

– Би-ла кайфа, – заголосили вокруг нараспев.

– Каждый год полярные шапки отступают все дальше и дальше, – продолжил Стилгар.

– Би-ла кайфа, – звенели голоса.

– Мы сделаем уютный дом из Арракиса с тающими ледниками на полюсах, с озерами в умеренных зонах… и лишь глубокую пустыню оставим делателю и его специи.

– Би-ла кайфа.

– И никто, ни один человек, не будет жаждать воды. Человеку будет дано черпать ее из родника, пруда, озера, канала. Она будет бежать по канатам, орошая наши посадки. И всякий будет вправе воспользоваться ею. Она будет его… лишь протяни руку.

– Би-ла кайфа.

Джессика чувствовала в этих словах религиозный обряд, инстинктивное благоговение. «Они в ладу с собственным будущим, – думала она, – у них есть вершина, которой следует достигнуть. Эта мечта ученого… а простые люди, крестьяне, как они отдались ей!»

Мысли ее вернулись к Лайету-Кайнсу, императорскому экологу планеты, ставшему здесь туземцем… Она удивилась. В душах фрименов пламенела мечта, и она чувствовала в ней руку эколога. И за такую мечту эти люди с радостью отдадут жизнь. Как повезло ее сыну: у его народа есть цель! Таких людей легко воспламенить, пробудить в них энергию и фанатизм. Из них можно выковать меч, который вернет Полу его законное положение.

– А теперь в путь, – сказал Стилгар, – дождемся восхода первой луны. Проводим Джемиса в дорогу – и домой.

Оставив за спиной водоем, люди направились за ним вверх по лестнице, нерешительно бормоча.

Следуя за Чани, Пол понял, что миг выбора миновал, и теперь собственный миф поглотит его. Это место он видел не раз еще на Каладане, в пророческих снах, но увиденное сейчас дополнило видение. Пророческий дар имел пределы, он вновь ощущал это. Он словно бы мчался вместе с волной времени иногда на гребне, иногда за ним, а вокруг вздымались и рушились иные волны, то открывая его взору, то пряча переносимое ими.

А впереди нерушимым утесом маячил дальний джихад – свирепый и кровавый. Как скала над прибоем.

Миновав последнюю дверь, они вернулись в основную пещеру. Дверь задраили, погасили огни, сняли герметизаторы со входов… снаружи была ночь, над пустыней высыпали звезды.

Джессика подошла к иссушенному краю скалы у входа, поглядела на звезды, низкие и сверкающие. Вокруг нее шевелились, за спиной настраивали бализет, Пол напевал, задавая тон. В голосе его была такая грусть! Это не понравилось ей.

Из темной глубины пещеры прозвучал голос Чани:

– Расскажи мне о водах твоего мира, Пол-Муад'Диб.

Пол отозвался:

– В другой раз, Чани. Обещаю.

Такая печаль!

– Хороший бализет, – произнесла Чани.

– Очень, – согласился Пол. – Как ты думаешь, Джемис не будет возражать, если я попользуюсь им?

«Он говорит о мертвом в настоящем времени», – подумала Джессика. Слова сына встревожили ее.

Вмешался мужской голос:

– Иногда он любил музыку, Джемис-то.

– Спой тогда какую-нибудь из ваших песен, – попросила Чани.

«Сколько женственного очарования в голосе этой девочки! – подумала Джессика. – Следует предостеречь Пола относительно женщин… и поскорее».

– Эту песню сочинил мой друг, – сказал Пол. – Я думаю, теперь он мертв, мой Гарни. Он называл ее вечерней песней.

Отряд притих, мальчишеский тенор Пола вздымался над звяканьем и треньканьем струн бализета.

Музыка отдавалась в сердце Джессики, языческая и плотская, вдруг напомнившая ей о себе, о потребностях тела. В напряженном молчании она слушала.

Когда отзвучали последние звуки, среди мгновенной тишины Джессика подумала: «Почему мой сын поет любовную песню этой девочке? – Она испугалась. – Жизнь мчится, да так, что ее не ухватишь ни за какие вожжи. Почему он выбрал именно эту песню? – Удивление не оставляло ее. – Часто инстинктивный выбор – самый правильный. Почему он это сделал?»

Пол молча сидел в наступившей тьме, единственная мысль владела им: «Моя мать – враг мне. Она не понимает этого, но тем не менее. Она навлекает на меня джихад. Она родила меня, воспитала. Она – враг мне».

Понятие прогресса – это просто защитный механизм, скрывающий от нас ужасы грядущего.

По случаю семнадцатого дня рождения Фейд-Раута Харконнен убил своего сотого раба-гладиатора в семейных играх. Гостившие на отеческой планете Харконненов имперские наблюдатели, граф Фенринг и его леди, были приглашены в этот день в золоченую ложу над треугольной ареной вместе с ближайшими родственниками.

Чтобы отметить рождение на-барона и напомнить всем прочим Харконненам и подданным, кто наследует титул, на Гайеди Прим был объявлен праздник. Старый барон повелел целыми днями отдыхать от работ, и не без некоторых усилий Харко – главный город семьи – был приведен в праздничный вид: со стен домов свисали флаги, фасады домов у Дворцовой дороги поблескивали свежей краской.

Впрочем, поодаль от главной улицы граф Фенринг и его леди приметили кучи мусора, бурые стены, отражавшиеся в темных лужах, и опасливо снующих людей.

Голубой дворец барона выглядел безукоризненно, но гости догадывались, какой ценой был достигнут этот лоск. Повсюду сновала стража, а блеск рукояток говорил тренированному взгляду, что оружием пользовались постоянно.

Даже внутри дома, на переходах, кое-где была выставлена стража, подозрительно оглядывающая гостей. Военная подготовка слуг выдавала себя во всем – в походке, в осанке, в том, как внимательно глаза их наблюдали, наблюдали и наблюдали.

– Чувствуется напряженность, – шепнул своей даме граф на тайном языке. – До барона начинает доходить, какой ценой он отделался от герцога Лето.

– Не хотелось бы напоминать тебе древнюю легенду о фениксе, – ответила она.

Они ожидали приглашения на арену в приемной. Зал был невелик, метров сорок длиной, вполовину этого шириной, но наклонные полуколонны по бокам и изогнутая арка потолка создавали впечатление куда более обширного помещения.

– Ах-х, вот и барон, – промолвил граф.

Барон шествовал к ним по залу, переваливаясь и раскачиваясь на гравипоплавках, поддерживавших его тушу. Щеки его тряслись, силовые генераторы дергались под оранжевым балахоном. На пальцах блестели кольца, поблескивали вплетенные в ткань опалюксы.

У локтя барона выступал Фейд-Раута. Его темные волосы были завиты в тугие кольца, неестественно легкомысленные над мрачными глазами. Его наряд состоял из облегающей черной блузы и брюк в обтяжку, чуть расширявшихся книзу. Небольшие ступни были обуты в мягкие ботинки.

Поглядев на осанку молодого человека, на его перекатывающиеся под блузой мускулы, леди Фенринг подумала: «Этот не позволит себе разжиреть».

Барон остановился перед ними, покровительственно взял Фейд-Рауту за руку и произнес:

– Мой племянник, на-барон Фейд-Раута Харконнен. – И, повернув младенчески пухлое лицо к Фейд-Рауте, добавил: – Граф и леди Фенринг, о которых я говорил.

Фейд-Раута вежливо склонил голову. Он вглядывался в леди Фенринг: золотоволосая гибкая женщина, совершенная фигура задрапирована изящным, длинным платьем мутно-серого цвета, без украшений. Серо-зеленые глаза тоже были обращены к на-барону. Свойственное Бинэ Гессерит ясное спокойствие ее будоражило молодого человека.

– Ум-м-м-м-м-ах-хм-м-м-м, – протянул граф, изучая Фейд-Рауту, – хм-м-м, аккуратный, молодой человек, ах, моя, хм-м-м-м… дорогая? – Граф поглядел на барона. – Почтенный мой барон, вы упомянули, что беседовали уже о нас с этим аккуратным молодым человеком. И что же вы сказали ему?

– Я рассказал ему о том великом уважении, которым наградил вас, граф, наш Император, – ответил барон, мысленно взывая к племяннику: «Запомни его, Фейд, – убийца с обликом кролика, такие опаснее всего».

– Конечно, – согласился граф и улыбнулся своей даме.

Слова его и поступки показались Фейд-Рауте почти оскорблением. Но упрекнуть было не в чем, явного выпада со стороны графа не было. Молодой человек внимательно глянул на графа: небольшого роста, слабый на вид. Неприятное лицо с заостренными чертами, слишком большие темные глаза. На висках седина. И еще движения… он шевелил то рукой, то головой, говорил в противоположную сторону. Даже уследить было трудно.

– Ум-м-м-м-ах-х-м-м, такую аккуратность встретишь не часто, – сказал граф, обращаясь к плечу барона. – Я… ах, поздравляю вас с таким совершенным, ах-х-х, наследником. С точки зрения, хм-м-м, старшего, так сказать.

– Вы слишком любезны, – произнес барон, поклонившись, но Фейд-Раута заметил, что выражение глаз дяди противоположно словам.

– Когда вы, барон, м-м-м, в ироническом настроении, сразу, ах-х-х, понятно, что у вас в голове, хм-м-м, глубочайшие замыслы.

«Опять за свое, – подумал Фейд-Раута. – С одной стороны, похоже на оскорбление, только не за что зацепиться, чтобы потребовать удовлетворения».

От слов этого человека Фейд-Рауте казалось, что в уши его запихивают кашу… ум-м-ах-х-хм-м-м-м! Фейд-Раута перевел взгляд обратно на леди Фенринг.

– Мы, ах-х-х, отнимаем слишком много времени у молодого человека, – сказала она. – Как я понимаю, он появится сегодня на арене.

«Клянусь гуриями императорского гарема, она очаровательна!» – подумал Фейд-Раута и сказал:

– Сегодня я буду убивать в вашу честь. С вашего разрешения я объявлю об этом на арене.

Она невозмутимо выдержала его взгляд и словно кнутом обожгла его словами:

– Я не разрешаю вам.

– Фейд! – одернул его барон, подумав: «Каков чертенок! Или он хочет, чтобы убийца-граф вызвал его на поединок?»

Но граф в ответ лишь улыбнулся, протянув: «Хм-м-м-м-ум-м-м».

– Тебе и в самом деле пора готовиться к бою, Фейд, – сказал барон. – Отдохни… и обойдись сегодня без дурацкого риска.

Фейд-Раута поклонился, лицо его потемнело от смущения.

– Я заверяю, все будет именно так, как вам угодно, дядя. – Он кивнул графу Фенрингу: – Сир. – Поклонился даме: – Миледи.

Повернувшись, он широкими шагами направился к выходу из зала, не обращая внимания на кучку членов Малых Домов, сгрудившихся около двойных дверей.

– Он так молод, – вздохнул барон.

– Ум-м-м-ах, в самом деле, хм-м-м, – протянул в ответ граф.

Леди Фенринг думала: «Так, значит, вот молодой человек, которого имела в виду Преподобная Мать? Она говорила, что следует сохранить его линию наследственности».

– До его выхода на арену у нас еще более часа, – произнес барон, – не переговорить ли нам о кое-каких пустяках, граф Фенринг? – Он наклонил свою большую голову направо. – Налицо заметный прогресс в делах, его следует обсудить.

Про себя барон думал: «Ну-с, посмотрим, как этот императорский мальчик на побегушках станет сообщать мне, что велел ему Император, избегая этой дурости – откровенного разговора».

Граф обратился к своей даме:

– Ум-м-м-м-ах-х-х-хм-м-м-м, дорогая, м-м-м, извини, ах-х-х, нас.

– Каждый день, доля каждого часа несет изменения, – отвечала леди Фенринг. – М-м-м-м. – Прежде чем отойти, она ласково улыбнулась барону, и, шурша длинными юбками, королевской походкой направилась к двойным дверям в конце зала.

Барон заметил, как притихли при ее приближении все Малые Дома, как следили за ней их глаза. «Гессеритка! – подумал барон. – Вселенная стала бы куда приятнее, если бы эти ведьмы вдруг исчезли».

– Там слева, между двумя столбами, есть конус тишины, – сказал барон, – где можно переговорить, не опасаясь, что нас подслушают.

Раскачиваясь, он вступил первым в поглощающее звуки поле, все вокруг словно бы притихло.

Граф встал рядом с бароном, оба повернулись лицом к стене, чтобы никто не сумел ничего прочесть по губам.

– Мы недовольны тем, как вы выставили сардаукаров с Арракиса, – сказал граф.

«Прямо в лоб!» – подумал барон.

– Их нельзя было задерживать более, прочие могли разведать, чем помог мне Император.

– Но ваш племянник Раббан не слишком усерден в решении фрименского вопроса.

– Чего же еще хочет Император? – спросил барон. – На Арракисе их осталась какая-то горсточка. Южная пустыня необитаема, а северную регулярно облетают наши патрули.

– Кто вам сказал, что южная пустыня необитаема?

– Ваш собственный планетолог утверждал это, дорогой граф.

– Но доктор Кайнс мертв.

– Ах, да… к несчастью.

– Мы знакомились с результатами облета южных краев, – сказал граф. – Есть свидетельства существования там растительности.

– Значит, Гильдия наконец согласилась следить за Арракисом из космоса?

– Вы же знаете, барон. Император не может легально установить наблюдение за планетой.

– А я не могу позволить себе такие расходы, – сказал барон, – и кто же совершил… облет?

– Ну… контрабандист.

– Кто-то обманул вас, граф, – произнес барон, – контрабандисты так же не могут проникнуть в южные широты, как и люди Раббана. Бури, электростатика от песка и все прочее… знаете сами. Навигационные маяки ломаются быстрее, чем их устанавливают.

– О статике и ее различных видах мы, пожалуй, поговорим в другое время.

«Ах-х», – подумал барон.

– Значит, вы нашли ошибку в моем анализе? – требовательно спросил он.

– Когда вы представите себе масштаб ваших собственных ошибок, для самооправдания не останется места, – ответил граф.

«Он намеренно пытается разозлить меня», – подумал барон и сделал два глубоких вдоха, чтобы успокоиться. Он ощутил запах собственного пота, кожа под лентами поплавков вдруг засвербела.

– Император не может сожалеть о смерти наложницы и ее сына, – бросил барон. – Они бежали в пустыню… навстречу буре.

– Да, при вас на этой планете произошло много несчастных случаев, – согласился граф.

– Мне не нравится этот тон, – заметил барон.

– Не надо путать гнев и насилие, – сказал граф. – Должен предостеречь вас: если со мной здесь тоже произойдет несчастный случай, все Великие Дома узнают, чем вы занимались на Арракисе. Все и так уже давно подозревают, что вы нечисто ведете дела.

– Мое самое последнее дело на этой планете, – отозвался барон, – доставка туда нескольких легионов сардаукаров.

– И вы думаете, что сумеете замахнуться на Императора?

– Не смею и думать об этом.

Граф улыбнулся:

– Найдутся командиры, которые присягнут, что сардаукары очутились там без всякого приказания со стороны Императора, просто из ненависти к туземному отребью.

– Такое признание вызовет сомнения у многих, – произнес барон, почувствовав опасность. «Неужели сардаукары действительно настолько дисциплинированны?» – подумал он.

– Император хочет заслушать ваши счетные книги, – сказал граф.

– В любой момент.

– И у вас… ах… нет возражений?

– Никаких. В своем директорате КАНИКТ я могу отчитаться до последнего медяка.

Барон подумал: «Пусть он предъявит мне вымышленное обвинение. И я встану тогда, словно Прометей, и скажу всем: внемлите, меня оболгали. И потом пусть он попробует еще раз обвинить меня, даже если обвинение будет истинным. Великие Дома не поверят обвинителю, промахнувшемуся однажды».

– Вне сомнения, ваши книги выдержат любую проверку, – пробормотал граф.

– Почему же Император столь заинтересован в уничтожении фрименов? – спросил барон.

– Хотите изменить тему разговора? – Граф передернул плечами. – Это желание сардаукаров, не Императора. Им нужна практика, чтобы не отвыкнуть, они должны убивать… кроме того, они не любят бросать дела на полдороге.

«Он пытается испугать меня, напомнить, что за его спиной – эти кровожадные убийцы».

– Небольшая резня всегда помогала делу, – сказал барон, – но надо когда-нибудь остановиться. Иначе кто будет добывать специю?

Граф издал короткий лающий смешок:

– Вы думаете, что сумеете запрячь Вольный народ?

– Ну для этого их всегда было слишком мало, – сказал барон, – но резня тревожит остальное население. Кстати, есть и другое решение арракийской проблемы, мой дорогой Фенринг. Должен признаться, что источником вдохновения для меня послужили деяния самого Императора.

– Ах-х?

– Видите ли, граф, меня вдохновляет пример тюремной планеты Императора, Салузы Секундус.

Поблескивая глазами, граф внимательно поглядел на барона.

– И какую же связь вы усматриваете между Арракисом и Салузой Секундус?

Почувствовав напряженность во взгляде Фенринга, барон произнес:

– Пока никакой.

– Пока?

– Признайте, число рабочих рук на Арракисе можно увеличить, если использовать планету для наказания.

– Вы ожидаете увеличения числа заключенных?

– Там было восстание, – признался барон, – мне пришлось крепко нажать на них, Фенринг. В конце концов, вы знаете, какую цену пришлось мне уплатить этой проклятой Гильдии за перевозку наших объединенных сил на Арракис. Эти деньги надо вернуть.

– Я предполагаю, вы, барон, не воспользуетесь Арракисом в качестве тюрьмы без разрешения Императора.

– Конечно же, нет, – отозвался барон, озадаченный внезапным холодком в тоне Фенринга.

– Еще один вопрос, – сказал граф. – Мы узнали, что ментат герцога Лето, Сафир Хават, жив и служит вам.

– Я не смог заставить себя уничтожить такую ценность, – согласился барон.

– Вы солгали командиру сардаукаров, что Хават мертв.

– Чистейшая белая ложь, мой дорогой граф. Меня слишком утомил долгий спор с вашим человеком.

– Это Хават был предателем?

– О, добродетель, нет! Поддельный доктор. – Барон вытер выступивший на шее пот. – Вы должны понять меня, Фенринг, я остался без ментата. Вы это знаете. Я никогда не оставался без ментата. Это весьма неудобно.

– Как вы убедили Хавата сотрудничать?

– Его герцог умер. – Барон выдавил улыбку. – Хавата можно не опасаться, мой дорогой граф. Плоть ментата пропитана остаточным ядом. Мы постоянно даем ему противоядие с пищей. Без него – яд сработает, и Хавата не станет через несколько дней.

– Отмените противоядие, – скомандовал граф.

– Но он же полезен!

– Он знает слишком много такого, чего не должна знать ни одна живая душа.

– Вы же говорили, что Император не боится разоблачения.

– Не затевайте эту игру, барон!

– Я подчинюсь такому приказу в письменном виде и с имперской печатью, – сказал барон, – но не вашей прихоти…

– Вы считаете это прихотью?

– Чем же еще? К тому же и за Императором есть небольшой должок, Фенринг. Я избавил его от беспокойного герцога.

– С помощью какой-то горстки сардаукаров…

– Какой еще Дом укрыл бы под своими мундирами руку Императора в этом деле?

– Император задавался этим вопросом, барон, но с несколько иными акцентами.

Барон вглядывался в невозмутимое лицо Фенринга, не выказывавшего никакого волнения.

– Ах-х, кстати, – протянул барон, – надеюсь, Император не считает, что сумеет провести такую же операцию против меня в полной тайне?

– Он рассчитывает, что необходимости в ней не возникнет.

– Не думает же Император, что я ему угрожаю! – расчетливо добавив в голос гнев и горечь, барон соображал: «Пусть-ка поверит! Тогда я смогу усесться на трон, бия себя кулаком в грудь и вопя, что меня оболгали».

Сухо и отчужденно граф произнес:

– Император верит тому, что говорят его чувства.

– Неужели Император посмеет обвинить меня в предательстве перед всем Советом Ландсраада? – Барон в надежде даже задержал дыхание.

– Что значит здесь слово «посмеет» в отношении к Императору?

Чтобы скрыть выражение лица, барон отвернулся. «Неужели все может случиться еще при моей жизни! – подумал он. – Император! Пусть он только обвинит меня! А там – подкуп и принуждение… да все Великие Дома объединятся! Они бросятся под мое знамя, как фазаны в укрытие. Чего еще они так боятся, как не сардаукаров, поодиночке расправляющихся с ними?»

– Император искренне надеется, что ему никогда не придется обвинить вас в предательстве, – произнес граф.

Барон попытался удержаться от иронии, ограничиться выражением оскорбленного достоинства, с трудом справился с собой и произнес:

– Я всегда был самым верным его подданным. Не могу даже сказать, как ваши слова ранили меня.

– Ум-м-м-м-ах-хм-м-м, – ответил граф.

Не поворачиваясь лицом к графу, барон кивнул:

– Пора отправляться на арену.

– Действительно, – согласился тот.

Они вышли из конуса тишины и бок о бок направились к Малым Домам, переминавшимся в ожидании у входа. Где-то в глубине дома звякнул колокол – до начала поединка на арене оставалось двадцать минут.

– Малые Дома ждут, что вы возглавите их, – сказал граф, кивая в сторону ожидавших.

«Опять двусмысленность», – подумал барон.

Он поглядел на новые талисманы, повешенные по сторонам входа в зал: задранную вверх бычью голову и писанный маслом портрет старого герцога Атрейдеса, отца покойного герцога Лето. На этот раз они пробудили в бароне недобрые предчувствия, он задумался: «Интересно, какие же отклики эти предметы вызывали в душе самого герцога Лето в залах Каладана и Арракиса: забияка-отец и бычья голова с его кровью, запекшейся на рогах».

– Человечество, ах, знает лишь, м-м-м-м, одну науку, – промолвил граф, проходя мимо подтянувшихся поближе подданных в приемную – узкую комнату с высокими окнами, пол которой был выложен белой и пурпурной плиткой.

– И что же это за наука? – осведомился барон.

– Это, ум-м-м-ах-х, наука, ах-х-х, недовольства, – ответил граф.

Малые Дома, следовавшие позади с овечьей кротостью и вниманием на лицах, рассмеялись с весьма уместным одобрением, но гармонию нарушили пажи, вдруг распахнувшие наружные двери. Там, урча двигателями, в линию выстроились наземные автомобили, на капотах которых трепетали флажки.

Повысив голос, чтобы преодолеть внезапный шум, барон произнес:

– Надеюсь, мой племянник не разочарует сегодня вас на арене, граф Фенринг.

– Пока, ах-х-х, меня, ум-м-м-м, наполняет лишь, хм-м-м-м, чувство предвкушения, да, – сказал граф. – При вербальном процессе, ах-х-х, всегда, ум-м-м-м-ах-х-х, следует задаваться вопросами, ах-х-х-х, родства.

Свой внезапный испуг барон скрыл, якобы поскользнувшись на первой ступеньке спуска. Вербальный процесс! Донос о преступлении против Империи!

Но граф хихикнул, превращая собственные слова в шутку, и похлопал барона по руке.

И всю дорогу, откинувшись на подушки бронированного автомобиля, барон искоса поглядывал на сидевшего рядом графа, размышляя, почему вестовой Императора счел необходимым отпустить именно такую шутку в присутствии представителей Малых Домов. Было совершенно очевидно, что Фенринг редко позволял себе поступки, не являвшиеся необходимыми, и, уж конечно, не тратил двух слов там, где можно было обойтись одним, и не ограничивал себя однозначным толкованием простой фразы.

Они сидели в золоченой ложе над треугольной ареной. Выли трубы, в рядах кресел вокруг них и по бокам гудели голоса. Тогда-то барон и получил ответ.

– Мой дорогой барон, – сказал граф, склоняясь к его уху, – вы ведь знаете, не так ли, что Император официально еще не одобрил выбранного вами наследника?

Потрясение как будто бы затянуло барона обратно в конус тишины. Он глядел на Фенринга, не замечая подошедшей сзади леди Марго, только что миновавшей кольцо охраны вокруг ложи.

– Поэтому-то я сегодня здесь, – сказал граф. – Император пожелал, чтобы я проверил, достойного ли наследника выбрали вы. Ничто так не разоблачает истинную суть человека, как поединок, не правда ли?

– Император обещал мне право свободного выбора наследника! – проскрежетал барон.

– Посмотрим, – сказал Фенринг и обернулся поприветствовать свою даму. Она опустилась в кресло, улыбнулась барону, а потом перевела взгляд на арену, где как раз появился Фейд-Раута в жилете и брюках в обтяжку. В правой руке в черной перчатке он сжимал длинный нож, в левой руке, обтянутой белой перчаткой, – короткий.

– Белый цвет – цвет яда, черный – чистоты, – сказала леди Фенринг, – интересная символика, дорогой мой, не так ли?

– Ум-м-м-м, – отвечал граф.

С галерей семейств послышались возгласы одобрения, Фейд-Раута остановился, вслушиваясь в них, вглядываясь в лица кузин и кузенов, сводных братьев, наложниц и прочих обойденных им родственников. Их было много, этих орущих розовых ртов, под знаменами, в цветастых одеждах.

Фейд-Раута вдруг подумал, что эти лица, стиснутые в плотные ряды, будут радоваться его собственной крови не меньше, чем крови гладиатора. Конечно, сомнений в исходе поединка не было. И все эти схватки – лишь видимость, призрак опасности.

Фейд-Раута воздел ножи к солнцу, в старинной манере поприветствовал все три трибуны. Короткий нож из белой перчатки (белый – цвет яда) первым переместился в ножны. За ним последовал черный из руки в черной перчатке – чистый клинок, что не был чист, – его тайное оружие, оно принесет ему нынче победу – яд на черном клинке.

Секунда на включение и настройку щита, поле которого стянуло кожу на лбу, – защита теперь обеспечена.

Момент этот был по-своему важен, и Фейд-Раута слегка помедлил, как опытный актер, кивая подручным и отвлекателям, оценивая взглядом их снаряжение, кандалы с поблескивающими шипами, крючки и дротики с синими султанами.

Фейд-Раута махнул музыкантам.

Зазвучал древний медленный марш, глубокий и пышный… Фейд-Раута вывел свою группу на арену напротив ложи барона. На лету поймал брошенный церемониальный ключ. Музыка смолкла.

Во внезапной тишине он отступил на два шага назад и громко провозгласил:

– Я посвящаю грядущую победу… – сделал паузу, чтобы дядя успел подумать, что юный дурак, несмотря ни на что, собирается посвятить бой леди Фенринг и вызвать скандал, а потом закончил фразу: – …моему дяде и патрону, барону Владимиру Харконнену!

Музыка возобновилась, теперь звучал быстрый марш, помощники поспешно следовали за Фейд-Раутой к страж-двери, открывающейся только для имеющего идентификационную полосу. Фейд-Раута гордился, что дверь эту ему еще не приходилось использовать, да и к помощи отвлекателей он до сих пор прибегал весьма редко. Но все-таки неплохо было ощущать, что они неподалеку… случалось, что собственные замыслы грозили опасностями и ему самому.

Арена притихла.

Фейд-Раута повернулся лицом к большой красной двери в трибуне напротив, оттуда вот-вот должен был появиться гладиатор.

Особенный гладиатор.

«План Сафира Хавата восхитительно прост и бесхитростен», – подумал Фейд-Раута. Раб не должен быть одурманен наркотиками, как обычно. Вместо этого в его психику было впечатано особое слово, лишающее сил в нужный момент. Фейд-Раута вызвал в памяти это жизненно важное слово, со смаком произнес его про себя: «Подонок!» Присутствующие, конечно, решат, что выход на арену трезвого гладиатора подстроен, чтобы убить на-барона, а искусно сфабрикованные Хаватом улики укажут на главного надсмотрщика.

За красной дверью загудели сервомоторы.

Фейд-Раута со всем вниманием вглядывался в открывающийся проход. Момент был критический. Когда гладиатор появлялся на арене, его вид говорил опытному глазу о многом. Перед выходом им давали наркотик-элакку, чтобы вселить в них ярость… и опрометчивость, но все-таки приходилось смотреть, как держит гладиатор нож, оценивать, как будет защищаться, слышит ли публику на трибунах. По наклону головы можно было судить и о манере боя.

Красная дверь распахнулась.

На арену выбежал высокий мускулистый мужчина с бритым черепом. На лице его провалами темнели глазницы, кожа отливала оранжевым цветом, как после наркотика. Но сейчас Фейд-Раута знал – это была краска. На рабе были зеленые брюки в обтяжку и красный пояс полущита. Стрелка на поясе указывала влево, на защищенный силовым полем бок раба. Свой нож он держал подобно мечу, слегка выставив его острие вперед, как подобает опытному бойцу. Он медленно двинулся по арене, обратившись к Фейд-Рауте и его свите, застывшей у страж-двери, защищенным левым боком.

– Он мне что-то не нравится, – сказал один из дротиконосцев Фейд-Рауты. – Вы уверены, что ему давали наркотики, милорд?

– Кожа оранжевая, – ответил Фейд-Раута.

– Но поза бойца, – произнес другой помощник.

Шагнув два раза вперед, Фейд-Раута продолжал вглядываться в раба.

– Что там у него с рукой? – спросил один из отвлекателей.

Переведя взгляд на руку гладиатора, Фейд-Раута заметил кровавую царапину на левом предплечье. Раб указал вниз, на рисунок, который сделал кровью на бедре левой брючины… Свежим пятном на ткани темнел контур ястреба.

Ястреба!

Фейд-Раута поднял взгляд, глубоко сидящие глаза раба с непривычной пристальностью смотрели на него.

«Один из воинов герцога, взятых на Арракисе! – подумал Фейд-Раута. – Не простой гладиатор!» По коже его пробежал холодок… Что, если у Хавата есть собственный план сегодняшнего поединка – финт в финте, и в нем финт, и снова финт. И что бы ни случилось, за все ответит надсмотрщик.

Главный помощник Фейд-Рауты шепнул ему на ухо:

– Не нравится он мне, милорд. Позвольте мне воткнуть дротик-другой ему в руку.

– Я справлюсь сам, – ответил Фейд-Раута, принял от помощника две тонкие длинные стрелки, взвесил в ладони. Обычно на дротики тоже наносили элакку, но сейчас наркотика на них не было. Главный помощник поплатится сегодня жизнью за это… что тоже являлось частью плана.

«Вы выйдете из этой истории героем, – сулил ему Хават. – В честном поединке мужественно сразите очередного гладиатора, невзирая на предательство, в котором будут уверены все. Надсмотрщика казнят, и на его место вы сможете поставить своего человека».

Оттягивая момент, Фейд-Раута сделал еще пять шагов вперед, внимательно рассматривая раба. Сейчас, он не сомневался, знатоки наверху уже поняли, что на арене творится что-то неладное. Кожа гладиатора была оранжевой, как и следовало, но держался он прямо и стоял совершенно невозмутимо. Сейчас болельщики перешептываются: «Глядите, он стоит. Он должен двигаться, наступать или обороняться. А он сберегает силы… он стоит. Почему он ждет?»

Фейд-Раута почувствовал, что успокаивается. «Если Хават и замыслил предательство, – подумал он, – с этим рабом я управлюсь. Ведь яд на моем длинном ноже, не на коротком. Даже сам Хават не знает об этом».

– Хей, Харконнен! – крикнул раб. – Ты приготовился к смерти?

Мертвое молчание стиснуло арену. Рабы никогда не вызывали на бой.

Теперь Фейд-Раута ясно видел глаза гладиатора, глядевшего на него с холодной свирепостью отчаяния. На-барон отметил, как держался противник – свободно и непринужденно, мышцы его были готовы к победе. По «телеграфу» рабов до него донеслась весть от Хавата: «У тебя будет реальная возможность убить на-барона». Пока все шло по плану.

Жесткая улыбка тронула губы Фейд-Рауты. Он поднял дротик – манера гладиатора сулила ему успех.

– Хей! Хей! – повторил раб и, согнувшись, сделал два шага навстречу.

«Теперь никто не ошибется и на галерке», – подумал Фейд-Раута.

Раб уже должен был поддаться ужасу. И в каждом его движении должно было уже чувствоваться: надежды нет ни на победу, ни на жизнь. Ему должны были прожужжать все уши рассказами о ядах, которые на-барон выбирает для кинжала в белой перчатке. Быстрой смерти его рука не сулила – на-барон любил редкие яды, а иногда даже принимался, стоя над корчащейся жертвой, комментировать интересные побочные эффекты. И страх на лице раба был, только не ужас.

Подняв дротик повыше, Фейд-Раута почти приветственно кивнул.

Гладиатор ударил.

Выпад и защита были великолепны, с такими Фейд-Рауте еще не приходилось встречаться. Выверенный удар сбоку лишь на какую-то долю секунды опоздал, не успев перерезать сухожилие на левой ноге на-барона.

С легкостью танцора Фейд-Раута уклонился в сторону… В правом предплечье раба подрагивал тонкий дротик. Крючья его глубоко впились в плоть, так что гладиатор не мог его вырвать, не разорвав сухожилий.

Галереи дружно вздохнули.

Звук этот наполнил Фейд-Рауту вдохновением.

Он знал теперь, что чувствует его дядя там, наверху, рядом с Фенрингами, наблюдателями Императора. Прекратить бой он не мог, при свидетелях приходилось соблюдать приличия. А события на арене барон мог истолковать лишь весьма однозначно, как угрозу самому себе.

Раб отступил подальше; взяв в зубы нож, он примотал дротик лентой султана к руке.

– Я не чувствую этой иголки! – крикнул он. И вновь двинулся вперед, держа нож наготове, боком, чтобы по возможности укрыться за полущитом.

И это, вполне понятно, не ускользнуло от глаз наблюдателей. Помощники Фейд-Рауты кричали, спрашивали, не нужна ли их помощь. Он махнул, чтобы они отошли к страж-двери.

«Теперь я устрою им такое представление, какого здесь еще не видели! – подумал Фейд-Раута. – Это будет не привычное для всех убийство беззащитного одурманенного раба, когда можно сидеть и восхищаться стилем. Нет, то, что я сделаю, вывернет наизнанку их куриные потроха. А когда я стану бароном, этот день вспомнят, и среди них не останется ни одного, кто не убоится меня».

Фейд-Раута медленно отступал перед по-крабьи, бочком приближающимся гладиатором. Под ногой похрустывал песок. Он слышал, как тяжело дышал раб, чувствовал запах его крови и собственного пота.

Забирая вправо, на-барон все отступал, держа наготове новый дротик. Раб легким движением метнулся в сторону, Фейд-Раута, казалось, пошатнулся, на галереях раздался визг.

Раб вновь ударил.

«Боже, что за воин!» – успел подумать Фейд-Раута, уклоняясь. Лишь быстрота молодости спасла его, и в дельтовидной мышце правой руки раба теперь подрагивал второй дротик.

Пронзительные крики одобрения хлынули с трибун.

«Они приветствуют меня», – подумал Фейд-Раута. В голосах их он слышал дикарское самозабвение, что и сулил ему Хават. Здесь еще никогда не приветствовали так бойца от семейства. Не без горечи припомнились слова Хавата: «Более всего ужасает враг, которым ты восхищаешься».

Фейд-Раута поспешил вернуться на середину арены, чтобы зрители хорошенько разглядели дальнейшее. Вытащив длинный нож и пригнувшись, он стал ожидать приближения раба.

Задержавшись на мгновение, чтобы подвязать к руке и второй дротик, тот двинулся следом.

«Пусть семейка теперь поглядит на меня, – думал Фейд-Раута. – Я враг им – пусть они обо мне так и думают».

Он извлек и короткий клинок.

– Я не боюсь тебя, свинья Харконнен, – крикнул гладиатор. – Мертвому мучения нипочем. И я умру на собственном клинке прежде, чем твои помощники наложат на меня руку. А ты сейчас ляжешь, ляжешь первым.

Фейд-Раута ухмыльнулся, выставил вперед длинный клинок, тот, что с ядом.

– А попробуй-ка это, – сказал он, сделав выпад рукой с коротким клинком.

Обеими руками гладиатор остановил удар, зажав руку на-барона с коротким клинком… ту, в белой перчатке, что по традиции должна была нести яд.

– Ты умрешь, Харконнен, – задыхаясь проговорил гладиатор.

Схватившись, они раскачивались из стороны в сторону. Там, где щит Фейд-Рауты соприкасался с полущитом гладиатора, вспыхивали синие всполохи. В воздухе запахло озоном.

– Умрешь от собственной отравы, – проскрежетал раб.

Медленно развернув от себя руку в белой перчатке, он надавил, направив смазанный ядом нож к телу на-барона.

«Пусть посмотрят!» – думал Фейд-Раута. Он попытался ударить противника длинным клинком, но тот лишь беспомощно царапнул о примотанное к руке древко дротика.

Отчаяние охватило Фейд-Рауту. Он не мог даже и подумать, что дротики окажут услугу рабу. Они прикрыли гладиатора словно щитом. Как он силен! Короткий клинок неотвратимо приближался, и Фейд-Раута подумал: «Пора, иначе гладиатор умрет на собственном клинке».

– Подонок! – выдохнул Фейд-Раута.

Повинуясь звукам этого слова, мускулы гладиатора расслабились на мгновение. Для Фейд-Рауты этого было довольно.

Гладиатор слегка приоткрылся, щель в защите оказалась достаточной для длинного клинка. Отравленное острие оставило на груди раба багровую черту. Яд был смертельным. Противник отшатнулся.

«И пусть моя драгоценная семейка посмотрит, – думал Фейд-Раута, – пусть подумают они о рабе, что попытался обратить против меня нож, который он полагал отравленным. И пусть подумают над тем, почему на арене оказался гладиатор, способный на подобное. А потом запомнят, что не следует быть уверенным в том, что знаешь, какая из моих рук сулит яд».

Фейд-Раута молча наблюдал, как замедляются движения раба. Они несли на себе печать нерешительности… и понимания. На лице его теперь четко и ясно для любого из зрителей было написано – смерть. Раб понял, что случилось и как. Яд оказался не на том клинке.

– Ты! – простонал умирающий.

Фейд-Раута отступил, чтобы не мешать смерти. Парализующее вещество, входящее в состав яда, еще не успело подействовать в полной мере, но уже заметно замедляло движения.

Словно бы его тянули незримым канатом, гладиатор пару раз неуверенно шагнул вперед, каждый шаг его был шаг единственный во всей его собственной Вселенной. Он еще держал нож, но клинок подрагивал в его руке.

– Однажды… один… из нас… доберется… до тебя, – выдохнул он.

Горестная гримаса искривила его рот. Он сел на песок, рухнул, покатившись в сторону от Фейд-Рауты, и застыл лицом вниз.

В охватившем арену молчании Фейд-Раута подошел к простертому телу, носком повернул гладиатора лицом вверх, чтобы на галереях видели лицо, ведь яд уже начинал дергать и выворачивать мускулы. Но из груди гладиатора торчал его собственный нож.

Несмотря на разочарование, Фейд-Раута почувствовал известное восхищение мужеством раба, сумевшего одолеть паралич и покончить с собой. А следом за восхищением пришло понимание: воина, лежащего перед ним, воистину следовало бояться.

Когда человек преодолевает человеческую природу на твоих глазах, это ужасает.

Углубившись в эту мысль, Фейд-Раута не сразу заметил бушующие трибуны. Они приветствовали его с полным самозабвением.

Фейд-Раута повернулся, поднял взгляд.

Кричали все, кроме барона, в глубокой задумчивости глядевшего на арену, взяв себя за подбородок. Граф и леди Фенринг молча смотрели на него, спрятав лица под улыбками.

Граф Фенринг обернулся к своей даме и промямлил:

– Ах-х-х-ум-м-м, перспективный, ум-м-м-м, молодой человек. Эх-м-м-м-ах, моя дорогая?

– Синаптические реакции его довольно быстры, – ответила она.

Барон глядел то на нее, то на графа, то на арену и думал: «Ну, если это кто-то из них сумел так подобраться к моему… – Ярость начинала вытеснять страх. – Главного надсмотрщика я велю сегодня же зажарить на медленном огне… И если в историю замешаны этот граф и его…»

До Фейд-Рауты из ложи не доносилось ни звука, все потонуло в топоте и криках над ареной:

– Голову! Голову! Голову! Голову!

Заметив, с каким выражением обернулся к нему Фейд-Раута, барон нахмурился. Плавным движением руки, с трудом одолев ярость, барон подал знак молодому человеку, стоявшему у простертого тела раба:

– Пусть мальчик получит голову. Он заслужил ее, разоблачив надсмотрщика.

Убедившись в его согласии, Фейд-Раута внутренне усмехнулся: «Они считают, что оказывают мне честь! Пусть теперь узнают, что я сам об этом думаю».

Увидев приближающихся помощников с ножовкой в руках, он знаком велел им удалиться, повторил жест, заметив их нерешительность. «Они думают почтить меня отрезанной головой!» – подумал он, нагнулся и сложил руки раба у торчащей из груди рукоятки, а потом вытащил нож и вложил его в бессильные руки.

На все потребовалось какое-то мгновение, выпрямившись, он подозвал к себе помощников и произнес:

– Похороните этого раба как есть, с ножом в руках, он заслужил это.

В золотой ложе граф Фенринг склонился к уху барона:

– Великолепный жест… истинная бравада. У вашего племянника есть собственный стиль… и храбрость.

– Он оскорбил толпу, отказавшись от головы, – пробормотал барон.

– Ни в коей мере, – проговорила леди Фенринг. Она обернулась, окинула взглядом ряды неподалеку.

И барон невольно отметил красоту ее шеи, восхитительный перелив мускулов… как у юного мальчика.

– Им понравился поступок вашего племянника.

Впечатление от жеста Фейд-Рауты докатилось теперь и до самых верхних рядов, люди увидели его помощников, выносящих нетронутое тело гладиатора, и барон понял, что леди Фенринг правильно оценила ситуацию. Люди словно сошли с ума, они визжали и топали, хлопали друг друга по плечам. Барон устало проговорил:

– Придется повелеть им праздновать до ночи. Нельзя же их отпустить по домам в таком возбуждении. Они должны видеть, что я разделяю их радость.

Он махнул рукой страже, и слуга над ложей приспустил оранжевый вымпел Харконненов, поднял вверх и вновь приспустил, поднял и приспустил в третий раз, подавая сигнал к празднику.

Фейд-Раута пересек арену и встал прямо под золотой ложей, оружие было уже в ножнах, руки спокойно опущены. Перекрывая шум разбушевавшейся толпы, он громко спросил:

– Так, значит, праздник, дядя?

Заметив, что барон говорит с племянником, люди стали стихать.

– В твою честь, Фейд, – крикнул вниз барон и в подтверждение своих слов приказал вновь приспустить вымпел.

Вокруг арены отключились страж-барьеры, и какие-то молодые люди бросились к Фейд-Рауте.

– Это сделано по вашему приказу, барон? – осведомился граф.

– Никто не причинит мальчику вреда, – ответил барон. – Он герой сегодня.

Толпа докатилась уже до Фейд-Рауты, его подхватили на плечи и понесли вокруг арены.

– Сегодня без оружия и щита он может обойти все кварталы Харко, – произнес барон. – С ним поделятся последним куском и глотком, просто чтобы он побыл с ними.

С усилием оторвавшись от кресла, барон переложил свой вес на гравипоплавки.

– Будьте добры, простите меня. Совершенно безотлагательные дела требуют моего личного внимания. Охрана проводит вас в замок.

Граф поднялся и поклонился:

– Безусловно, барон. Мы предвкушаем праздник. Я, ах-х-х-м-м-м-м, никогда не видел, как празднуют Харконнены.

– Да, праздник, – согласился барон.

Он повернулся и, плотно окруженный охраной, скрылся в портале личного входа в ложу.

Капитан стражи склонился перед графом Фенрингом:

– Какие будут приказания, милорд?

– Мы подождем, ах-х-х, пока не схлынет первый, м-м-м-м, напор толпы.

– Да, милорд. – С поклоном он отступил на три шага.

Повернувшись к своей даме, граф Фенринг вновь промямлил, пользуясь гудением и мычанием их кодового языка:

– Ты, конечно, заметила?

В ответ ему она промычала на том же языке:

– Мальчишка знал, что гладиатор не получит наркотика. На мгновение он испугался, но не удивился.

– Все подстроено, – сказал он, – все от начала до конца.

– Безусловно.

– Пахнет Хаватом.

– Конечно, – ответила она.

– А я было потребовал, чтобы барон его ликвидировал.

– Это была ошибка, мой дорогой.

– Теперь я это вижу.

– Скоро у Харконненов будет новый барон.

– Если этого захочет Хават.

– Действительно, следует разобраться, – согласилась она.

– Молодым будет легче управлять.

– Да… и в особенности после сегодняшней ночи, – ответила она.

– И ты соблазнишь его без затруднений, моя племенная кобылка?

– Конечно, любимый. Ты видел, какими глазами он глядел на меня?

– Да, и я вижу теперь, почему мы должны сохранить эту генетическую линию.

– Безусловно, мы должны держать его под контролем. В глубину его существа я вложу необходимые фразы, которыми можно будет согнуть его, воздействуя на прана- и бинду-систему.

– И следует уезжать побыстрее… как только ты будешь уверена.

Она поежилась:

– Безусловно. Не хотелось бы вынашивать ребенка в таком ужасном месте.

– Чего только не сделаешь во имя человечества, – сказал он.

– Тебе легче, – отозвалась она.

– Ну, знаешь, мне приходится преодолевать весьма древние предрассудки. Прямо скажем – первородные…

– Дорогой мой, – сказала она, похлопав его по щеке, – ты же знаешь, иным способом эту линию нам не сохранить.

Он сухо ответил:

– Я вполне понимаю, что мы делаем.

– Мы не должны провалиться, – сказала она.

– Вина начинается с ощущения неудачи, – напомнил он.

– Вины не будет, – произнесла она, – гипнолигация психики этого Фейд-Рауты и его плод в моем чреве – вот и все.

– Этот дядя, – сказал он. – Ты видела когда-нибудь подобное извращение?

– Весьма свиреп, – согласилась она, – но из племянничка может выйти и нечто похуже.

– Благодаря дяде. Как подумаешь, что вышло бы из этого парня, получи он другое воспитание, например, в духе моральных установок Атрейдесов…

– Увы, – ответила она.

– Эх, хорошо бы спасти их обоих, и юного Атрейдеса, и этого юношу. Я слышал, что в Поле изумительным образом слились наследственность и воспитание. – Он покачал головой. – Впрочем, не следует скорбеть над участью неудачников.

– Знаешь, у Бинэ Гессерит есть поговорка, – начала она.

– У вас есть поговорка на каждый случай, – возразил он.

– Эта тебе понравится, – сказал она. – У нас говорят так: «Не считай человека умершим, пока не увидишь его труп. Но даже и тогда можно ошибиться».

Во «Времени размышлений» Муад'Диб говорит нам, что лишь с первыми столкновениями с жизнью Арракиса началось его настоящее воспитание. Он учился ощупывать песок, чтобы узнать погоду; познал язык уколов, которыми жалит кожу ветер, и зуд песчаной чесотки; он научился собирать драгоценную воду своего тела, хранить ее и защищать. А когда глаза его налились синевой Ибада, он познал путь чакобсы.

Отряд Стилгара, возвращавшийся в ситч с двумя беглецами, выбрался из котловины в ущербном свете первой луны. Ощутив запах дома, облаченные в серые одеяния люди поторапливались. Позади еще не погасла полоска – яркая для этих часов в середине осени, когда солнце по местному зодиаку находится в созвездии Горного Козла.

Унесенные ветром листья осыпались к подножию утеса, где их еще собирала ребятня из ситча, но шаги идущих, кроме изредка оступавшихся Пола и Джессики, никто из детей не отличил бы от естественных звуков ночи.

Вытерев присохшую пыль со лба, Пол почувствовал, что его потянули за руку, услышал сердитый голос Чани:

– Почему делаешь не так? Я же тебе показывала – надо опускать капюшон на лоб, почти на глаза. Ты теряешь влагу.

Сзади шепотом приказали молчать:

– Пустыня слышит вас!

В скалах над головами чирикнула птица.

Отряд замер, и Пол вдруг почувствовал в людях тревогу. В скалах, наверху, что-то тихо стукнуло несколько раз, словно мышь запрыгала по песку.

И снова чирикнула птица.

Отряд вновь потянулся вверх, в расщелину среди скал, но затаенное дыхание фрименов вселяло в Пола опаску. Он заметил, что остальные искоса поглядывали на Чани, она же пыталась держаться в сторонке.

Теперь под ногами была скала, вокруг шелестели серые одеяния, походная дисциплина явно стала лишней, но охватившая и Чани, и всех прочих отчужденность не исчезала.

Он следовал за чьей-то тенью: вверх по ступеням, поворот, еще ступени, тоннель, за ним две влагозащитные двери и, наконец, узкий, освещенный светошарами коридор в желтых скалах.

Фримены вокруг него откидывали капюшоны, вытаскивали из носов фильтры, глубоко дышали. Кто-то вздохнул. Пол поискал взглядом Чани, рядом ее не оказалось. Вокруг него толкались люди, один врезался прямо в него и торопливо сказал:

– Извини, Усул! Крепко мы с тобой! Увы, как приходишь – всегда одно и то же.

Слева от себя Пол увидел узкое бородатое лицо человека, которого звали Фарух. Обведенные темным синие глаза казались черными в желтом свете шаров.

– Откинь капюшон, Усул, – сказал Фарух, – ты дома.

Расстегнув на нем капюшон, он локтями растолкал вокруг Пола людей.

Пол вытащил фильтры из носа и отбросил защитную маску со рта. Лавиной нахлынул запах ситча: вонь немытых тел, переработанных отходов – словом, весь кислый дух человечества… и всевластный запах специи.

– Чего мы ждем, Фарух? – спросил Пол.

– По-моему, Преподобную Мать. Ты слыхал известия… бедная Чани.

«Бедная Чани?» – мысленно переспросил Пол. Он огляделся, удивляясь, где она и куда подевалась мать в такой суете.

Фарух глубоко вдохнул.

– Пахнет домом, – объявил он.

Иронии в его тоне не было, эта вонь действительно доставляла ему удовольствие. Потом Пол услышал, что мать кашлянула неподалеку. Раздался ее голос:

– Богаты запахи твоего дома, Стилгар. Вижу, вы много работаете со специей… Делаете бумагу… Пластик и… Не химическую ли взрывчатку?

– Ты определила все это по запаху? – спросил какой-то мужчина.

Пол понял: говорит она для него, чтобы ослабить натиск на обоняние.

В голове отряда послышался шум, и длинный вздох, казалось, прокатился вдоль всей цепочки; негромко переговаривались, передавая весть, голоса:

– Лайет умер.

– Увы, это верно.

«Лайет, – подумал Пол, – ведь Чани – дочь Лайета».

Части головоломки сложились воедино. Планетолога звали среди фрименов Лайетом.

Пол поглядел на Фаруха, спросил:

– Не тот ли это Лайет, которого звали еще и Кайнсом?

– Лайет один, – ответил Фарух.

Пол повернулся, глядя в прикрытые балахоном спины. Значит, Лайет-Кайнс мертв.

– Очередное предательство Харконненов, – прошипел кто-то. – Изобразили аварию топтера… мол, погиб в пустыне.

Гнев душил Пола. Погиб человек, ставший им другом, спасший от облавы, разославший во все стороны по пустыне отряды, чтобы спасти их… И он стал жертвой Харконненов!

– Жаждешь ли ты, Усул, мести? – спросил Фарух.

Прежде чем Пол успел ответить, впереди раздался негромкий зов и отряд вступил в широкий зал. Перед ним оказался Стилгар, а рядом с ним – странная женщина, обернутая в кусок ткани ярко-оранжевого цвета с зелеными пятнами. Руки ее были обнажены до плеч, конденскостюма не было. Кожа ее отливала светло-оливковым цветом. Откинутые назад волосы открывали высокий лоб, подчеркивая острые скулы, и орлиный нос, и глубокую темноту глаз.

Она повернулась к нему, в ушах ее были продеты золотые кольца вперемежку с позвякивающими водными знаками.

– И этот одолел моего Джемиса? – спросила она.

– Помолчи, Хара, – промолвил Стилгар, – Джемис сам виноват… вызвал его на тахадди аль-бурхан.

– Но ведь он же мальчишка! – сказала она, качнув головой. Водные знаки звякнули. – И этот ребенок лишил моих детей отца? Случайность, наверное.

– Усул, сколько тебе лет? – спросил Стилгар.

– Пятнадцать стандартных, – ответил Пол.

Стилгар оглядел свой отряд:

– Ну, кто-нибудь из вас рискнет бросить мне вызов?

Ответом было молчание.

Стилгар поглядел в глаза женщине:

– Пока эти двое не научат меня своему невероятному искусству боя, я не рискну бросить ему вызов.

Она стойко выдержала его взгляд:

– Но…

– Ты видела странную женщину, что ушла с Чани и Преподобной Матерью? – спросил Стилгар. – Это мать парня, а теперь сайидина-чужедал. И мать, и сын неодолимы в бою.

– Лисан аль-Гаиб, – шепнула женщина и благоговейным взором поглядела на Пола.

«Опять эта легенда», – подумал Пол.

– Может быть, – сказал Стилгар, – но и это будет проверено. – Он перевел глаза на Пола. – Усул, по нашим обычаям, ты отвечаешь теперь за женщину Джемиса и ее двоих сыновей. Его яли, жилье, – твое яли. Его кофейный сервиз – твой… и эта женщина тоже.

Пол вглядывался в женщину, удивляясь: «Почему же она не плачет? Почему на лице не видно ненависти ко мне?» И вдруг заметил, что фримены вокруг внимательно глядят на него с ожиданием.

Кто-то шепнул:

– У всех дела. Скажи, наконец, как ты берешь ее?

Стилгар спросил:

– Ты берешь Хару как служанку или женщину?

Подняв руки, Хара повернулась на каблуках.

– Усул, я еще молода. Говорят, что я ничуть не постарела с той поры, когда жила еще с Джоффом… пока Джемис не победил его.

«Значит, Джемис убил другого, чтобы овладеть ею», – подумал Пол и проговорил:

– Если я возьму ее служанкой, могу ли потом переменить свое мнение?

– У тебя есть для этого год, – ответил Стилгар. – А потом она станет свободной и будет поступать по своему усмотрению… ты можешь отпустить ее и раньше. Но в течение года, как бы то ни было, ты отвечаешь за нее… А за сыновей Джемиса ты всегда будешь в ответе… в какой-то мере.

– Я принимаю ее как служанку, – произнес Пол.

Хара топнула ногой, гневно передернула плечами:

– Но я же молода!

Стилгар поглядел на Пола, сказал:

– Осторожность – достоинство вожака… А ты замолчи, – приказал он женщине, – пусть все будет достойно. Покажи Усулу его жилье и место для отдыха, пригляди, чтобы ему было во что переодеться.

– Ох-х-х-х! – проговорила она.

Пол уже успел зарегистрировать ее в своем сознании и составить о ней первое впечатление. Он чувствовал нетерпение людей, понимал, сколько у них дел. Он хотел было спросить, где мать и Чани, но по нервной позе Стилгара понял, что этого не следует делать.

Повернувшись к Харе, он обратился к ней подрагивающим от внутреннего напряжения тоном, который должен был повергнуть ее в трепет:

– Ну, показывай свое жилище, Хара! А о твоей молодости мы поговорим в другой раз.

Отступив на два шага назад, она испуганно глянула на Стилгара и глухо проговорила:

– У него колдовской голос.

– Стилгар, – сказал Пол. – Я в долгу перед отцом Чани. Если я могу…

– Обо всем этом мы поговорим на совете, – перебил его Стилгар, – там все и расскажешь. – Он кивнул, прощаясь, и повернулся, отряд последовал за ним.

Пол взял Хару за руку, ощутив прохладу подрагивавшей плоти.

– Я не причиню тебе вреда, Хара, – сказал он, – показывай жилье! – В голосе его слышались успокаивающие нотки.

– А ты не прогонишь меня, когда истечет год? – спросила она. – Ведь я и сама прекрасно знаю, что не так молода, как когда-то.

– Пока я жив, для тебя найдется место рядом со мною, – ответил он, выпустив руку. – Ну, куда нам идти?

Она повернулась и направилась направо, в широкий поперечный тоннель, освещенный редкими желтыми шарами над головой. Гладкий каменный пол был чист от песка.

Она шла рядом, Пол время от времени все поглядывал на ее орлиный профиль:

– Ты ненавидишь меня, Хара?

– За что мне тебя ненавидеть?

Она кивнула группе ребятишек, глядевших на них с приподнятого порога бокового прохода. За детскими фигурами виднелись силуэты взрослых, полускрытые прозрачными занавесками.

– Ведь я… победил Джемиса.

– Стилгар сказал, что обряд был исполнен и ты – друг Джемиса. – Она искоса поглядела на него. – Стилгар сказал еще, что ты отдал мертвому влагу. Так ли это?

– Да.

– Ты сделал для него больше, чем… могу я.

– Ты оплачешь его?

– Когда придет время, я его опла́чу.

Они прошли мимо арки. Пол заглянул в нее, увидел большой, освещенный ярким светом зал, несколько мужчин и женщин возились там у какой-то машины на высоком постаменте. Они явно торопились.

– Чем это они заняты? – спросил Пол.

– Спешат изготовить положенную норму пластика, прежде чем нам придется бежать. Для посадки нужно много коллекторов росы.

– Бежать?

– Да, пока мясники не перестанут преследовать нас или не уберутся восвояси с нашей планеты.

Пол вдруг споткнулся, чувствуя, как остановилось мгновение, словно ему припомнился предвиденный миг. Но все было не так, события смещены и запутаны, как беспорядочно склеенный фильм.

– Сардаукары охотятся за нами, – сказал он.

– Но ничего не найдут, разве что пару заброшенных ситчей, – ответила она, – и еще – смерть, затаившуюся в песках.

– Так, значит, они отыщут это место? – спросил он.

– Вероятно.

– И мы тратим время, – он кивнул в сторону давно оставшейся позади арки, – на изготовление ловушек для росы?

– Мы ведь сажаем деревья.

– А что они представляют из себя, эти ловушки? – спросил он.

Взгляд ее был исполнен удивления:

– Разве тебя ничему не учили… там, откуда ты сюда явился?

– О коллекторах росы у нас и не слыхивали.

– Хей! – ответила она, вместив целую фразу в единое слово.

– Ну, и что они из себя представляют?

– Ты видел в эрге кусты и травы, – сказала она. – Как ты думаешь, они могут просуществовать здесь сами? Каждое растение приходится тщательнейшим образом сажать в собственную лунку, которую мы заполняем хромопластом. Свет делает его белым. На заре, если поглядеть сверху, лунки поблескивают – белизна отражает свет. А когда наш Великий Отец, солнышко, садится, в темноте коллекторы росы становятся прозрачными и очень быстро охлаждаются. На поверхность их из воздуха выпадает влага и просачивается внутрь, поддерживая жизнь в наших растениях.

– Красиво, – пробормотал он, зачарованный простотой и изяществом изобретательной мысли.

– Я оплачу Джемиса, когда настанет время для этого, – повторила она, словно вновь отвечая на предыдущий вопрос. – Он был хорошим человеком, Джемис, правда, скорым на гнев. Прекрасным добытчиком он был, мой Джемис, а с детьми – просто чудо. Для него не было разницы между моим первенцем, сыном Джоффа, и собственным сыном. Для него они были равны. – Она вопросительно поглядела на Пола. – А для тебя, Усул?

– Этой проблемы у нас не будет.

– Но если…

– Хара!

В голосе его послышались резкие нотки. Они прошли другой, столь же ярко освещенный зал.

– А что делают здесь? – спросил он.

– Чинят прядильные станки, – сказала она. – Сегодня их придется разбирать. Там, в глубине. – Она махнула рукой в сторону ответвляющегося влево тоннеля. – Там обработка еды и ремонт конденскостюмов. – Она посмотрела на Пола. – У тебя новый костюм. Но если он потребует починки, я хорошо справляюсь с этим делом. Иногда я работаю в мастерской.

Навстречу им стали попадаться небольшие группки людей, даже небольшие скопления по бокам тоннеля. Мимо них проследовала вереница мужчин и женщин с мешками, в которых что-то булькало. Густо пахнуло специей.

– Ни нашей воды, ни специи, – сказала Хара, – они не получат. Можешь быть в этом уверен.

В стенах пещеры то и дело открывались проходы, их приподнятые пороги покрывали ковры, виднелись комнаты, украшенные яркими тканями, с подушками на полу. Стоявшие в них люди, завидев обоих идущих, смолкали, без тени смущения разглядывая Пола.

– Люди удивляются тому, что ты победил Джемиса, – сказала Хара. – Похоже, когда мы устроимся в новом ситче, тебе придется доказывать это.

– Не люблю убивать, – сказал он.

– Так говорил и Стилгар, – согласилась она, но в тоне ее слышалось явное сомнение.

Впереди пронзительно заголосили нараспев. Они добрались до еще одного ответвления, оказавшегося шире прочих. Пол замедлил шаг, заглянул в комнату, где, скрестив ноги, на темно-бордовом ковре сидели дети.

В дальнем углу стояла женщина в желтом куске ткани, обернутом вокруг тела, в руке ее была желтая лазерная указка. На доске виднелось множество рисунков – окружностей, углов, кривых, волнистых линий, квадратов, дуг, пересеченных параллельными линиями. Женщина быстро указывала то на один, то на другой рисунок, а дети в такт взмахам другой ее руки выкрикивали слова.

Пол внимательно вслушался, голоса детей слабели. Они с Харой уходили все глубже и глубже.

– Дерево, – кричали детские голоса, – дерево, трава, дюна, ветер, гора, холм, огонь, молния, скала, скалы, пыль, песок, жара, укрытие, жара, полный, зима, холод, пустой, эрозия, лето, пещера, день, тревога, луна, ночь, горный козел, песчаный прилив, склон, посадки, отвердитель…

– И в такое время идут занятия? – спросил Пол.

Лицо ее тронула грусть, скорбным тоном она сказала:

– Так нас учил Лайет – нельзя останавливаться. Лайет умер, но его не забудут. Такова дорога чакобсы.

Она подошла к левой стене тоннеля, шагнула на порог, раздвинула прозрачные оранжевые занавески и отступила в сторону:

– Вот и твое яли, Усул.

Пол нерешительно присоединился к ней. Почему-то ему совсем не хотелось оставаться вдвоем с этой женщиной. Он вдруг понял, что теперь его окружала жизнь, которую можно было понять, лишь приняв ее идеи и ценности как данное. Он чувствовал, как ловит его мир Вольного народа, старается обратить на свои стези. И он знал, что ожидало его там, куда уводили эти пути: дикий джихад, религиозная война, которой следовало избегать любой ценою.

– Это же твое яли, – сказала Хара, – чего ты колеблешься?

Кивнув ей, Пол шагнул на порог, отвел занавеси в противоположную от Хары сторону. В них были вплетены металлические волоски. Следом за Харой он пересек короткий проход, оказавшись в большой квадратной комнате метров шесть длиною. Пол был устлан толстым синим ковром. Скальные стенки прикрыты сине-зелеными тканями. Над головой на песочной ткани потолка пузырились желтые неяркие светошары.

Все было похоже на древний шатер.

Хара стала перед ним, подбоченясь, поглядела ему в лицо.

– Дети у подруги, – сказала она, – придут знакомиться позже.

Свою неловкость Пол постарался скрыть, принявшись оглядываться. Справа занавеской был прикрыт проход в другую комнату, побольше, вдоль стен которой навалены были подушки. Почувствовав дуновение, он заметил, что вентиляционный канал искусно замаскирован свисавшими с потолка драпировками.

– Хочешь, я помогу тебе снять конденскостюм? – спросила Хара.

– Нет… благодарю.

– Принести поесть?

– Да.

– Рядом с той комнатой – туалет, – махнула она. – Удобно, когда не носишь конденскостюма.

– Ты говорила, что этот ситч придется оставить, – сказал Пол. – Разве не надо паковать вещи и собираться?

– Все будет сделано в должное время, – сказала она. – Мясники еще не добрались до наших краев.

И вновь она нерешительно поглядела на него.

– Странно, – сказала она, – твои глаза – не глаза Ибада; это необычно, но не лишено обаяния.

– Принеси поесть, – сказал он. – Я голоден.

Она улыбнулась ему… понимающей женской улыбкой, обеспокоившей Пола.

– Я – твоя служанка, – произнесла она и легким движением нырнула за занавеси, открывшие на мгновение узкий проход, прежде чем вернуться на место.

Сердясь на себя, Пол откинул в сторону тонкую занавеску по правую руку и вошел в большую комнату. На секунду нерешительность охватила его. Интересно, где Чани… где Чани, узнавшая о смерти отца?

«У меня… и у нее…» – подумал он.

Где-то снаружи по коридорам побежал плачущий крик, за толстыми занавесями он был едва слышен. Потом крик повторился, чуть подалее. Потом еще раз. Пол разобрал, что там выкликают время, – действительно, часы ему здесь не попадались.

Ноздрей коснулся запах горящих ветвей креозотового куста, перебивший вездесущую вонь. Теперь он не так уж ощущал ее.

Он подумал о матери, о том, где окажется ее нить в ткани грядущего… точнее, две нити – ее и сестры. Ощущение переплетения времени охватило его. Он резко помотал головой, сосредоточившись на свидетельствах непревзойденной глубины культуры фрименов.

При всех ее утонченных странностях.

Он уже видел что-то об этой комнате, этой пещере… воспоминания, предполагавшие наличие куда более существенных различий, чем те, с которыми ему приходилось уже сталкиваться.

Ядоискателя не было видно, вообще во всем подземном ситче он не заметил даже намека на их существование. Но к запахам помещения примешивались и запахи ядов – сильных, обычных.

Заслышав шелест занавесей, Пол обернулся, решив, что Хара уже несет еду. Но между драпировками он заметил двух мальчишек лет девяти-десяти, не отрывавших от него жадных глаз. На поясе каждого было по маленькому крису в форме кинжала.

Как говорили ему? Дети фрименов бьются со свирепостью взрослых.

Фосфоресцентные трубки под сводами пещеры бросали тусклый свет на собравшуюся толпу, смутно свидетельствуя об истинных размерах полости в скалах… Она была больше зала собраний школы Бинэ Гессерит. По мнению Джессики, здесь, под возвышением, на котором она стояла рядом со Стилгаром, собралось более пяти тысяч человек.

Но люди еще подходили.

Голоса сливались в единый гул.

– Твоего сына оторвали от отдыха, сайидина, – произнес Стилгар, – не хочешь ли ты, чтобы он разделил с тобою решение?

– Разве может он изменить его?

– Безусловно, воздух, заставляющий твои слова звучать, выходит из твоих собственных легких, но…

– Мое решение неизменно.

Ее обуревали сомнения. Быть может, все-таки ради сына следовало уклониться от рискованного шага, нельзя было забывать и о неродившейся дочери. Все, что угрожало ее собственной плоти, угрожало и телу дочери.

Мужчины, покряхтывая, принесли ковры, подняв тучу пыли, бросили их на пол пещеры.

За руку Стилгар отвел Джессику в акустическую раковину, тыльную часть ниши за возвышением. Показал ей на выступающий камень.

– Здесь сядет Преподобная Мать, но пока она еще не пришла, можешь посидеть здесь и отдохнуть.

– Лучше я постою, – сказала Джессика.

Она следила то за мужчинами, что разворачивали ковры и покрывали ими возвышение, то переводила взгляд на толпу. Теперь собралось уже тысяч десять.

Но люди еще подходили.

Наверху, в пустыне, она знала, уже краснел закат, но в пещере были все те же сумерки, серая мгла, в которой терялись люди, пришедшие посмотреть, как она будет рисковать собственной жизнью.

Справа толпа расступилась, она увидела Пола, по бокам которого шли двое мальчишек. С детской важностью они выступали, положа руки на рукоятки ножей, хмуро озирая расступавшихся перед ними.

– Вот сыновья Джемиса, что стали теперь сыновьями Усула, – сказал Стилгар, с легкой усмешкой поглядев на Джессику, – они серьезно относятся к своим обязанностям.

Джессика поняла, что он пытается отвлечь ее, и была благодарна за это, но все же грядущее опасное испытание поглощало все ее мысли.

«У меня нет выбора, – думала она. – Не следует медлить, надо завоевывать себе место среди фрименов».

Пол поднялся на возвышение, дети остались внизу. Он встал перед матерью, поглядел на нее, потом на Стилгара.

– Что случилось? Я думал, меня зовут на совет.

Стилгар поднял руку, призывая к молчанию. Махнул налево, толпа там расступилась. В образовавшемся проходе появилась Чани, на личике эльфа были заметны следы горя. Она была теперь без конденскостюма, в изящной синей хламиде, оставлявшей руки открытыми. На предплечье левой руки был повязан зеленый платок.

«Зеленый – цвет траура», – подумал Пол.

Таков был обычай, Пол выяснил это у сыновей Джемиса, принявшихся объяснять ему, что им траур не положен, раз он усыновил их.

– Ты Лисан аль-Гаиб? – спросили они. Он не стал отвечать, ощутив в этих словах тень джихада, и принялся сам задавать вопросы. Оказалось, старшего, сына Джоффа, звали Калефф, ему было десять лет. Младшему сыну Джемиса, Орлопу, было восемь.

Странный это был день! Потом мальчики стерегли вход в комнату, никого, как он их просил, не пуская внутрь, чтобы он мог поразмыслить, припомнить пророческие видения и нащупать путь, что не вел бы его к джихаду.

А теперь, стоя рядом с матерью, он глядел на это сборище, сомневаясь, может ли что бы то ни было предотвратить буйство фанатичных легионов.

Следом за подходившей к возвышению Чани четверо женщин несли в носилках старуху.

Не замечая Чани, Джессика жадно вглядывалась в женщину – старую, морщинистую, иссохшую… Капюшон на черном одеянии ее был откинут, открывая завязанные узлом седые волосы и тонкую шею.

Носильщицы осторожно подняли носилки на возвышение, Чани помогла старухе выйти.

«Вот она, их Преподобная Мать», – подумала Джессика.

Ковыляя к Джессике, казавшаяся скелетом в черном одеянии старуха опиралась на руку Чани. Она остановилась перед Джессикой и долго глядела ей в глаза, прежде чем заговорить грудным шепотом.

– Значит, ты и есть Она. – Старая голова на тонкой шее качнулась. – Шадут Мейпс жалела тебя, она была права.

Джессика немедленно с твердостью ответила:

– Я не нуждаюсь ни в чьей жалости.

– Ну, это мы еще посмотрим, – тихо проговорила старая женщина. С удивительной быстротой она повернулась к собравшимся. – Ну, скажи им, Стилгар.

– Следует ли? – спросил он.

– Мы люди Мисра, – с трудом произнесла она, – когда-то наши предки бежали из аль-Урубы, что на Нилоте, и с тех пор мы познали и бегство, и смерть. Старики уходят, молодые остаются, и наш народ не умрет.

Стилгар глубоко вздохнул, сделал два шага вперед.

Джессика заметила, как мгновенно примолкла толпа. Теперь собралось уже тысяч двадцать – все стояли молча, не шевелясь. Она вдруг показалась себе такой маленькой и испуганной.

– Сегодня нам придется оставить этот ситч, так долго укрывавший нас. Мы уходим на юг, глубже в пустыню. – Голос Стилгара громыхал над обращенными вверх лицами, усиленный акустическим отражателем за спиной.

Люди молчали.

– Преподобная Мать сказала мне, что не переживет нового хаджра, – проговорил Стилгар. – Нам уже случалось жить без Преподобной, но негоже людям искать себе новый дом без нее.

В толпе теперь зашевелились и беспокойно зашептались.

– Но печальная судьба может миновать нас, – продолжал Стилгар. – Наша новая сайидина, Джессика-от-Странных-путей, согласилась пройти обряд. Она попробует заглянуть внутрь себя, чтобы мы не ослабели без Преподобной.

«Джессика-от-Странных-путей», – повторила про себя Джессика. Она видела, как глядит на нее Пол, сколько вопросов в его глазах, но уста его оставались замкнутыми перед всей этой толпою.

«Если я умру, не сумев, что будет с ним?» – подумала Джессика. И вновь опасения хлынули в ее душу.

Чани отвела Преподобную Мать на каменную скамью в акустической нише, вернулась и стала рядом со Стилгаром.

– А чтобы мы не потеряли все, если Джессику-от-Странных-путей постигнет неудача, – продолжил Стилгар, – сегодня Чани, дочь Лайета, будет посвящена в сайидины. – Он сделал шаг в сторону.

Из глубины акустической ниши донесся громкий шепот старухи, резкий, пронизывающий:

– Чани вернулась из своего хаджра, Чани видела воды.

Толпа прошелестела:

– Она видела воды.

– Я посвящаю дочь Лайета в сайидины, – продолжила старуха.

– Мы принимаем ее, – отозвалась толпа.

Пол не слышал происходившего, все мысли его были об одном. Как сказал Стилгар?

«Если ее постигнет неудача».

Он повернулся и внимательно поглядел на ту, которую они называли Преподобной Матерью, на иссохшее лицо, в бездонную синюю глубину глаз. Казалось, ее унесет с места даже легкий сквознячок, но в хрупкой фигурке угадывалась сила, способная встать на пути кориолисовой бури. От нее исходила такая же мощь, как от Преподобной Гайи Елены Мохайем, испытавшей его гом джаббаром и мукой.

– Я, Преподобная Мать Рамалло, голосом которой говорит множество, так скажу вам, – продолжала старуха. – Чани пристало быть сайидиной.

– Пристало, – подтвердила толпа. Старуха кивнула и прошептала:

– Я отдаю ей серебряные небеса, золотую пустыню и ее сверкающие вершины да зеленые поля, которые будут. Их я отдаю сайидине Чани. А чтобы она не позабыла, что теперь ей служить всем нам, пусть поможет она в обряде семени. Да свершится все по воле Шай-Хулуда. – Она подняла худую темную руку, опустила ее.

Джессика, чувствуя, что близится ее время и пути назад уже нет, глянула разок на озабоченное лицо Пола и стала готовиться к испытанию.

– Пусть выступят вперед хранители воды, – сказала Чани чуть дрогнувшим голосом.

И Джессика поняла, что опасность близка, так настороженно притихла толпа.

По образовавшейся среди людей извилистой дорожке к возвышению приближалась группа мужчин. Они шли попарно. Каждая пара несла по небольшому, тяжело колыхавшемуся кожаному мешку, раза в два превышавшему размерами человеческую голову.

Двое из группы сложили свою ношу к ногам Чани и отступили назад.

Джессика поглядела сперва на бурдюк, потом на мужчин. Капюшоны их были откинуты, открывая длинные волосы, стянутые в пучок на затылке. Темные провалы глазниц их были обращены к ней.

Густой запах корицы поднимался от мешка к ноздрям Джессики. «Не специя ли?» – подумала она.

– Есть ли вода? – спросила Чани.

Слева отозвался хранитель воды, мужчина с пурпурным шрамом на переносице:

– Есть вода, сайидина, но мы не можем ее выпить.

– Есть ли семя? – спросила Чани.

– В ней есть семя, – ответил он.

Встав на колени, Чани возложила руки на дрожащий мешок:

– Благословенна будет вода и семя в ней.

Обряд был знаком, и Джессика обернулась к Преподобной Рамалло. Глаза старухи были закрыты, она сгорбилась на скамейке, словно уснув.

– Сайидина Джессика, – произнесла Чани.

Джессика повернулась к девушке.

– Вкушала ли ты благословенную воду? – спросила Чани.

И прежде чем Джессика открыла рот, ответила за нее:

– Нет, это невозможно. Ты не могла пить благословенную воду. Иномиряне лишены этого блага.

Вздох обежал толпу, зашелестели одеяния, по шее Джессики побежали мурашки.

– Урожай был велик, и делатель погублен, – сказала Чани и начала отвязывать свернутую в кольцо трубку у горловины колышущегося бурдюка.

Опасность обступила ее со всех сторон, чувствовала Джессика. Она поглядела на Пола, заметила, что таинственный обряд увлек его, но смотрел он только на Чани.

«Он видел уже когда-нибудь этот момент? – подумала Джессика. Положив руку на живот, она устремилась мыслью к нерожденной дочери. – Имею ли я право рисковать еще и ее жизнью?»

Чани протянула трубку Джессике и сказала:

– Вот Живая Вода, вода, которая больше воды… имя ее Кан-вода, что освобождает душу. Если ты можешь быть Преподобной Матерью, она откроет тебе всю Вселенную. А теперь, как решит Шай-Хулуд.

Обязанности перед Полом и нерожденным ребенком разрывали Джессику пополам. Она понимала, что ради Пола ей следует принять трубку и отпить из мешка, но едва она наклонилась, чувства предупредили ее об опасности.

Запах содержимого мешка отдавал горечью и напоминал запахи известных ей ядов, но и отличался от них.

– Теперь ты должна отпить из бурдюка, – сказала Чани.

«Назад пути нет», – напомнила себе Джессика. Но во всей науке Дочерей Гессера не отыскала она того, что могло бы помочь ей в этот момент.

«Что это? – спросила она сама у себя. – Хмельное питье? Наркотик?»

Она склонилась над мешком, вдохнула запах коричных эфиров, припомнила опьяненного Дункана Айдахо. Взяв трубку в рот, она сделала малюсенький глоток. Влага отдавала специей, язык слегка пощипывало.

Чани нажала на кожаный бурдюк. Рот Джессики наполнился жидкостью, которую она проглотила прежде, чем успела что-нибудь осознать, и попыталась сохранить внешнее спокойствие и достоинство.

– Малая смерть страшнее самой смерти, – произнесла Чани, не отрывая взгляда от Джессики.

И Джессика глядела на нее, не выпуская трубки изо рта. Она пробовала вкус содержимого глоткой, нёбом, ощущала запах ноздрями… он отдавался в скулах, в глазах… приятное, сладкое пощипывание.

Прохлада.

И вновь Чани влила жидкость в ее рот.

Тонкий вкус.

Джессика вглядывалась в лицо Чани… прелестный эльф… заметны отцовские черты, еще не огрубленные временем.

«Они дали мне наркотик, – подумала Джессика. – Он так непохож на любой из известных мне наркотиков, хотя в ходе обучения Бинэ Гессерит я испробовала множество различных составов!»

Черты Чани стали теперь столь четки, словно откуда-то на них брызнул ослепительный свет.

Наркотик.

Вокруг Джессики кружилось молчание. Каждым волокном собственного тела чувствовала она, что с ней происходят глубочайшие перемены. Она казалась себе мыслящей точкой, меньше любой субатомной частицы, но подвижной и ощущающей окружающее. В какой-то миг откровения – словно вокруг отдернули занавес, – она поняла, что ощущает некое психокинетическое продолжение собственной сути. Она и была этой точкой, и не была ею.

Она оставалась в пещере: вокруг нее были люди. Она ощущала всех: Пола, Чани, Стилгара, Преподобную Мать Рамалло.

Преподобная Мать!

В школе поговаривали, что некоторые не выживали при обряде посвящения в Преподобные Матери, что наркотик забирал их жизни.

Все внимание теперь Джессика отдала Преподобной Матери Рамалло… и все вокруг остановилось, словно время для нее перестало течь.

«Почему остановилось время?» – спросила она у себя. Ее окружали застывшие лица, плясавшая над головой Чани пылинка замерла.

Ожидание.

Ответ словно взорвался в ее мозгу – ее собственное время остановилось, чтобы дать ей возможность выжить.

Она сфокусировала сознание на своем психокинетическом продолжении, заглянула внутрь и оказалась перед клеточной оболочкой, заключавшей в себя черноту, от которой она отшатнулась.

«Вот оно, место, куда мы не смеем заглядывать, – подумала она, – место, о котором столь нерешительно упоминают Преподобные, место, куда может заглянуть лишь Квизац Хадерач».

Поняв это, она почувствовала себя увереннее и вновь обратилась мыслью к психокинетическому продолжению, снова ощутив себя точкой, что ищет в глубине ее существа, где таится опасность.

И она обнаружила ее – в проглоченном наркотике.

Частицы его плясали в теле, столь быстрые, что даже ее застывшее время не могло остановить их… Пляшущие частички. Она начала узнавать знакомые структуры, атомные связи: вот атом углерода, вот спираль… молекула глюкозы. Перед ней оказалась целая цепь молекул, она узнала протеин… метил-протеиновое соединение.

Ах-х-х!

Что-то безмолвно прошелестело в ее сознании, когда она поняла природу яда.

Психокинетическим зондом она прикоснулась к молекуле, переместила атом кислорода, добавила к связи еще один углеродный атом, переместила кислородную связь… водородную…

Волна преобразования побежала по молекулам наркотика, ширясь вместе с поверхностью реакции.

Застывшее время шелохнулось… она почувствовала движение вокруг себя. Протянутая от бурдюка трубка тронула ее рот, собрав каплю жидкости.

«Чани собирается катализатором из моей слюны преобразовать яд в этом мешке, – подумала Джессика. – Зачем?»

Кто-то помог ей сесть. Она увидела, что рядом с ней на покрытое ковром возвышение усадили Преподобную Мать Рамалло. Сухая ладонь тронула ее щеку.

И в ее сознании появилась новая психокинетическая точка! Джессика попыталась оттолкнуть ее, но точка приближалась… все ближе.

Они соприкоснулись!

Это было словно предельное слияние двух людей. Не телепатия, нет, просто сознания их объединились.

Она была теперь как бы одно целое со старой Преподобной Матерью.

Но тут Джессика поняла, что Преподобная Мать вовсе не считает себя старой. Перед их общим внутренним взором предстала юная девушка, веселая духом и нежная сердцем.

И в общем сознании эта девушка произнесла: «Да, такова я на самом деле».

Джессика лишь слушала, но не могла ответить.

«Скоро все свершится, Джессика», – сказал внутренний голос.

«Должно быть, галлюцинация», – подумала Джессика.

«Уж ты-то должна бы понимать, что это не так, – сказал внутренний голос. – Давай-ка быстрее, не сопротивляйся. Времени у нас мало. Мы… – Голос надолго умолк, потом продолжил: – Ты должна была сказать о своей беременности!»

Теперь Джессика обрела собственный внутренний голос:

«Почему?»

«Наркотик преобразил вас обеих! Святая Мать, что мы наделали!»

Джессика заметила, как в общем сознании что-то шевельнулось, увидела внутренним взором еще одну точку. Она металась, кружила… излучала один только ужас.

«А сейчас собери силы, – сказал внутренний образ Преподобной Матери, – хорошо хоть, что ты понесла дочь… Мужской плод просто бы погиб от всего этого. А теперь осторожно… нежно… прикоснись к своей дочери. Стань ею. Поглоти страх… успокой ее силой и смелостью… но нежнее, нежнее…»

Вторая точка теперь оказалась совсем близко, и Джессика заставила себя прикоснуться к ней.

Ужас почти одолел ее.

Она принялась бороться с ним единственным известным ей путем: «Я не должна бояться. Страх убивает разум… Страх убивает разум…»

Литания вернула ей какое-то подобие спокойствия. Малая точка застыла рядом, излучая по-прежнему страх.

«Слова здесь пока бессильны», – подумала Джессика.

Она обратилась к основным эмоциям, излучая на точку тепло, любовь, уют и защиту.

Ужас ослаб.

И вновь проявилось присутствие Преподобной Матери, теперь их общее сознание стало тройным: два активных, третье рядом спокойно впитывало.

«Меня подгоняет время, – произнес внутренний голос Преподобной. – Я должна многое передать тебе. И не уверена, сможет ли твоя дочь воспринять все это, не повредясь разумом. Но – да будет! Нужды племени важнее».

«Что…»

«Молчи и воспринимай».

И жизнь Преподобной Матери начала прокручиваться в сознании Джессики. Словно лекция на сублиминальном проекторе в школе Бинэ Гессерит… только быстрее… как молния.

Но… отчетливо.

Она увидела все… Любовника – мужественного, бородатого, с темными фрименскими глазами, всю его силу и нежность – все промелькнуло в мгновение ока.

У нее не оставалось времени думать, как воспримет все это плод, дочь, – она лишь сама воспринимала и запоминала. В разум Джессики потоком хлынули события: рождение, жизнь, смерть, пустяки и важные вещи – все в один момент.

«Почему ручеек песчинок, с легким шелестом скользящий с утеса, застрял в ее памяти?» – удивлялась Джессика.

И с опозданием она поняла, в чем дело. Старая женщина умирала и, умирая, переливала свое сознание в разум Джессики… так вода наполняет чашу. И когда сознание Преподобной растворилось в предродовом восприятии, Джессика еще следила за ним. Умирая в миг зачатия, Преподобная впечатала свою жизнь в памяти Джессики слившимися воедино словами.

«Долго я ожидала тебя, – сказала она. – Вот моя жизнь».

И теперь вся ее жизнь была заключена в ней, в Джессике.

Даже миг смерти.

«Теперь я – Преподобная Мать», – поняла Джессика.

И новым внутренним своим восприятием она ощутила, что и в самом деле стала той, кого Дочери Гессера называли Преподобными. Ядовитый наркотик преобразил ее.

В школах Бинэ Гессерит подобное происходило не совсем так, она знала это. В эти мистерии ее не посвящали, но теперь она просто знала.

Конечный результат был одним и тем же.

Джессика вновь ощутила прикосновение сущности своей дочери, коснулась ее в ответ, но отклика не получила.

Страшное одиночество овладело Джессикой, едва она поняла, что случилось с нею. Она поглядела вглубь… жизнь ее еле теплилась, напротив, снаружи жизнь неслась буйным потоком…

Ощущение движущейся точки таяло… тело освобождалось от власти яда, но другую точку она ощущала… с чувством вины за все, что случилось.

«Это сделала я, моя бедная дочка, твоя мать. Я обрушила на несформировавшееся сознание всю эту Вселенную, без пощады и без защиты».

Тонкий ручеек любви – утешение, словно отражение чувств, обращенных ею к малой точке, вернулся к ней самой.

Но прежде чем Джессика успела отреагировать на ласку, психику ее властно охватил адаб – память и необходимость. Надо было немедленно сделать что-то. Она попыталась было понять, но чувства ее еще были одурманены.

«Я могла изменить этот состав, – подумала она, – обезвредить его».

Но она знала, от нее ждали не этого. Это же обряд соединения.

И она поняла, что следует делать.

Джессика открыла глаза, махнула в сторону бурдюка с водой, который Чани теперь держала в руках.

– Вода получила благословение, – сказала Джессика, – смешайте воды, пусть они преобразуются, чтобы благословение могли разделить все.

«Пусть катализатор совершит свое дело, – думала она. – Пусть люди выпьют и восприятия их сольются. Яд теперь безопасен… Преподобная Мать обезвредила его».

Но память все требовала, давила. Она поняла, что это еще не все, однако наркотик мешал сосредоточиться.

Ах-х, старая Преподобная Мать!

– Я встретила Преподобную Мать Рамалло, – произнесла Джессика. – Она ушла, и она осталась. Почтим ее память обрядом.

«Откуда я знаю эти слова?» – удивилась Джессика.

И она поняла, что они пришли к ней из чужой памяти, жизни, открывшейся ей и ставшей частью ее существа. И эта часть еще не была удовлетворена.

«Пусть устроят свою оргию, – проступило из этой чуждой памяти. – У них так мало радостей в жизни. Да, а нам с тобой нужно еще немного времени, прежде чем я укроюсь в твоей памяти. Она так влечет меня. Ах-х, как наполнен твой ум интересными вещами! Многого я даже не могла вообразить…»

И скорлупка разума-памяти внутри нее исчезла, открывая путь вглубь, к предшественнице Преподобной Рамалло, и к ее предшественнице, и к предшественнице той… и так без конца.

Джессика внутренне отшатнулась от разверзшейся пропасти, опасаясь, что та поглотит ее. Но путь этот не закрывался, и Джессика поняла, что культура Вольного народа куда древнее, чем она представляла себе.

Она увидела фрименов на Поритрине – мягкий народ на приветливой планете, легкая дичь для набегов Империи, увозивших человеческий материал для колоний на Бела Тегейзе и Салузе Секундус.

Ох, какой вой сопровождал эти разлуки…

Где-то в глуби коридора послышался яростный голос: «Они запретили нам хадж!»

В этом коридоре Джессика видела узилища для рабов на Бела Тегейзе, видела браки, распространившие человечество на Россак и Хармонтеп. Лепестками ужасного цветка открывались перед нею сцены жестокости и насилия. И она видела, как от сайидины к сайидине тянулась память о прошлом – сперва словами, упрятанными в песок напевов, а потом укрепленная Преподобными Матерями, когда был найден ядовитый наркотик на Россаке, обретшая прочность здесь, на Арракисе, после открытия Живой Воды.

Там, в глубине, исступленно кричал другой голос: «Ничего не забыть! Ничего не простить!»

Все внимание Джессики было теперь отдано Живой Воде, ее источнику – жидкости, выделяемой умирающим песчаным червем, делателем. А когда она увидела в своей памяти сцену убийства червя, то едва не охнула. Чудовище было утоплено!

– Мать, с тобой все в порядке?

Голос Пола прорвался в ее сознание, ей пришлось с трудом одолевать свою обращенность в глубь собственного существа. Она взглянула на него скорее по обязанности, сожалея, что он мешает ей.

«Я словно тот человек, руки которого были лишены возможности ощущать от самого начала, от пробуждения сознания… и вот теперь эта способность возвращена им».

Она углубленно воспринимала… но мысль эта застыла в ее голове.

А теперь я скажу: «Поглядите! У меня, оказывается, есть руки!» А люди вокруг спросят: «Что это – руки?»

– Все в порядке? – спросил Пол.

– Да.

– Я могу это пить? – он показал на мешок в руках Чани. – Они хотят, чтобы я выпил.

Она почувствовала скрытый смысл его слов, значит, он тоже угадал яд в исходной субстанции, раз беспокоится за нее. Джессика задумалась о границах предвидения, дарованного Полу. Его вопрос многое объяснял ей.

– Можешь пить, – ответила она, – яд был преобразован.

За спиной сына высился Стилгар, не отрывавший от нее изучающего внимательного взгляда.

– Теперь мы знаем, что ты настоящая, – сказал он. И в этих словах тоже был скрытый смысл, но одурманенные чувства слабели. Ей было так тепло и уютно. Какое благодеяние, спасибо фрименам, допустившим ее в свое товарищество!

Пол видел, как наркотическое опьянение овладело матерью.

Он покопался в памяти, в застывшем прошлом, текучем изменчивом будущем с его основными линиями, словно пробегая по воспоминаниям внутренним оком. По отдельности фрагменты было трудно понимать.

Наркотик этот… Он уже кое-что знал о нем и понимал, что происходит с матерью, но в его знаниях не было глубинного ритма, взаимного отображения.

Вдруг он понял, что одно дело видеть прошлое в настоящем, но истинное испытание для провидца – видеть прошлое в грядущем.

Все вещи твердили: они иные, не те, какими кажутся.

– Выпей, – сказала Чани. И повела трубкой перед его губами.

Пол выпрямился, поглядел на Чани. Он чувствовал вокруг себя праздничное возбуждение. И понимал, что произойдет с ним, если он выпьет свою долю жидкости, основой которой было изменившее его вещество, – он вновь увидит время… время, ставшее пространством.

Из-за спины Чани Стилгар произнес:

– Пей-ка, парень. Ты задерживаешь весь обряд.

Пол прислушался к воплям толпы, к диким выкрикам: «Лисан аль-Гаиб! Муад'Диб!» Он поглядел на мать – она словно уснула сидя, спокойно и глубоко дыша. Из будущего, что было его одиноким прошлым, выпорхнула фраза: «Она спит в Водах Жизни».

Чани потянула его за рукав.

Пол взял наконечник трубки в рот, толпа закричала, жидкость хлынула в его рот. Чани надавливала на бурдюк. От запаха специи у него закружилась голова. Чани перехватила трубку, опустила мешок вниз, в жаждущие руки. Он перевел глаза на зеленую траурную ленту, охватившую ее предплечье.

Когда он выпрямился, Чани заметила направление его взгляда.

– Я могу оплакивать отца, даже блаженствуя среди вод. Этому научил нас он сам. – Взяв его за руку, она потянула его за собой вдоль края возвышения. – В одном мы схожи с тобой, Усул. Харконнены забрали жизни наших отцов.

Пол следовал за ней. Голова его сперва словно отделилась от тела, а потом вернулась на место, но так, что все перепуталось. Нетвердые ноги уплыли в какую-то даль.

Они вошли в боковой проход, стены его были освещены редкими светошарами. Пол чувствовал, что наркотик начинает действовать на него, открывая время, словно бутон цветка. Ему пришлось ухватиться за Чани, чтобы удержаться на ногах, когда они повернули в другой, тускло освещенный тоннель. Очертания сильных мышц и упругих округлостей под ее одеянием будоражили его кровь. И вместе с наркотиком чувство это сплетало прошлое и будущее в сиюминутное, словно бы он смотрел новым сверхзрением сразу в три стороны.

– Я знаю тебя, Чани, – прошептал он. – Мы сидели с тобой среди скал, а я утешал тебя. Мы ласкали друг друга во тьме ситча, мы… – Он словно потерял мысль, попытался качнуть головой и споткнулся.

Чани помогла ему устоять и, раздвинув плотные занавеси, провела его в темную комнату, освещенную теплым желтым светом… Низкие столики, подушки, постель, застеленная покрывалом.

Пол почувствовал, что она остановилась. Чани смотрела на него с тихим ужасом в глазах.

– Объясни мне свои слова, – сказала она.

– Ты – сихайя, – ответил он. – Весна в пустыне.

– Когда племя делит Воду, – сказала она, – все мы вместе… все… мы… соединяемся. И я… могу представить себя с другими, но… не с тобой.

– Почему?

Он пытался разглядеть ее, но прошлое и будущее сливались и мешали ему. Он видел ее сразу в бессчетном количестве поз, ситуаций и положений.

– В тебе есть что-то страшное, – сказала она. – Когда я увела тебя от них, я сделала это специально… я знала, что люди хотят именно этого. Ты… словно давишь на людей! Вынуждаешь нас видеть.

Он заставил себя проговорить:

– А что видишь ты?

Чани посмотрела вниз на свои руки.

– Ребенка… у меня на руках. Нашего… твоего и моего. – Она прикрыла рот ладонью. – Откуда могу я знать каждую черточку твоего тела?

«И у них есть кроха этого дара, – подумал Пол, – только они подавляют его, он их страшит».

Зрение на мгновение прояснилось, он увидел, что Чани дрожит.

– Что ты хочешь сказать? – спросил он.

– Усул, – прошептала она, все еще дрожа.

– В будущее не спрячешься, – проговорил он.

Глубокое сочувствие к ней охватило его. Обняв, он погладил ее по голове.

– Чани, Чани, бояться не надо.

– Помоги мне, Усул, – вскрикнула она.

И когда она промолвила эти слова, наркотик довершил свою работу, словно сорвав завесу, не дававшую его глазам увидеть серую бурлящую мглу грядущего.

– Ты так спокоен, – сказала Чани.

Он воспринимал… время лежало перед ним, словно бы поднявшись в неведомом измерении, он мог взглянуть на него сверху. Оно текло вперед бурлящей рекой, узкой и вместе с тем широкой, через невод, несущий бесчисленные миры и силы… Тугой канат, по которому можно было идти, и одновременно провисший шнур, на котором трудно даже удержаться.

С одной стороны была Империя, и Харконнен по имени Фейд-Раута грозил ему… сардаукары, как рассерженные пчелы, взлетали со своей планеты, чтобы громить и громить Арракис. Гильдия и ее тайные замыслы… Бинэ Гессерит с их идеей селекции. Все они грозовой тучей высились на горизонте… Их удерживал Вольный народ со своим Муад'Дибом, спящий гигант, поднявшийся на покорение целой Вселенной.

Пол видел себя в самом центре, сердцевине – точка опоры, на которой держалась вся Вселенная. Он шел словно по проволоке, среди покоя и мира, счастливый, и Чани с ним рядом. Впереди пока было время относительного покоя, которому суждено вновь смениться насилием.

– Никогда более не будет нам покоя, – сказал он.

– Усул, ты плачешь, – пробормотала Чани. – Усул, сила моя, ты снова жертвуешь воду мертвым? Кому же?

– Тем, кто еще жив, – проговорил он.

– Тогда пусть они пока пользуются жизнью, – сказала она.

В наркотическом тумане он почувствовал, как права она, и страстно прижал ее к себе.

– Сихайя, – повторил он.

Она прикоснулась к его щеке.

– Я больше не боюсь, Усул. Погляди на меня. Когда ты меня так обнимаешь, я вижу все, что видишь ты сам.

– И что же ты видишь? – строгим тоном спросил он.

– Я вижу, как мы любим друг друга… И мгновения спокойствия посреди бурь. Ведь для них мы созданы.

Наркотик вновь овладел им, Пол успел подумать: «Ты столько раз дарила мне утешение и забвение!» Он по-новому увидел этот высший свет, озаривший рельеф времени, увидел, как становится воспоминанием грядущее: ласковая низость физической любви, объединение и слияние тел и душ, мягкость и мощь.

– Ты из сильных, Чани, – пробормотал он. – Останься со мной.

– Навсегда, – ответила она и поцеловала его в щеку.