Будто смотрю в колодец, вижу: падает щепка,

Кувыркается, вертится, вдруг повисает перед

                                                           глазами;

                           где-то за семью печатями

детство спрятано; тётя Нюша зачем-то

ходит босая по дому, на выключатели

вешает галоши — гроза близко

(это — чтобы не убило молнией), и про себя молится

кот по молоко пришел, да молоко скисло, —

вот сидит на пороге, моется,

лапу лижет... Ни цветет ни вянет

китайская роза...

С вечным пониманием каждый со своего портрета

в дверной проём глядят сыновья. Медленно тучу

                                                           тянет

в сторону Ильменя. Где-то

громыхает... За рекой, видимо. А река — голос

надорвешь, не докричишь до середины, когда

                                                           разольется

(мы однажды поймали в ней, вспомнилось, конский

                                                           волос,

червяка такого, и смотрели, как вьётся

на спичке — волос конский, червяк, невидаль)...

Пастбища, родники, ручей, пологие сходы

береговые. Рыбаки с неводом

идут по главной улице, названной Скотным

прогоном...

            А за домами, за кузницей, за лугом заливным,

                                                  там, где над еще

не скошенной травой по заре туман, там, за

                                                           протокой —

лопухи,чертополох, крапива, кресты да звезды —

                                                           кладбище,

да еще кричит иногда из-за леса кукушка про то, как

жизнь долга... Улетай, глупая! Знаем сами.

Будто заглянул в колодец — падает щепка,

кувыркается, вертится, перед глазами

долго-долго висит

почему-то

зачем-то.

Почему-то именно в детстве я видел самые

жуткие и щемящие сны. Например, дерево-

                                                           облепиха,

серое, как будто в саване,

все в паутинах каких-то.

Или еще — поляна; нет, поле; и все мои близкие,

дорогие, родные, любимые, и я, и ветер, и

                                                подсолнух корчится

на ветру; а мы идём, идём, и облака низкие-низкие;

и еще один шаг, и знаешь: всё это кончится...

И еще — тихо, темно; на окнах марля, пустая

кухонка, табуретка, таз; никто не моет посуду...

Тётя Нюша умерла на Пасху, говорят, как святая.

Я там сто лет не был и никогда не буду.

Говорят, мудрецы никогда не бывают глухими, но

                                                                   бывают,

если верить преданиям, иногда слепцами —

                                              и не видят, а слышат,

как деревья растут или как убывает

месяц над миром, или как дышит

облако.

            Вместе с ветром

голоса позабытые странствуют. Падают в поле

звезды с неба. Ходят по свету

два двойника человека — счастье и доля.

Мир. Лихолетие. Войны.

                                     Нощно

на земле живущий молчалив, любит

тишину, порядок.

                         Во дворе на ощупь

дрова рубит.

За вторым и третьим сараями — изгородь, луг,

                                                            пасутся кони.

Вдоль забора тянется серая нежить

чертополоха. Скрип колеса над колодцем.

                                                     Изморось. Корни

слов запретных держат ли

память?

            (А еще это: «Аз, буки, веди...») Огонь весь

ты еще не растратил?

            («...глаголь...»)

Видишь:

столб,

канава,

дерево —

Скотопригоньевск,

город-оборотень,

град-Китеж.