В землянке нас трое — Шатров, Правдин и я. Минут двадцать назад ушел врач. Крылова предупредила Шатрова: «Лежать и не двигаться, через недельку все пройдет. Но если попробуете ходите я вас отправлю в катакомбы, в тыловой госпиталь». Шатров, сощурив глаза, отрицательно покачал головой вслед Маше: мол, ни за что он туда не пойдет.

Шатров говорит медленно, с большими паузами. Он лежит на соломенном матраце, укрытый по грудь шинелью. Я смотрю на него и с тревогой ожидаю конца рассказа.

…Прошлой ночью подполковник решил «прослушать» впереди лежащую местность, избранную им для перехода линии фронта. Ранним вечером, когда в сумерках еще видны предметы, когда звезды начинают робко проклевывать небосвод, в это время степь как бы мгновенно засыпает — слышимость необыкновенная! Такие минуты не мог пропустить Шатров. Конечно, для прослушивания местности хорош и предрассветный час. Он знал об этом и решил на рассвете послушать вместе с Шапкиным, чтобы проконтролировать свои наблюдения.

На этот раз солнце почему-то очень медленно приближалось к горизонту, а достигнув края земли, вдруг, как показалось подполковнику, остановилось. На левом фланге артиллеристы вели контрбатарейную стрельбу. Три истребителя, сделав круг над передним краем, уходили на аэродром. Рокот их двигателей едва слышался. Наконец с трудом зашло солнце. Задрожала над морем одинокая звезда. Позади, в расположении огневых позиций батареи Замкова, кто-то уронил на металлический предмет пустую гильзу. Неподалеку проползли два уставших снайпера. Ему хотелось остановить их, спросить, что они интересного заметили, но тут же подумал: «Этот народ никогда не возвращается прямым путем, они охотились где-то в стороне, и их сведения не так важны».

Напрягая слух, Шатров всматривался в густеющие сумерки. Шум слышался справа и слева, а впереди местность как бы вымерла. Это убеждало его в том, что пересекать линию фронта надо именно здесь, на этом направлении.

Период особой слышимости иссяк. Но подполковник не покинул своего места.

Фронт жил своей обычной ночной жизнью. Повозочные подвозили на огневые позиции боеприпасы, продовольствие. Дежурные отделения, расчеты время от времени прошивали темноту разноцветными строчками трассирующих пуль, вспыхивали осветительные ракеты. А намеченный Шатровым участок для переброски разведчиков молчал, и это еще больше убедило подполковника в правильности принятого им решения.

Заранее установленным сигналом Шатров сообщил Замкову, чтобы тот вызвал к нему Шапкина. Лейтенант приполз к нему под утро, с небольшим опозданием. Но у них еще было время для прослушивания местности. Они лежали рядом затаив дыхание.

— Ну что? — спросил Шатров у Захара.

— Да, именно здесь надо переходить линию фронта, — понимающе ответил Шапкин.

— Сами вы как настроены? Дело трудное.

— Да мне хоть сейчас. Ведь обстановка требует этого, — горячо заговорил Захар. — Сидеть на месте уж нет сил. А он, проклятый, говорят, опять зашевелился на харьковском направлении. Верно, что ли, товарищ подполковник?

— Не знаю. Но конечно, враг еще будет наступать. Сил у него достаточно.

Налетел ветер. На востоке посветлело небо. Теперь оставаться здесь было рискованно: местность хорошо просматривалась со стороны противника. Они решили продолжить наблюдение с передового наблюдательного пункта, от которого их отделяла шестисотметровая равнина. Сначала они шли по небольшой лощинке, слегка пригнувшись. Потом — ползли. Впереди Шатров, за ним, в двадцати шагах, Захар. На половине пути их застал рассвет. Очень уж быстро в это утро взошло солнце. Началась бомбежка. С наблюдательного пункта Замков увидел, как рядом с ними черным столбом поднялась земля. Одна бомба упала неподалеку от Шатрова. Он стряхнул с головы землю, попытался продолжить путь, но ноги не двигались. В ушах сильно гудело.

— Шапкин! — позвал он младшего лейтенанта.

Захар, прижавшись к земле, чуть приподнял голову. Тяжело ухали вокруг снаряды.

— Захар! — вновь крикнул Шатров, поняв наконец, что у него контужены ноги и ему самому не выбраться из-под огня. Крикнул и на какое-то время потерял зрение. Когда темнота рассеялась, он увидел под собой Захара, а рядом лежали два бойца, видимо посланные на помощь. Замковым. Шапкин громко ругал их, не подпуская к себе:

— Пошли к черту! Сам справлюсь.

Он полз, тяжело дыша.

— Держитесь крепче, за шею не надо, за плечи, — говорил он Шатрову, придерживая его одной рукой, чтобы подполковник не сполз с его спины. — Вот так, так, — повторял Захар и все полз и полз. Уже в траншее, усадив Шатрова так, чтобы он опирался о стенку окопа, сказал: — Осколком не задело. Контузия пройдет. Ну и влипли мы с вами, товарищ подполковник!

Шатров привлек его к себе и крепко обнял своими железными руками:

— Спасибо, Захар… Выручил из беды.

* * *

Сквозь маленькое оконце пробился солнечный луч, светлой полоской лег на лицо Шатрову. Подполковник зажмурился. Я с облегчением вздыхаю: вот он какой, Захар! Как же я мог подумать о нем плохое, он спас жизнь человеку, из огня вынес. А я-то думал, что Шатров сейчас скажет о младшем лейтенанте что-то плохое… Глупый!

— Занятия с разведчиками надо продолжать, — оживляется подполковник. — Ты уж, Василий Иванович, проследи, — обращается он к Правдину. — А ноги мои отойдут, это я точно знаю. Нервный шок от удара воздушной волны. Полежу дней пять и встану. Думаете, нет?

— Встанете, — соглашается Правдин. — Ну не через пять, а через десяток дней будете ходить.

— Нет, Василий Иванович, раньше надо. Понимаете, раньше!

В помещение входят связисты.

— Разрешите телефон поставить? — обращается к подполковнику боец, держащий в руках аппарат.

— Телефон?

— Командир дивизии приказал.

— Ставьте, — о чем-то подумав, соглашается Шатров. А когда связисты уходят, он говорит Правдину: — Понял что-нибудь? Телефончик поставили, неужто они думают, что я тут задержусь? Как, по-твоему, Василий Иванович?

— Крылову надо допросить, — советует Правдин. — Она хирург, понимает.

— Это верно, но скажет ли: врачи — хитрый народ. У них правды трудно добиться. Да и не каждому больному ее можно говорить. Есть ведь мнительные люди. А-а, что мы тут о пустяках говорим. В сумке карта, подай-ка ее сюда, Василий Иванович.

Шатров, чуть приподняв голову, долго рассматривает карту.

— Смотри, Василий Иванович… Только вот здесь пересекайте линию фронта. Тут у них стык между подразделениями. И, как тебе известно, на этом направлении есть пещеры, катакомбы небольшие. В случае неудачи разведчики могут укрыться в них. Шапкину об этом я уже говорил. Командиру дивизии я тоже докладывал. Он одобряет этот вариант. Как жаль, что самому не придется довести дело до конца. — Шатров пытается пошевелить ногами, потом, потрогав их, качает головой: — Н-нда, целые, а не действуют. Спешился конник в самый неподходящий момент. Но лишь бы в катакомбы не упрятали.

Он вновь трогает ноги. Ему, видно, больно, но на его лице не страдание, а выражение досады.

— Вчера отослал жене письмо, в нем обещал следующее написать из Севастополя, — мечтательно говорит подполковник. — А кто об этом не думает. Ведь прямо нужно сказать: засиделись мы на этом перешейке. Так, Самбуров? А?

— Так, товарищ подполковник, — быстро отвечаю я. — В роте только об этом и разговоры. — Мне хочется рассказать о Кувалдине, Чупрахине, Мухине, как они и другие бойцы с нетерпением ждут дня, когда начнется наступление.

Раздается телефонный звонок. Шатров, взяв трубку и повеселев как-то сразу, отвечает:

— Слушаю… Спасибо, товарищ полковник. Чувствую хорошо. А что такое? Врач? Что он говорил? Не меньше двух недель? Это тяжело… Я все рассказал политруку… Да, да, маршрут знает… Что? Гудит немного в ушах… Понятно. Как только поднимусь, поговорю с Замковым, и тогда, видимо, можно будет оформить наградной лист. Он сейчас у вас?.. Конечно заслуживает… Товарищ полковник, по секрету говорю: узнайте у Крыловой, как она думает, скоро я поднимусь? Понимаете, две недели — это много… Спасибо, до свидания…

Подполковник кладет трубку.

— Хижняков звонил, — говорит он, сворачивая карту. — Предполагают, что две недели буду лежать. Это много, очень много. Понимаешь, Василий Иванович, это четырнадцать дней! Роскошь для солдата. Ну идите, готовьтесь к делу.

Первым покидает землянку Правдин. Я поднимаюсь медленно. Шатров подает мне руку:

— Ты что такой грустный? — спрашивает он. — Выше голову, Коля!

И тут бы мне рассказать о разговоре Шапкина со мной прошлой ночью. Не посмел, как же, Захар спас ему жизнь, а я к нему со своими сомнениями в таком человеке!