Михаил Васильевич Милонов

спит и вздыхает во сне с тоскою,

грезится нечто ему костромское,

баловню столичных салонов.

Николай Федорович Грамматин

в Костроме уснул как убитый,

а когда почувствовал флюиды,

проснулся и сел на краю кровати.

Думает, не написать ли другу эпистолу?

Тут и Милонов проснулся: не написать ли другу?

Один глядел в потолок, а другой тем временем в

                                                                   угол,

а в печных трубах ветер насвистывал.

И подумал Грамматин: ветер дует.

И подумал Милонов: дует, дует,

будто кто-то в трубе черт-те чем колдует,

помолчит, помолчит, а потом как задует!..

— Не грустите, Грамматин.

                         — Да мы не из тех, кто

понапрасну грустит, однако сложно

тайны жизни постигнуть, а завтра на службу

в Костромскую гимназию, ибо директор.

— Не скучайте, Милонов.

                         — А мы не скучаем;

что ни день, то кутеж и веселие — давеча

я придумал сатиру на Василия Львовича,

так ведь он угощал меня, помнится, чаем...

О труды наши, о дни! О годы жизни...

Неусыпные бдения над столом в халате...

Что-то будет, Милонов? (А ветер капризный

аж свистит в трубе...) Ничего, Грамматин.