После фронта условия жизни, в которых оказались Петуховы, представлялись им исключительно благополучными и благоприятными. В армии они привыкли всегда и везде быть со всеми. И в штатской жизни вначале пугались своего одиночества. Но, оставшись вдвоём, открывали друг в друге новое, неизведанное, все более привлекательное и неожиданное, и иногда им казалось, что их не двое, а много - они сами, но все время разные, потому что все время обнаруживали друг в друге различные грани характеров, оттенки чувств и множество всяческих мыслей по существенному поводу и без всяких поводов, мыслей, в которых важно и интересно было разбираться.

И поскольку их взгляды, вкусы, опыт жизни сложились на фронте, все, ныне окружающее их, они соотносили с прежней своей фронтовой жизнью.

Поэтому частенько многотрудности послевоенной жизни ускользали от их понимания.

Теперь Петухов никем не командовал. Здесь, на заводе, он, как и в армии, начал путь с рядового, необученного. И если на фронте последние годы чувствовал себя вполне зрелым, многоопытным и дольше других прожившим, то на заводе он как бы вернулся к своему послешкольному положению. Надо было самостоятельно осваивать жизнь и находить в ней своё место, в то время как заводские, те, кто моложе его, уже занимают прочные командные моста.

В армии, для того чтобы тебя приметили, достаточно первого боя, ибо в бою человек выявляется полностью.

Повседневность рабочего труда, постижение всех его тонкостей требует от человека терпеливого, тщательного, последовательного накопления опыта, овладения не только рабочими приёмами, навыками, знаниями, но и своей волей, вниманием, душевным настроем, потом он обретает увлеченность своим трудом и со временем так овладевает им, что сам властно вносит в способы и приёмы труда нечто новое, первооткрытое.

Именно тогда человек в неизменном звании рабочего обретает почтительность к себе, громкое имя. Возникают целые рабочие дивизии последователей его мастерства, приёмы которого называются по всей стране его именем.

С благословения и при опеке Золотухина Петухов получил разрешение несколько увеличить режим резания при обработке втулки. И чтобы дать возможность Петухову, как выразился Золотухин, насобачиться на этой простейшей детали, он забрал у других наряды на неё и отдал их Петухову, вручив ему также запас своих резцов, самолично заточенных, и подготовив для этого весь инструментарий, положенный Петухову, а также дал несколько своих хитроумных оправок, значительно облегчавших и ускорявших операции по смене инструмента.

И получилось так, что Петухов своим усердием не только оправдал доверие Золотухина. В конце одной из смен вдруг обнаружилось, что он за смену выполнил два плановых задания. Поскольку завод не всегда укладывался в план по производству продукции, это, конечно, волновало и удручало всех. Хотя втулки и не лимитировали производства, и их имелся изрядный запас, директор завода, исходя, как он выразился, из принципиальных соображений, придал данному факту не только общезаводское значение.

Выходя из цеха, Петухов ошеломлённо увидел свою увеличенную до огромных размеров физиономию на фотографии, вывешенной на заводской Доске почета. Затем о нём напечатали в многотиражке, а вслед за ней в городской и областной газетах. К нему стали обращаться с просьбами поделиться своим новаторским опытом. Его фамилию стали называть, когда избирался состав президиума разного рода собраний.

Петухов вначале совестился всего этого, говорил Золотухину, конфузясь:

- Ну чего они, в самом деле? Это же всё не мое, а от вас нахватал - ваше!

На что Золотухин отвечал пренебрежительно:

- Ты меня со втулками не касайся и даже не упоминай. Шимпанзе за сахар такому обучить можно, не то что человека. - Советовал: - А ты пока терпи - воодушевляйся! Овладевай простой работой, на ней постепенно набирайся ума на более ответственную заготовку. Это тебе пока все равно: будто в лес с ружьем пошёл, а вместо зверя и дичи в лукошко грибы собираешь. Пока ружьем не овладел, грибы брать - тоже правильно и полезно.

Соня сказала сияя:

- Я уже думаю, не пойти ли нам с тобой снова в загс?

- Это зачем? - встревожился Петухов.

- Ну, когда мы с тобой регистрировались, я свою фамилию оставила, думала - «Петухова» смешно звучит. А сейчас: «Петухов! Петухов! Выдающийся ударник! Заводская слава!» - Добавила смущенно: - Даже в клубе, узнали, что я Петухова, сменили билет на первый ряд, где сидят все лучшие.

Прижимаясь, водя своими теплыми губами по его лицу, с полузакрытыми глазами, с манящими тенями от ресниц, она говорила шепотом:

- Я так рада! Ты теперь снова не просто так, а как раньше - лейтенант, а я самая рядовая, и ты меня любишь, хоть я и рядовая.

Петухов спросил обеспокоенно:

- Так ты что? И на фронте только за то, что я лейтенант был? За это?

- Когда я не жена была, кто ты был, не имело значения, а вот жена - это совсем другое. Все, что в тебе есть, мое тоже. Понимаешь?

Но когда Соня пытливо и увлеченно расспрашивала, как он сумел работать лучше всех, Петухов мямлил, бормотал что-то невразумительное.

И Соня воспринимала это как проявление скромности, застенчивости, нежелание говорить о сокровенном, как это бывало на фронте, после боя, когда он уклонялся рассказывать о пережитом им лично, но охотно хвалился своими бойцами.

Но вот получилось так, что обработанных Петуховым втулок хватило для многомесячного запаса, и больше нарядов на них не поступало.

Золотухин дал Петухову другие заготовки, более усложнённой конфигурации, сообщил с удовольствием:

- Ну, Григорий, теперь шевели мозгой! Штуковина хоть с малой загадкой, но всё-таки для работы приятная.

Петухов с трудом вытянул за смену норму, а две заготовки запорол. И дальше у него шло не лучше.

Известно, что изготовить деталь в абсолютно точном соответствии с чертежом практически невозможно. Точность её изготовления характеризуется тем, насколько каждый действительный размер отличается от расчётного. Поэтому существуют нормы допустимых отклонений действительных размеров деталей от указанных на чертеже, при которых обеспечиваются взаимозаменяемость и нормальная работа деталей в машине. В пределах этих допустимых отклонений и надо изготовлять детали.

Значит, точность их обработки в какой-то степени бывает выше или ниже по приближении к расчётной.

ОТК принимает, завод оплачивает изготовленную деталь в пределах допустимых норм. Но в тонкости и точности её обработки и выражается в высшей степени не только мастерство её изготовившего, но и все высокие духовные, нравственные качества, присущие её создателю.

И в степени приближения к недосягаемому абсолюту точности явственно выступает бескорыстие, воодушевление своим трудом человека, покоряющего самое изощрённо сложное, трудное и рискованное во имя торжества рабочего искусства и даже упоения им.

Вообще же, когда в сборочном цехе обнаруживался дефицит какой-нибудь детали, и начиналась за ней гонка, ОТК ослаблял к ней свою требовательность, и сборщики в интересах дела брали на себя доводку её, подгонку и даже сами дополнительно обрабатывали её, доводя параметры до должного типоразмера. В такой обстановке не осуждали, что изготовлены эти детали в пределах низших норм точности, а не высших.

Поэтому Петухов не слышал ни от кого укоризненных слов.

Обрабатываемая им деталь была дефицитной, и он избавлялся этим от риска в последних проходках резцом приближаться к той границе, за малейшим пределом которой деталь могла оказаться запоротой.

И если на фронте он прочно научился преодолевать боязнь, трусость, то здесь, у станка, испытывал и то и другое по мере того, как резец приближался к заповедной поверхности, за тончайшими пределами которой таилось его поражение - брак.

У Петухова от волнения потели ноги, багровели уши и, самое скверное, увлажнялись руки. Мерный инструмент скользил в пальцах, а риски на нём зловеще предупреждали о той опасности, которой он подвергает деталь, приближаясь к ещё далекому и непостижимому абсолюту точности, недосягаемому для его рук.

Хотя Петухов и сошёл со своих высоких показателей на втулках, он одержимо пытался достичь хороших показателей на новой, несколько усложненной детали. И пока в ней был дефицит, справлялся с нормативами, не отставал. Но уходил после работы обессиленный не тяжестью её, а своим нервозным перенапряжением, сопровождаемым изнуряющим страхом и волнением - как бы не запороть деталь - и чувством неудовлетворенности от своей работы, отчетливо сознавая, что преодолеть барьер на пути к высокой точности ему пока невмоготу.

Золотухин, чутко понимая душевное состояние своего подопечного, говорил так, словно такому его состоянию радовался:

- Это в тебе, Григорий, рабочая косточка лезет, как зуб мудрости. Вначале болит, но что это означает? Зрелость! Сознаешь: не на ОТК работаешь. Он-то пропустит. Но своя совесть строже! Значит, доходит! На себя работаешь. На удовольствие, чтобы достичь того, что и по учебнику считается недостижимым! Отсюда льгота - допуски. А если ты их преодолел? Что значит? Высоту взял! Машине долголетие обеспечил. Во всех случаях детали, тобой сработанной, нет износу. Значит, твоя работа дольше других живёт в этой самой детали.

Качественный человек чем приятный? Он, конечно, своей работой болеет. Сам болеет. Но другим от его труда удовольствие! Болеть от расстройства плохой вещью её будут. Вот как оно получается, если по всей дальности рассуждать. Хорошо сработанное изделие всех людей воспитывает. Тянет других хорошо самим работать, а плохое на плохой труд поощряет. Прощает им их плохой труд. Вред от плохого изделия большой. Развращает людей, я так прямо заявляю. Губит в людях уважение к труду и на свой труд с малой меркой смотреть позволяет. И нет такого рубля, чтобы им измерить, где ты от себя ту стружку снял, которая тебя самого к самому недосягаемому приблизила.

Признался доверительно:

- Когда меня впервые поставили на обработку канала ствола скорострельного авиационного орудия, я стопками валерьянку пил, успокоительные порошки в медпункте выпросил. Сплю дома, а канал ствола снится. Будто он весь от моей фрезы в бороздах, и я в него, как лилипут, влез и воровато шабровкой борозды снимаю, а наверху, как на заводской трубе, люди стоят и на меня сверху с презрением взирают.

Переживал? А как же без этого? Начинал свою жизнь, как и ты, со втулки, а до чего дошёл - до самого высшего, нарезки канала орудийного ствола. Это, если считать по-рабочему, вершина, - значит, достиг! А вот дают новую заготовку, и не так чтобы очень сверхсложную, всегда волнуюсь, чтобы поинтересней её сработать, половчее, по-новому. Я биографию одного актера читал: признается, тысячу раз выходит на публику, а все равно волнуется, переживает. А мы не на публику выходим, а на весь народ. Как же не переживать такое? Пошибче, чем этот артист, переживаем. Только ему сразу в ладошки хлопают, а мы чем обходимся? Признал тебя коллектив, доверяет, - значит, самые понимающие тебя ценят, а не просто публика, которая не все тонкости в актерском деле смыслит, а все равно хлопает, особо если у артиста имя громкое...

Соня пытливо заметила происшедшую в Петухове перемену. Он стал как бы стесняться, когда она расспрашивала его о работе. Портрет Петухова, однако, не снимали с Доски почета, но не по забывчивости. Неоднократно Глухов сердито и раздраженно упрекал руководителей цеха в том, что они не умеют и якобы её хотят создать должную обстановку для передовика.

- Это даже политическое недомыслие! – гневался Глухов. - На заводе трудности. Была возможность примером доказать: нет таких трудностей, которых бы не мог преодолеть передовик труда!

- Он по своему разряду потолка только на втулках достиг, на новой детали едва тянет.

- Упрощаете вопрос! - рассердился директор. - Не успели ударника поднять, как мы его в глазах общественности роняем. В интересах завода, чтобы передовик был передовиком, примером! Прошу вас этим руководствоваться и доложить мне лично, какими оргмероприятиями можно обеспечить труд рабочего, имя которого стало известно и за пределами завода.

Соня чутко и страдальчески улавливала тревожное беспокойство в бегающих глазах Петухова, когда заговаривала с ним о заводских делах, и то, что он стал плохо спать, сторониться Саида Нугманова, когда тот сообщал ему радостно, как его бригада одолевает скоростные тяжеловесные плавки по методу, заимствованному из опыта сталеплавильщиков Магнитки.

И когда однажды Соня сказала, что, соскучившись, специально идёт на заводской двор, чтобы посмотреть на портрет Петухова на Доске почета, он ответил ей резко и брюзгливо:

- Значит, тебе только мой парадный портрет нравится, а не обычная моя физиономия, какой я есть на самом деле?

И в ответ на скорбное восклицание Сони понуро признался, как ему сейчас трудно.

- Понимаешь, - сипло говорил Петухов, - зашёл в сборочный, а там мои детали доводят до норматива. Никто не говорил, не упрекал, а вот получается, вроде я их тайный иждивенец, что ли. А мастер их даже похвалил.

«Молодец, - говорит. - Фронтовик, опыта у тебя нет, а справляешься».

- Откуда он знает, что ты фронтовик?

- Так газета... - промямлил Петухов. - Пришёл из редакции парень. Чего ему про втулки рассказывать? «Ремесленники, - говорю, - не хуже выполняют, работа простая, ума большого не требует». Ну он спросил про войну, я думал, для своего личного интереса. А он все это а газету, да со всякими словами красивыми! Прочел, так неловко себя чувствовал, будто своровал.

- Так там всё правда, - заметила Соня.

- Нет, не правда! - возмутился Петухов. - Получается, будто я один такой, а не все. Из моей же роты были получше, а он ни Лазарева, ни Сковородникова, ни Атыка Кегамова не упомянул. Вот и вышла брехня, самохвальство. - Сказал потерянно и жалобно: - Но ведь я такого не хотел.

- Знаю, - сказала Соня. - Я тебя такого, какой ты есть на самом деле, на фронте полюбила и сейчас люблю, и лучше всех я тебя знаю, какой ты вовсе не хвастливый, а даже очень правдивый.

- А ты больше меня правдивая. Я иногда не решаюсь тебе какую-нибудь нехорошую правду о себе сказать, - признался Петухов, - а ты всегда о себе говоришь мне все сразу.

- Чего же мне бояться? - рассудительно заявила Соня. - Мне даже нравится: я скажу о себе плохое, а ты радуешься, что я тебе такое без твоего спроса скажу. Тогда никаких тайн у нас с тобой друг о друге нет. - Произнесла даже вызывающе: - Когда ничего про себя не стыдишься сказать, как самой себе, тебе признаюсь, и даже получается, что от этого ты мне ещё ближе, что ты такой единственный, который про меня все знает, что я сама знаю, переживаю, чувствую. - Сказала задумчиво: - Я даже не думала, что такой откровенной с тобой стану. - Спросила тревожно: - А может, это неправильно, что я такая сейчас? И ты все плохое во мне запомнишь, а все хорошее когда-нибудь позабудешь?

- Нет уж! - возразил Петухов решительно. - Если по-честному, так вот это в тебе такое, что, может быть, превыше всего! - Помолчал, буркнул: - И самое в тебе красивое.

- Значит, сама по себе я тебе уже не очень? - лукаво осведомилась Соня.