<Ленинград>. 24 октября 1933 г.

«Моя дивная Клавдия Васильевна, говорю я Вам, – Вы видите, я у Ваших ног?» А Вы мне говорите: «Нет».

Я говорю: «Помилуйте Клавдия Васильевна. Хотите, я сяду даже на пол?»

А Вы мне опять: «Нет».

«Милая Клавдия Васильевна, говорю я тут горячась. – Да ведь я Ваш. Именно что Ваш».

А Вы трясетесь от смеха всей своей архитектурой и не верите мне и не верите.

«Боже мой! – думаю я. – А ведь вера-то горами двигает!» А безверие что безветрие. Распустил все паруса, а корабль ни с места. То ли дело пароход!

Тут мне в голову план такой пришел: а ну ка не пущу я Вас из сердца! Правда есть такие ловкачи, что в глаз войдут и из уха вылезут. А я уши ватой заложу! Что тогда ^будите делать?

И действительно, заложил я уши ватой и пошёл в Госиздат.

Сначала вата в ушах плоха держалась: как глотну, так вата из ушей выскакивает. Но потом я вату по крепче пальцем в ухо забил, тогда держаться стала.

Милая и самая дорогая моя Клавдия Васильевна, простите меня за это шутливое вступление (только не отрезайте верхнюю часть письма, а то эти слова примут какое-то другое освещение), но я хочу сказать Вам только, что я ни с какой стороны или вернее, если можно так выразиться, абсолютно не отношусь к Вам с иронией. С каждым письмом Вы делаетесь мне всё ближе и дороже. Я даже вижу как со страниц Ваших писем поднимается не то шар, не то пари входит мне в глаза. А через глаз попадает в мозг, а там ни то сгустившись, ни то определившись, по нервным волоконцам или, как говорили в старину, по жилам бежит, уже в виде Вас, в мое сердце. А в сердце Вы с ногами и руками садитесь на диван и делаетесь полной хозяйкой этого оригинального, черт возьми, дома.

И вот я уже сам прихожу в своё сердце как гость и, прежде чем войти, робко стучусь. А Вы от туда: «Пожал-ста! Пожалста!»

Ну я робко вхожу, а Вы мне сейчас-же дивный винегрет, паштет из селедки, чай с подушечками, журнал с Пикассо и, как говорится, чекан в зубы.

А в Госиздате надо мной потешаются: «Ну, брат, – кричат мне, – совсем, брат, ты рехнулся!» А я говорю им: «И верно, что рехнулся. И всё это от любви. От любви, братцы, рехнулся!»

24 октября 1933 года.