В соседней школе девятиклассник застрелился. Дядя у него военный. Приехал в командировку, остановился ночевать, а утром выстрел – так рассказывали. Племянника в больницу. Дядьку до выяснения. Долго выясняли. Но племянник выжил и рассказал, как было дело. Дядю выпустили, а дело было так, что племянник стрелялся из-за любви.

Сапожников никак не мог постигнуть, что значит из-за любви. Но дело-то, оказывается, не в любви, а в вероломстве. Она сначала с этим племянником была, а потом не захотела с ним быть, с племянником. Сапожникову показали ее. Волосы пушистые, белокурые, а нос тонкий. Волейболистка. Глинский сказал:

– Ее все лапают.

– А ты откуда знаешь?

– И я.

– Слушай, – перебил Сапожников Глинского, – откуда у тебя шары нивелированные?

– От бильярда.

– Это же подшипники…

– Не знаю… В парке бильярд сломали, а шары разобрали, кто успел. Я успел. Я три штуки спер. А тебе подшипники зачем?

– Бумагу прожигают, – сказал Сапожников. – Если с двух сторон по бумаге кокнуть – прожигают.

– Покажи.

Сапожников показал. На тетрадном листе появилась дырка.

– Где ж прожигает? Пробил, и все. Как гвоздем, – сказал Глинский.

– А ты понюхай, – сказал Сапожников и еще раз кокнул.

Глинский понюхал.

– Паленым пахнет.

– Значит, он из-за тебя стрелялся? – спросил Сапожников.

– Нет… Ее все лапают.

– А Никонову? – спросил Сапожников.

– Нет.

– Почему?

– Она отличница, – сказал Глинский.

Ночь.

– Она от тебя без ума, – сказал Глинский.

– Без кого? – спросил Сапожников.

Переулок темный-темный, а впереди освещенная улица.

– Она так говорит, – сказал Глинский. – Она говорит, что ты ее околдовал.

– А кому говорит?

– Всем. А хочешь ее спасти? – спросил Глинский. – Я уже спасал.

– Никонову?

– Нет. Вообще. Двое сговариваются. Один пристает, а другой спасает. Хочешь Никонову спасти от меня?

– А зачем?

– Они героев любят. Я пристану, а ты спасешь. Только в темноте. А то она в школе на меня скажет.

– А почему они героев любят? – спросил Сапожников.

– А ты нет, что ли?

– Я их никогда не видел, – сказал Сапожников.

Никонова сказала глухим голосом:

– Ну тебе чего?.. Тебе чего?.. Пусти, ой, мама!.. Мама!

Сапожников перебежал улицу и схватил Глинского поперек живота. Он оглянулся и уперся Сапожникову ладонью в нос. Сапожников отпустил его. Никонова побежала. Глинский за ней. Сапожников за ним. Глинский обернулся и ударил его в лицо.

Сапожников поднялся с земли. Глинский схватил его за горло. Тогда Сапожников провел два апперкота ему в живот, а головой ударил ему в скулу. Глинский обмяк.

– Пошли, – сказал Сапожников.

И они с Никоновой вышли из переулка на светлую улицу.

Под фонарем стоял дрожащий, но совершенно целый Глинский.

– Ребята, вы откуда? – нереальным голосом спросил он.

– Там ко мне кто-то пристал, – сказала дрожащая Никонова, – а Сапожников меня спас.

– А кого же ты бил? – спросил дрожащий Глинский.

– Не знаю… – ответил дрожащий Сапожников.

– Будешь мне по физике объяснять? – спросила Никонова.

– Буду, – ответил Сапожников.

А они как раз тогда магниты проходили. Электромагнитную индукцию. Это когда одни магниты постоянные, а другие непостоянные.

Мама сказала:

– Она хорошая девочка, но не твоя.

– Почему?

– В ней колдовства нет, – сказала мама.

– А во мне есть, – сказал Сапожников.

– Кто тебе сказал? – спросила мама.

– Никонова.

– Это не твое колдовство, – сказала мама, – а ее самолюбие. Она перепутала.

– А в тебе колдовство есть?

– Было. Но пропало, – сказала мама.

– Почему?

– Потому что я его на твоего отца истратила.

На Сапожникова иногда вдруг накатывало.

Вдруг он застывал и отключался. Он не переставал видеть, и сознание его было отчетливо, но что-то в нем самом, внутри него, будто слышало движение невидимое.

И если кто-нибудь в этот момент задавал ему вопрос, он, конечно, отвечал невпопад. Удивительно было другое. Эти ответы сапожниковские потом странным образом подтверждались. А это раздражало.

Математику теперь преподавала завуч, а прежний учитель вел физику. И теперь Сапожникову приходилось круто. Завуч не любила Сапожникова, а Сапожников не любил завуча. Она ему мешала думать. Еще по устному счету нет чтобы сложить пять плюс семь равняется двенадцати, – он воображал столбик из пяти кубиков, надстраивал еще семь штук и, когда два вылезали поверх десяти, говорил – двенадцать. Казалось бы, Сапожников и завуч должны были ладить, потому что для завуча большинство вещей состояло из кубиков. А все остальное было отклонение. Но и отклонение можно было разбить на мелкие кубики, а если все равно получались отклонения, их можно было опять раздробить и так далее. А до каких пор?

– Пока они не станут круглыми, – сказал Сапожников.

– То есть? – спросила завуч.

А как раз тогда проходили понятие «бесконечность», и если делить без конца, получаются частицы, из которых эти кубики состоят.

– Ну и что? – раздраженно спросила завуч. – Это физика. А к математике какое это имеет отношение?

– Математика ведь тоже для жизни?

– Начинается… Ну и что?

Завуч хотела загнать его в угол. Вид Сапожникова вызывал у нее тоску и отвращение.

– А в жизни частицы мечутся хаотически. Броуново движение.

– Ну и что?

– А когда они сталкиваются, они друг о друга стачиваются. Как галька морская.

– Во-первых, кто тебе это сказал? А во-вторых, как же ты из круглых частиц сложишь граненые? Кристалл, к примеру?

– Приблизительно.

– Кристалл? Приблизительно?.. Сапожников!

В общем, для Сапожникова противоречие между математикой и физикой было такое же, как в свое время между физикой и законом Божьим. Можно, конечно, вычислить, сколько ангелов поместится на острие иглы, но для этого надо доказать, что ангелы существуют. А пока это предположение не доказано, то и вычислять нечего. Мозг у Сапожникова был грубо материалистический, и ничто научно-возвышенное в нем не помещалось, а вернее, не удерживалось.

Сапожникову как объяснили, что весь мир состоит из материи, так он сразу и понял, что материя должна как-нибудь выглядеть. А всякие там кванты света, которые одновременно и частица и волна, его начисто не устраивали, и он полагал, что, значит, как теперь говорят, модель еще не придумана, и уж он-то, если понадобится, конечно, придумает наверняка. До сих пор у него нужды не возникало.

– Твердое тело, жидкое тело, газообразное тело, – зудело у него в ушах услышанное в школе.

– А дальше что?

– А дальше пустота, – сказал учитель.

– А в пустоте что?

– Ничего.

– Значит, мир состоит не только из материи?

– А из чего же еще? – спросил учитель.

– И из пустоты, – сказал Сапожников.

– Пустота – это не вещество, это пространство, ничем не заполненное, – сказал учитель. – Потому в космосе так холодно, почти абсолютный нуль. Нет частиц, которые сталкивались бы.

– Значит, движению тел ничто там не мешает?

– Вот именно.

– А почему же тогда все планеты и звезды не собрались в одну кучу?

– А почему они должны собраться?

– Закон Ньютона… Должны были упасть друг на друга.

– Ну ты же не веришь в притяжение, – сказала завуч.

– Но вы же верите?

– Останешься после уроков.

– Хорошо, – сказал Сапожников.

Сапожников считал, что всякая материя должна как-нибудь выглядеть. А что никак не выглядит, то и не материя. А раз не материя, то этого и нет вовсе.

– А совесть, а мораль, а чувства?

– Что чувства?

– Они же никак не выглядят. Значит, нематериальны.

– Почему? Раз я что-то чувствую, значит, что-то происходит, значит, что-то влияет на что-то, значит, какие-то частицы сталкиваются или колеблются, самая материя и есть, – сказал Сапожников. – А если не колеблются и не сталкиваются, никаких чувств нет, одно вранье. Все рано или поздно объяснится.

– Какое грубое воображение у этого мальчика, – сказала завуч. – Даже странно в таком возрасте. Ничего святого…

– А что такое святое? – спросил Сапожников.

– Святое, милый друг, это когда люди что-нибудь считают высоким… идеальным… Может быть, тебе и это объяснять надо? – спросил учитель.

– Не надо.

– Ты, случайно, не марсианин? – спросила завуч. – Ах да, ты из Калязина… Такие понятия надо всасывать с молоком матери.

– Значит, понятия – это вещества? – спросил Сапожников.

И так во всем. Кстати, это был первый раз, когда Сапожникова спросили, не марсианин ли он. Потом его спрашивали не раз. Но он не признавался. Говорил – я и сам не знаю.

– Фокусник ты, – сказал учитель после педсовета, где обсуждалась судьба Сапожникова, – фокусник ты… Зачем делаешь вид, что не понимаешь, о чем речь? Ты всерьез думаешь, что математика не нужна? Да без нее в физике ни шагу.

– Наверно, – сказал Сапожников.

– А зачем завуча дразнишь? Зачем сказал, что можешь решить теорему Ферма?

– Могу. Частично, – сказал Сапожников.

– Ну вот, опять за свое… Триста лет академики решить не могут.

– Они сложно решают. А Ферма написал, что нашел простое решение. Я же читал. Правда могу. Не для всех чисел. Для некоторых.

– Да ты сдачу в магазине толком не можешь подсчитать! Что я, не знаю?

– Я округляю.

– А для каких чисел можешь решить? – спросил учитель.

– Для Пифагоровых.

– То есть?

– Ну, которые квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Для других не пробовал.

– Ну?

– Ну, например, три в квадрате плюс четыре в квадрате равно пять в квадрате. Так?

– Ну? – нетерпеливо спросил учитель.

– Ну вот, для таких чисел, из которых получается это равенство, могу доказать.

– Что именно?

– Что от этих чисел все другие степени – кубы, четвертые и так далее – никогда не дадут равенства.

– Ну-ка, давай на доске.

Перешли к доске.

– Давай по порядку, – сказал учитель. – Сначала саму теорему. Надо доказать, что а в степени n плюс b в степени n никогда не равняется с в степени n, при n больше двух… Пишу aⁿ + bⁿ ≠ cⁿ при n больше двух.

– Ага, – сказал Сапожников.

– Ну и как ты это доказываешь?

– Только для Пифагоровых, – сказал Сапожников. – Для других не пробовал.

– Да, да, не тяни.

– А вот так… 3³ + 4³ ≠ 5³ – могу доказать, что не равняется.

– Господи, не тяни.

Сапожников вдруг остановился и выпучил глаза:

– Ведь триста лет ждали… А если сейчас все решится вдруг…

– Да что ты за человек?! – крикнул учитель.

– Каждая степень – это умножение, так? – сказал Сапожников.

– Так.

– А каждое умножение – это сложение, так?

– То есть?.. Ну, можно сказать и так. И что из этого вытекает?

– А то вытекает, что 3³ + 4³ ≠ 5³ можно записать так: 3² + 3² + 3² + 4² + 4² + 4² + 4² ≠ 5² + 5² + 5² + 5² + 5², а теперь по обеим сторонам можно вычеркивать по Пифагорову равенству.

– Ну вычеркивай.

Сапожников стал вычеркивать поштучно. Начал с левой стороны, потом перешел на правую, и когда все тройки квадратные с левой стороны кончились, то осталась одна четверка квадратная, а с правой остались две пятерки квадратные: 4² ≠ 5² + 5².

– Лихо, – сказал учитель.

– И всегда так, – сказал Сапожников. – Когда степень больше двух… Если начинать вычеркивать, то слева материал быстрей кончается, а справа еще остается. Это же очевидно.

– Мне надо подумать, – сказал учитель.

Он ушел думать. Думал, думал, думал, а потом на педсовете сказал:

– Этого мальчика нельзя трогать. Надо его оставить в покое. – И рассказал о теореме Ферма для Пифагоровых оснований.

Но всем было очевидно, что Сапожников, который магазинную сдачу округлял и складывал пять и семь, воображая столбик, не мог решить теорему Ферма ни для каких чисел.

– Он, наверно, у кого-нибудь списал, – предположила преподавательница литературы.

– Не у кого, – сказал учитель. – Не у кого.

Не мог Сапожников решить теорему Ферма, потому что в психбольницах перебывала куча математиков не ему чета, которые пытались эту теорему решить. Их так и называют «ферматиками», и каждое их доказательство занимало пуды бумаги.

– А может быть, этот мальчик гений? – мечтательно спросила преподавательница литературы.

– Гений?! – вскричала завуч. – Гений? Этот недоразвитый?! На его счастье, педологию отменили! А помните, в шестом раздали таблички? И всего-то нужно было проткнуть иголкой кружочки с точками, а без точек не протыкать. Все справились, кроме него!

– Я тоже не справился, – сказал учитель.

– Значит, вы тоже гений?

– Упаси боже, – сказал учитель. – Но ведь потому и педологию отменили…

– Да бросьте вы! – сказала завуч. – Знаем мы, почему ее отменили! Чтобы дефективных не обижать. Все нормальные дети с заданием справлялись нормально.

– А может быть, он безумец? – мечтательно спросила преподавательница литературы.

– Его давно надо на обследование послать, – сказала завуч, – сидит всю перемену и двумя подшипниками стучит по бумаге!

– Ну-ка, ну-ка, это интересно, – сказал учитель физики.

– Раньше на насос пялился… теперь у него новая мания – шары… Все у него теперь круглое.

– Раньше он в Ньютоне сомневался, – сказала литераторша.

– А теперь? – спросил учитель.

– Вам лучше знать, вы классный руководитель, – сказала завуч.

Учитель подумал об Эйнштейне и похолодел. Слава богу, про Нильса Бора и Макса Планка он Сапожникову еще не рассказывал.

– Да, с этим надо кончать, – сказал он.