Я весь — натянутые струны. Они звучат от малейшего вздоха Чупрахина.
Не смог молчать, рассказал Ивану о политруке. Дня три он не разговаривал. Потом заявил:
— Я должен отправиться в лагерь. Не могу так: мы на свободе, а товарищи за колючей проволокой. — Иван передал мне знамя и сказал: — Бурса, дай десяток немецких слов, и я возвращусь сюда с Кувалдиным.
Немецкий язык оказался для Чупрахина непосильным. С возмущением он вскрикнул:
— Чертова грамота! Какой Гегель ее смонтировал?!
Он ушел поздним вечером. Возвратился через три дня на четвереньках, весь в ссадинах и кровоподтеках.
Иван лежит на подстилке из травы. Под головой у него камень, покрытый стеганкой. Рядом стоит Забалуев. Прохор сейчас похож на большую, обессиленную в жестокой схватке птицу: телогрейка изорвана, рыжая борода почернела от грязи, расчленена на засаленные прядки-перья.
— Прохор Сидорович!
«Птица» наконец меняет позу, медленно усаживается рядом.
— Прохор Сидорович!
— Чего тебе?
— Пожалуйста, не молчите…
— Эха-а-а! — через полчаса тянет Забалуев и опять надолго умолкает. Мухин спит. Он три дня ничего не ел, ослаб. Мы его накормили картошкой. И теперь он больше спит, чем бодрствует.
Мне хочется заглушить тревогу в душе. Больно щемит сердце.
— Говорите, говорите… Дядя Прохор, не надо молчать…
— Все уже сказано… Остался один путь — во сыру землю.
— О чем это вы? — вдруг открыв глаза, спрашивает Чупрахин.
— Да так, ни о чем, — спешу успокоить Ивана.
— О конце заговорили. — Он сильно скрипит зубами, голова словно на шарнире, легко покачивается из стороны в сторону. — Слышал все, — со стоном продолжает он. — С нами знамя, вы подумали об этом?
Долго хожу вдоль ущелья. Тревога не проходит. Сажусь против Забалуева и рассказываю про свою мать, отца, умершего накануне войны, соседа Трофима, прожившего сто двенадцать лет и ругавшего докторов-разбойников за то, что они с большой неохотой ищут средство борьбы со старостью.
— Старый дурак, — качая бородой, замечает Прохор Сидорович.
— Кто? — спрашиваю я, обрадованный тем, что Забалуев заговорил.
— Ваш Трофим… Нешто об этом человеку думать!
— А о чем же?
— Война, браток, хуже всякой смерти. Против войны надо корень искать… Дурак твой Трофим! Мало ему ста двенадцати лет жизни. А что ж ты-то скажешь, что он скажет? — показывает на Чупрахина. — Что скажет Мухин? Он же еще мальчонка. При таких летах в огне гореть…
Забалуев снимает шапку и, подложив ее под голову, ложится, свернувшись калачиком.
Я уже дважды пытался увидеть Аннушку. Но домик оказывался пустым. Почему-то думается, что Сергеенко в селе, только я вот не могу застать ее на месте, прихожу не в тот час.
— Бурса, ты б сходил к ней. Может быть, про Егорку что узнаешь. Сходи, а? — словно угадав мои мысли, говорит Иван, опершись о локоть. — А хочешь, вместе сходим?
— Куда тебе, лежи…
— А разве я лежу? — Чупрахин разглядывает свою слегка припухшую ногу. — Я просто думаю, как нам перебраться на Большую землю.
Он поднимается и, чуть прихрамывая, делает несколько шагов:
— Видал! На мне все заживает быстро. Железо гнется, моряк — никогда. — Он садится на свое место и повторяет: — Сходи, сходи, что ж без дела время проводить…
Расщелину заполняет мрак. Забалуев уже спит. Но сон у него короток. Вот-вот вскочит и, как всегда, закричит: «Окаянные, перестаньте бомбить!» Я поднимаюсь и осторожно карабкаюсь по скалистой круче. В огромном черном пятне угадывается Керчь, тугой хребет горы Митридат, а правее должен быть поселок. Ноги помимо воли отсчитывают шаги. Из ущелья вслед мне доносится: «Окаянные, перестаньте бомбить!»
Вытаскиваю из-за пазухи пистолет и, крепко сжав его, не иду, а лечу знакомым путем: оврагом, садами…
Вот и домик. Бесшумно, словно тень, приникаю к окошку. Значит, опять никого нет. Но оторваться от стекла не могу, смотрю, смотрю. И вдруг:
— Самбурчик!
Раздайся этот голос среди сотен других голосов, среди громами шума, все равно услышал бы его, опознал, отличил.
— Аннушка!
Распахивается окно. Сергеенко подхватывает меня под мышки, помогает подняться.
— Аннушка! — так много хочется сказать, но мешает проклятый комок, некстати появившийся в горле.
Чувствую под руками пальто, надетое на ней.
— Собралась куда-то?
— Да, — выскальзывает она из рук. — Хорошо, что пришел. Скоро наших должны отправлять в Германию. Надо помочь им бежать из плена. Здесь уже все подготовлено для нападения на лагерь. Требуется один человек, который должен проникнуть в лагерь. Знаю: ты согласишься, ведь там Егорушка…
Ощупью нахожу скамейку, сажусь, говорю:
— Я ничего не понял, рассказывай все по порядку.
Она подходит ко мне и, положив руки на плечи, произносит:
— Слушай, Коля…
— Слушаю, Аня.