Место занятий переместили ближе к оперативному отделу штаба дивизии. Здесь очень тесно: десяти шагов не сделаешь, не наткнувшись на блиндаж или какой-нибудь склад. Это, наверное, хорошо: фронт собран в кулак, сжат, как под прессом; приказ — и все это обрушится на гитлеровцев, как гранитная глыба, упавшая с обрыва. Но Правдин почему-то недоволен этим. Он уже пять дней готовит нас для заброски в тыл к фашистам. Ходит хмурый, нервничает. Конечно, ему трудно: ночью с нами возится, а днем сидит на наблюдательном пункте, все высматривает, изучает противника. Навещает Шатрова, советуется с ним. Подполковник тоже нервничает: контузия у него не проходит, опасается, как бы не отправили в тыловой госпиталь, в катакомбы.

Сегодня занятия будет проводить Шапкин, политрука вызвали в штаб.

После завтрака собираемся в лощине. С младшим лейтенантом нас шестеро. Одеты мы в маскировочные халаты. У каждого автомат, гранаты, финский нож.

Захар, забросив за спину собранную восьмеркой длинную веревку, ведет к месту тренировок. На пути встречаем лейтенанта Замкова с группой красноармейцев: его батарею вывели на отдых.

— Разведчикам артиллерийский привет. Как дышится? — спрашивает лейтенант.

— Лучше всех! — отвечает Чупрахин. — Четыре раза в день едим и немца не видим. Одним словом, как в Крыму. А вы новые орудия получили? Это хорошо, а то фрицы скучают без вашего огонька.

— Недолго будут скучать! Скоро прикурить дадим! — вслед нам кричит Замков.

Моросит дождь, холодный, противный. Захар медленно распускает веревку. Теперь, после того как спас жизнь Шатрову, он ведет себя с видом независимого человека, часто рассказывает бойцам, как все это случилось. Вчера он отозвал меня в сторону и спросил: «Теперь ты прозрел?» Я, взглянув ему в лицо, промолчал. Тогда он похлопал меня по плечу: «Ничего, землячок, мы себя покажем и в другом деле». И посоветовал мне, когда пойдем в разведку, держаться к нему поближе. «Я, брат, понимающий, со мной не пропадешь. Только твой папаша смотрел на меня как на чужака», — с укором сказал он. «Зачем вы об отце?» — коротко возразил я. Он передернул плечами: «А-а, нехорошо! А мне тогда каково было. Судили… А что ему стоило написать справку… Теперь-то ты видишь, каков я человек. Враг ли я своему обществу? Нет». Как-то нехорошо было слушать это. Мы сидели друг против друга. Он заметил мое смущение и вдруг рассмеялся: «Да ты тут при чем. Не вешай голову. Вот возвратимся из разведки, рапорт подам о твоем награждении. Старайся».

Сегодня вновь преодоление минного поля и проволочного заграждения. Для этой цели по приказанию Правдина саперы понаставили на учебном поле всяких ловушек, даже настоящие мины установили, не говоря уже о проволочных препятствиях. Мины, конечно, без запалов, но нам об этом не говорят.

Мы соединяемся веревкой и по сигналу Шапкина ползем к серой паутине проволочного заграждения. У Кувалдина в руках ножницы, он должен бесшумно перерезать проволоку. Егор научился это делать так ловко, что даже Шатров как-то сказал о нем: «Подходяще работает». А по-нашему — отлично. Сзади Захар с протянутой к нему веревкой молча управляет нашими движениями. Прижавшись грудью к земле, вижу одним глазом Кирилла. Он лежит, опершись щекой о какой-то металлический предмет. Это мина. И хотя в ней вынут запал, на лице Беленького выступает пот. Замечает это и Чупрахин, тихо шепчет Кириллу:

— Медальон с адресом в кармане? Тогда лежи, Кирилка, все будет в порядке.

— Отставить! — приказывает Захар. — Имейте в виду, мы преодолеваем минное поле ночью, и разговоры тут недопустимы.

И, передав командование Егору, отходит в сторону. Скрестив на груди руки, вслушивается в гул артиллерийской дуэли. Вновь начинаем с исходного рубежа и ползем молча, как тени.

Вечером, мокрые от пота и дождя, грязные, возвращаемся в землянку. Не успеваем поужинать — перед нами вырастает Правдин.

— Самбуров, одевайтесь, пойдете со мной.

Дует сильный ветер. Иду вслед за политруком. То и дело попадаются блиндажи, землянки, повозки. Правдина это злит.

— Черт знает что! Боевых частей меньше, чем складов, — ворчит он.

Неожиданно упираемся в отвесный скат высокого капонира. В темноте замечаем две фигуры в белых халатах.

— Опять балаган! — резко произносит политрук.

— Не балаган, а передовой армейский медицинский пункт, — подходя к нам, говорит человек. — Вы что ищете?

— И кто вам разрешил здесь расположиться? — не останавливаясь, продолжает Правдин.

У землянки окликает часовой. Политрук спрашивает:

— У командира дивизии кто есть?

— Был начальник штаба, только что ушел, — узнав Правдина, охотно отвечает боец.

Землянка маленькая, уютная, теплая. Над столом висит фонарь. Хижняков, не поднимаясь из-за стола, приглашает сесть. Командир дивизии уже пожилой, у него седые волосы, у самых глаз пучки морщин, которые делают его взгляд лучистым и добрым. Такие глаза у моей матери. Еще ни одного письма не послал ей. В груди начинает щемить. «Сегодня напишу, она же ждет этой весточки, ждет… Напишу, мама!» — твердо решаю. Мысли обрывает Хижняков.

— С начальником штаба советовался. Надо как-то рассредоточить тылы, переместить командные пункты. Сколько времени сидим на одном месте! Немцы все это могут засечь и, не дай бог, совершат массированный налет.

— Обязательно надо рассредоточить, — соглашается Правдин. — Какое-то вавилонское столпотворение: все подтянули к переднему краю.

Хижняков берет со стола коробку со спичками, начинает стучать ею по столу. Стучит он долго. А взгляд задумчивый.

— Имеются сведения: немцы из Мелитополя перебрасывают сюда танковую дивизию, — наконец чиркает спичкой он и закуривает.

— Та-ак, — не говорит, а стонет Правдин. — И что же он, Мельхесов, не может повлиять на командующего?

— Командующий вновь упрашивает Москву перенести срок наступления.

— Но это очень опасная нерешительность…

— А сами вы как бы поступили? — поднимается Хижняков, испытующе смотрит Правдину в лицо.

— Трудно сказать.

— Ага, трудно, а ему, командующему, легко? Подходит лето, вероятно, немцы предпримут наступление. А горячие головы не считаются с этим. Надо бы укрепить глубину обороны. Но разве Мельхесов пойдет на это? А командующего он, видимо, крепко подмял под себя… Сильная личность… Доложи-ка лучше, как разведгруппа, готова? — уже другим тоном интересуется Хижняков.

— Готова. Я считаю, товарищ полковник, надо включить в группу радиста.

— Кого именно?

— Сергеенко, из роты связи. Комсомолка. Хорошо дело знает.

— Вот как, уже облюбовал! Ну что ж, бери. Завтра я свяжусь с командующим и доложу ему свое решение. А это кто? — наконец интересуется полковник мной. — Ординарец?

— Нет, он из состава разведгруппы, Самбуров.

— Как товарищи себя чувствуют? — спрашивает Хижняков, выходя из-за стола. — Сможете проникнуть в тыл к фашистам?

— Готовимся, товарищ полковник. Надо, — значит, проникнем, — вытягиваюсь перед командиром дивизии.

— Очень надо, товарищ Самбуров. Очень!.. Перед отправкой еще встретимся. А может, даже и командующий пожелает принять разведгруппу. Чем сейчас думаете заняться? — Хижняков поворачивается к Правдину.

— Отошлю радиста с Самбуровым и пойду на наблюдательный пункт. В такой тишине невыносимо сидеть на месте.

— Да, чувствую, достается вам, Василий Иванович. Шатров наш туго поправляется. Вчера пробовал вставать, три шага сделал и повалился. Придется ему отдохнуть в катакомбах. Но он и слушать не хочет об этом. И все же я отправлю, а то все время звонит, беспокоится… Вот что — позвони мне, вместе сходим на НП.

— Опасно, Федор Павлович… Наблюдательный пункт находится в непосредственной близости к противнику.

— Знаю, знаю. А об опасности на фронте не говорят. Есть такая у военных пословица: опасность — не смерть, но повернешься к опасности спиной — погиб. Вот этого нельзя никогда забывать!..

В роту возвращаюсь вместе с Сергеенко. За спиной у нее радиостанция. Аннушка рассказывает мне, как тогда, при высадке десанта, выбралась на берег, думала, что заболеет, но все обошлось благополучно. Пытаюсь напомнить о Егоре, но она быстро меняет тему разговора, уводит меня то к проливу, где она под огнем фашистов работала на радиостанции, то на КП дивизии, в свой радиовзвод, где такие славные и трудолюбивые ребята.

Ветер по-прежнему холодный и сырой. Постепенно мысли от Аннушки уносятся к Шатрову, к командиру дивизии. Теперь они, наверное, тоже в пути, пробираются к наблюдательному пункту.

— И ты тоже идешь в разведку? — спрашивает Аннушка.

— Иду.

— И Кувалдин? — наконец вспоминает о Егоре.

— Конечно, — живо отвечаю. — Егор — славный парень!

— Неужели? — она смеется, беря меня под руку. Чувствую: что-то хочет сообщить мне. «Не надо, Аня, я все знаю», — мысленно возражаю ей.

— Хочешь, один секрет открою? — спрашивает она, замедляя ход.

— Я о нем знаю.

— Нет, не знаешь.

— Тогда говори.

Она поправляет за спиной рацию.

— Егор парень действительно хороший. Знаешь, что он придумал, когда мы уходили на фронт? Предложил мне выйти за него замуж. Я отказалась. Тогда говорит: «Значит, не любишь?» Я и сама не знаю, люблю я его или нет.

Что же я могу ей ответить? Ах, Егор, Егор, славный ты парень. Теперь ты для меня самый лучший друг.

А Аннушка все говорит и говорит. И я ей верю, верю каждому слову.

— Как ты, что у тебя нового в жизни? — наконец интересуется она мной.

— Как видишь, разведчик. Теперь вместе будем.

— А я все время думала о тебе, — признается она и начинает вспоминать институтскую жизнь.

Впереди вырастает темный бугорок. Это наша землянка. Как обрадуется Егор приходу Аннушки!