Почему-то на фронте, где столько мужчин и так мало женщин, Петухов меньше тревожился о Соне, чем теперь, когда женщин на заводе, пожалуй, было больше, чем мужчин. Но тогда на фронте он был фигурой - командир роты. Столько людей под его началом! И даже в дивизии ценили, знали. И он все твёрдо знал, что ему положено знать как командиру роты, и был всегда самоуверен, если матчасть в порядке, позиции инженерно оборудованы, за противником ведётся чёткое наблюдение, бойцы сыты, боезапас обеспечен, нарушений никаких нет. И даже перед боем боевым приказом предусмотрено, как действовать, какая задача и какими средствами её решать. И дисциплина - согласно уставу. Приказал - должно быть выполнено!

А вот, к примеру, Золотухин. Работает он всегда со скорбным выражением, озабоченно поджав губу, - взгляд напряженный, как у снайпера. Дают ему на вечерний сеанс билет от завкома. А он отказывается, говорит брюзгливо: «Неприятностей у меня на работе и дома хватает, зачем же я на них ещё буду в кино смотреть?» Обработает деталь, мерным инструментом её проверит, а потом ещё долго ощупывает её внимательными, худыми, проворными пальцами, словно жаль с ней расставаться. И смотрит на неё умильно, и все поглаживает, словно кожей своей ладони дошлифовывает. Махорку он держит всегда в бутылке, чтобы не сырела. Просится всегда в ночную смену, говорит строго: «Ночью работается лучше, беспокойства мыслей по текущим личным жизненным делам нет». Отказывается надевать защитные очки, сердится: «У меня стружка не брызжет, стекает. Это у кого резец, как долото, так тем и проволочный намордник не поможет».

Как-то Алексей Сидорович Глухов остановился, чтобы полюбоваться его артистически-виртуозной работой. Золотухин оглянулся, спросил:

- Ты что, директор? Хорош! Если делать нечего, пошёл бы хоть в «козла», хоть в шашки во дворе играть, а под руку зыркать мне нечего.

И Глухов, смущенно извинившись, отошел.

Золотухина-спросили, кого бы он хотел к себе в сменщики. Тот буркнул:

- А я вам не кадровик, ставьте кого хотите, пускай станок ломают. А мне все равно, за кем его чинить. - Сказал сердито: - Была бы моя воля, никого бы за свой станок не допускал. - Потом спросил: - А сколько он стоит? Ну, станок, понятно.

Узнав стоимость станка, вытирая руки о паклю, объявил:

- Могу внести не сразу, а по полполучки, в рассрок.

- Да ты что?

- Ничего! - оборвал Золотухин. - За полтанка в войну заплатил, взяли. А теперь что ж, за станок нельзя? Чтобы к нему никто после меня не касался.

Петухову он сказал как-то презрительно:

- Ты вот с фронта целым пришел. А мои трое не вернулись. Тебе не чета, мастера высшего класса. Не пьющие, не курящие. Всегда до начала смены своё рабочее место приберут, станок блестел, как только что с завода. А вот убили. Всегда вчетвером мы на завод шли и с завода тоже. А теперь один. И жена вот по ним болеет, слегла. А лечиться не хочет.

Вдруг прикрикнул грубо:

- Ну чего стоишь, руки как плети развесил? Давай калечь заготовку, раздалбливай станок! А я погляжу, какой ты громила, вредитель.

Две недели обучал Золотухин Петухова, потом вдруг так же внезапно грубо объявил:

- Ну хватит, кое-чего нахватался, а теперь сгинь насовсем. Нет в тебе дара, как у моих. - Пожевал усы. - Скажешь бригадиру: на разряд тебя одобряю. А то, гляжу, сапоги совсем растоптаны. Возьми мой промтоварный талон на ботинки. Мои вечные, смены не потребуют.

Но вот двух местных девушек, прибывших из дальнего кишлака, застенчивых и плохо говорящих по-русски, Золотухин обласкал, взял на обучение, вселил к себе, обращался не иначе как со словом «дочки». С ними приходил и уходил с работы. Стирал их бельё вместе с бельём жены. Уступив комнату, спал на кухне на раскладушке. Водил регулярно в клуб, хотя дремал как на кинокартинах, так и на спектаклях.

Но если кино было про войну, говорил сипло:

- Вы сидите, глядите, а я выйду наружу, покурю.

И ждал на улице, пока картина не кончится.

Найти подход к такому человеку, как Золотухин, Петухову было не просто, да и мало ли было подобных Золотухину трудных людей и в цехе и на заводе! Но вот когда Петухов на партийном собрании предложил, чтобы каждый рабочий-коммунист взял себе на обучение по одному из новоприбывших из местной молодёжи в порядке партийного поручения, и все проголосовали за это предложение, Золотухин сказал с места сердито:

- А как быть с теми партийцами, которых самих учить ещё надо? А то есть такие – только металл резцом колупают, глядеть на них тошно. Значит, не все в учителя годятся. И ты сам, Петухов, говорил складно и правильно, а по разряду ты не лейтенант, больше рядового не тянешь.

Конечно, услышать такое было обидно и неловко.

Хорошо, что Петухов нашелся и сказал, обращаясь к собранию:

- Правильно товарищ Золотухин заметил. Надо, чтобы каждый коммунист взял на себя задачу повысить свою квалификацию, и это тоже внести в резолюцию.

И это предложение тоже единогласно приняли.

Но Золотухин после собрания сказал Петухову:

- Ловко ты вывернулся, хваткий. - Пообещал зловеще: - Но гляди, через две недели я тебе такой закорючистой конфигурации заготовку дам! Не справишься - разнесу на партсобрании в клочья. - Пожевал ус, подумал: - Ладно, хрен с тобой. Моя Зульфия пока хворает, становись, буду дрючить, на смех перед Фатьмой выставлять. Видал, малютка, пальчики, как у птички, тонюсенькие, а хваткие, аккуратненькие, в кишлаке дома ковры ткала, а за металл хорошо, твёрдо держится и по-женски ловко, бережно, не как вы, дуболомы.

- Спасибо, - сказал Петухов.

- А я не за спасибо тебя беру, - произнёс Золотухин. - Надо бы этих моих: Зульфию - в комсомол, а Фатьму - в партию. Рекомендации собираю. Значит, дашь? - Добавил, конфузясь: - А жена-то моя обезноженная уже встаёт и даже ходит. Горе-то её послабже стало, все ж таки не одни теперь, а вроде семейство, по материнской линии о них в заботе и ожила, воспрянула. - Сказал сердито: - А ты что думал, я только чтобы кадры растить? О себе тоже заботился.

Когда Золотухин увидел Петухова с Соней, спросил бесцеремонно:

- Твоя, что ли? Ничего оторвал - красивая. На фронте нашел? Ну, значит, трофей подходящий.

Произнёс нежданно ласково:

- Ну раз вас фашисты не убили, вы теперь уж живите хорошо, ладно, без грубостей, а то навидались в боях, как людей убивают, теперь соображайте, как надо всякое человеческое оберегать, в себе возвышать.

Согнул ус, прикусил:

- И запомните - повторимых, заменимых людей нет, каждый сам по себе редкость...

Соня потом сказала протяжно:

- Какой хороший! И такой глубокомысленный!

Петухов промолчал, помня, как поносил его Золотухин за всякую ошибку и неловкость в работе.

А Соня продолжала говорить живо и увлеченно:

- Я как хорошего человека узнаю, так мне сразу хочется, чтобы у тебя тоже такое, как у него, было.

- Вот, - сказал Петухов, - выходит, всё во мне для тебя недостаточно, у других я, что ли, занимать должен?

- А что тут плохого? Я же хочу, чтобы ты самый лучший из всех был.

- А мне вот тебя, какая ты есть, вполне на всю жизнь достаточно, - обиженно сказал Петухов, - и ни с какой самой наилучшей мне тебе советовать взять нечего. Вполне хватает.

- Ну и неправильно, - заявила Соня, - я вот всё время думаю, как для тебя быть получше. А как - не всегда знаю.

- Надо бы курсы открыть совершенствования человеческих личностей, - усмехнулся Петухов. - И без вступительного экзамена не принимать.

В общем-то, Петухов не ожидал, что Соня займет такое большое место в его жизни, когда все: и дела свои, и помыслы, и тревоги, и мысли - он привык соотносить с мнением Сони и жил и работал как бы на неё, то есть все время думал - возвысится от этого он в глазах Сони или нет. Её мнение стало главной мерой для него во всём.

Конечно, не всегда это было в радость. Уж очень Соня была как-то чрезмерно правдивой. Он сообщал с удовольствием:

- Прошло мое предложение на партсобрании насчёт подготовки кадров.

- Что значит - твоё? - спросила Соня. Пожимая плечами, произнесла укоризненно: - Если единогласно приняли, значит, каждый так думал. А ты только огласил то, что все думали.

- Но инициатива моя.

- Неправда! - рассердилась Соня. - Сам же говорил: Золотухин давно двух местных девушек на обучение взял. Только он учил их, а не говорил всюду, что учит. Он делом пример подал, а ты только словами.

- Что ж, по-твоему, слово - это только звук? Оно мысль.

- Но мысль твою тебе Золотухин своим делом подсказал. Ну вот по-честному и надо было сказать: «Поддержим пример товарища Золотухина». И всё! А ты минут восемь говорил, и от себя только: «Предлагаю! Долг! Призываю!» Не надо так, Гриша, выставляться, коммунистов агитировать в том, что они коммунисты.

- Но ведь аплодировали!

- Не тебе, а тому, что единогласно проголосовали. Учить-то будут в нерабочее время. Значит, в партию делают добавочный взнос - своей рабочей жизнью за счёт домашней. Обрадовались, что все на такую самоотверженность без разговоров согласились, по-партийному.

И вдруг, когда ещё обида кипела в Петухове, Соня прижалась к нему и, снизу вверх заглядывая ему в глаза, призналась шепотом:

- Но мне, знаешь, было так приятно, гордо. Ты выступаешь, все на тебя смотрят, потом хлопают, согласны. Я даже не утерпела, толкнула соседку, сказала ей: «Это мой муж! » Она мне: «Ничего, подходящий, в точку клюнул». И я даже покраснела, засовестилась, что тобой расхвасталась. Но всё равно приятно.

- А сама ругаешь!

- Я не ругаю, я обдумываю на дальнейшее, чтобы у тебя дальше получше получалось, а не так вот... Сказать то, что все думают, и считать - это твоё!