Когда они оставались вдвоём, Соня подмечала на лице Петухова восхищенное, открыто жадное выражение, он смотрел на неё начинающими блестеть глазами, и тогда она говорила с упреком, отодвигаясь и защищаясь локтем:

- Ты знаешь, Гриша, я тебе никогда не возражаю, но разве только в этом у нас с тобой самое главное?..

Петухов покорно, уныло садился на табуретку, неловко курил, спрашивал подавленно, глупо усмехаясь:

- А что?

- Но ведь я тебя полюбила на фронте не просто так, а за то, что ты не как все, а в чем-то мне особенным казался.

- А теперь не кажусь?- горестно осведомился Петухов. - И геройства нет, и по званию уже рядовой - рабочий.

- Почему рядовой?- возразила Соня. - Рядовой - это тот, кто ничего не старается достигнуть.

- Разряд-то у меня, как у выпускника из ремесленного, пока не выше, - напомнил безрадостно Петухов.

- Разрядом квалификацию определяют, а не человека меряют, - сказала Соня. - Я тебе не говорила, а все понимала. В мартеновском ты бы уже сейчас в сталевара выправился, а это, если на фронтовую мерку, командир огневого расчёта дальнобойного орудия большого калибра - РГК, не меньше, а вот приказали на раскладушки, пошёл, все равно как с передовой в хозвзвод.

- Не приказали, а по партийной линии попросили, - пояснил Петухов.

- Я помню, как ты меня стесняться стал после этого, - вздохнула Соня. - С мартеновского приходил весь потный, подпаленный, лицо от огня шелушится, глаза воспаленные, губы сухие трясутся, а сразу неумытым лез целоваться, хвастался, что до самостоятельного выпуска на шлаковую канву допустили, будто чего-то особенного достиг. «Сталевар, - говорил, - это бог всему. Сколько металла стране дает, столько она и весит». И как после боя, увидев меня, радостно хвастал, так и тут. Я только просила: «Гриша, у тебя труд тяжёлый, тебе вредно, не отдохнув после работы».

Петухов сконфуженно улыбнулся, сказал тихо, застенчиво:

- Я ведь у печи тоже все время про тебя думал. Осел как-то свод. Чуть печь остудили, полез с печником ремонт на ходу делать, брови спалил, руки в волдырях. Хотели отмечать нас с печником после смены, люди собрались, а я ушел. Говорили потом - из скромности ушел. А я ведь почему? Побежал скорее к тебе, чтобы перед тобой похвастать. Ты мне важнее, чем все.

- Я тогда так и поняла, - зарделась Соня. - Поэтому занавески задернула и на тебе вся сразу повисла. - Произнесла задумчиво: - Вот когда такое - может, это и есть высшая любовь, если она от радости и радость дать хочется.

- А теперь что же получается?- взволнованно сказал Петухов. - Поставили на раскладушки, на ширпотреб. Кадры малоопытные, вроде пополненцев, зашиваемся. Как только орс откроют с промтоваром, хватают авоськи и туда очередь занимать. Я прихожу уговаривать. А они мне: «Ты чего от нас хочешь? Ширпотреб даем, а сами чтобы без него обходились? Нет уж!» А до меня, говорят, ничего подобного никогда не было. Сознательно себя вели. Пока смену не кончат, даже за продуктовым пайком не становились, хотя все натощак жили.

- Так тебе что больше обидно, что при тебе дисциплина упала, и тебя не слушают, или то, что у людей такая нужда в ширпотребе - войны нет, и им больше невтерпёж себе во всем отказывать?

- Так они сами обязаны ширпотреб людям давать, а не в орс за ним кидаться, работу бросать.

- А они что - не люди? Значит, такая потребность у всех и всюду. Такое может везде случиться.

И Соня сказала, потупив глаза:

- Конечно, Гриша, может, и я должна была тебя пожалеть, приласкать, посочувствовать. Но не могла себя пересилить. Видела, ты угрюмый, злой, не в себе. Но почему? Хотела попять и не понимала. Приходишь и, не как всегда, о людях уважительно, а с насмешкой, с издёвкой: хватают, что ни дают, без примерки, без выбора. Жадность только видел.

А как тут к ленинградцам блокадным деликатно, с чувством относились! Забыл, что нам рассказывали? В столовой все поедят, а рабочие-ленинградцы, которые до полусмерти голодали в блокаду, потихоньку недоедки со столов собирают, и в клеенчатые авоськи себе складывают, и потом под станками их прячут, и помаленьку достают из авосек и едят во время работы, хотя уже сытые, а все не наедаются. И в общежитии у них мухи и тараканы развелись. Стали выяснять, в чем дело? У каждого продукты припрятаны. Так разве кто-нибудь посмел это заметить? Учредили только в их общежитии специальный буфет. В других общежитиях буфетов нет, только для ленинградцев. И все обошлось постепенно, хотя некоторые и в буфет не верили, все равно продукты под койкой в чемодане держали, и всю одежду, какую можно, на базаре на продукты обменивали. Когда люди голодную смерть преодолели и, отощавшие, слабые, работали как все: один - за двоих, за троих, и даже злее, чем другие, - у них жадность на еду - это только как после смертельной болезни слабость, не сразу проходила.

- Так то еда, а не вещи, - хмуро сказал Петухов.

- А вещи что?- гневно спросила Соня. - Они же для нормальной жизни требуются. За войну стольких вещей люди лишились, обносились, разорились, из чашек склеенных чай пьют, бутылки на стаканы резали, ложки сами делали, детям с себя все перешивали. А ты на обувь глядел? Женщины - в мужской, да и в одежде тоже мужской, мужчины из старой резины подошвы вырезают, а сколько на деревянных ходят! И на всё про всё - ватник. Фронтовики в гражданское переодеться не могут. Дома и на работе в одной и той же спецовке. А с бельём! Пока после стирки не высохнет, сидят, выйти наружу нельзя. Вот и хватают в орсе промтовар без разбору её от жадности, а оттого, что отвыкли выбирать. И потом, когда все будет, ты что думаешь - сразу это пройдет? Тоже, как после болезни, не сразу отучатся бояться, что им не хватит... А ты по себе все свёл. - Сказала, словно передразнивая Петухова: - С авторитетом парторга не считаются! Несознательные! Барахольщики! - Произнесла мягко: - Нельзя так... Вот ты мне за это и не нравился. Раз людей не понял, значит, мог и меня разучиться знать.

- Так ты только от этого?- жалобно и радостно спросил Петухов. - А я думал, будто ты к Клочкову что-то стала испытывать.

- Не будто, а верно, испытываю, не любовь, конечно, а так, вроде благоговения, что ли, - тихо проговорила Соня. - Он знаешь, как правильно директору сказал: хороший руководитель должен не возвышать одного за счёт унижения другого, а уметь каждому внушать веру в его возможности. Что, здорово? А нам он заметил: только в начале прошлого века часы снабдили секундной стрелкой. Так люди не ценили время. А время - это движение. И сейчас тысячная доля секунды для инженера-экспериментатора величина значительная. И заявил, что полностью согласен с Марксом в том, что всякая экономия в конечном счёте сводится к экономии времени. И высшая производительность труда, основанная на совершенной технике, благодаря своей эффективной экономичности освободит людям максимально время для их гармонического совершенствования. Значит, талантливый инженер-конструктор - он тоже политический деятель, потому что делает то, к чему в конечном итоге сводятся цели, он сказал, таких великих ученых, как Ленин.

- Ленин не просто ученый, а вождь, - поправил Петухов. - Ученых до черта, а вождь - один на всех! Рассуждает как беспартийный, только и всего.

- Беспартийный!- рассердилась Соня. - Вот мы все ходили мимо бассейна, из которого завод технической водой снабжается, и все пугались, что его не хватит в летний период, очень сильно вода в нём испаряется. А Игнатий Степанович ходил возле бассейна, думал и предложил покрыть поверхность водоема жировой химической пленкой, чтобы пресечь испарение воды. Что, по-партийному это или как?

   — Влюбилась, - мрачно заключил Петухов и посоветовал: - Ты на-себя в зеркало посмотри: глаза, как фонари, и вся сияешь при одном упоминании фамилии...

- Глупо, Гриша, и больше ничего, - обиделась Соня, потупилась. - И вообще. Вот я по поручению комсомола стала его уговаривать, чтобы он посмотрел проект вращающейся сцены в клубе, чтобы как в настоящем театре было. Он меня слушал-слушал, потом сказал обидчиво: «Я вот позвоню в милицию и скажу, что вы украли у меня сейчас большую ценность, пусть вас за это посадят. Время мое украли, вот что!» Ну, я повернулась и ушла.

- И наверное, специально для этого то платье надевала, которое на тебе такое узкое, тугое, что ты в нём выглядела, словно из воды вышла, вся им облепленная, и ещё просвечиваешь, - угрюмо сказал Петухов. Заметил злорадно: - А он, выходит, тебя в этом платье не заметил, не заметил, что ты в нём все равно как без всего. Врезалась оттого, что считаешь - он гений.

- Дурак ты, Гриша, - сокрушенно заявила Соня. - Игнатий Степанович сразу всех предупреждает заранее: «Я вам не гений! Чтобы сразу хоп-шлёп! А трудяга, работой достигаю, трудом. У меня вот мозоли между пальцев от ручки. Переписываешь, перечеркиваешь по тысяче раз и лишь на тысяча первом набредёшь на то, с чего следовало начинать работу, и делаешь её опять так же заново, чтобы снова на тысяча первом варианте открыть, что, может быть, это не лучший вариант».

- Наизусть все его изречения помнишь, как раньше стихи запоминала, - сказал Петухов, криво усмехаясь. - А вот я помню, он при всех ляпнул: «Для человека будущего одно будет непостижимо - глупость нынешнего человечества, самоуничтожающего себя войнами». А сам он кто? Оружейный конструктор!

- Так, чтоб этого будущего достичь, нам надо ещё сколько от империалистов отбиваться! Не мы же войны затеваем, а они, фашисты, - ехидно улыбаясь, парировала Соня.

- Значит, я тебе теперь, после Клочкова, лилипутом кажусь, - грустно констатировал Петухов.

Соня, загадочно улыбаясь, сообщила:

- Игнатий Степанович говорил: «Юпитер такой здоровенный, что из него можно было б изготовить тысячу триста шаров, каждый из которых по объёму равен Земле». Ну и что? Земля против него маленькая, но она самая лучшая, потому что - родная. Такой и ты мне.

- Ну уж! - недоверчиво произнёс Петухов. - Будто я тебе теперь поверю. - И с надеждой посмотрел в глаза Соне.

- Так я тебе начистоту! - воскликнула Соня. Прижалась к нему. - Действительно, когда Клочков к себе вызовет, я сначала к зеркалу кинусь, а потом к нему в кабинет. И что? Он на меня внимательно посмотрел как-то и сказал: «У вас, очевидно, от правильного пищеварения цвет лица такой свежий? Почти как у моей супруги, но она вегетарианка». Сравнил со старухой! Ты подумай, а!

- Когда человек сильно любит, - сказал Петухов, - для него все женщины принципиально хуже, чем они есть на самом деле.

- А ты таким будешь, когда я старой стану, принципиальным?

- Ты для меня на всю жизнь всегда как новенькая, - вздохнул Петухов. - И если меня не задирать, голос твой мне кажется даже каким-то сверкающим, словно вижу голос, а не только слышу.

- Гриша! - шепотом произнесла Соня. - Закрой глаза, я за это сама тебя сейчас поцелую.

- Нет уж, - сказал Петухов упрямо. - Ни подаяний, ни взяток не беру.

- А авансы?

- Тоже!

- Но ты, Гриша, учти, - хитро улыбаясь, сказала Соня. - Когда на женщину вот так, как ты сейчас, сердятся, ей только от этого приятнее делается. Значит, любят! Такой мы делаем вывод.

- Так то женщины!

- А я тебе кто?

- Ну, конечно, - промямлил Петухов. - Но только ты для меня какой была, такая и есть, и чем в тебе бабского меньше, тем лучше.

- Но без обмундирования я поженственней стала.

- Ладно там, - сказал Петухов и попросил жалостливо: - Но ты это платье в обтяжку только дома при мне носи, а больше нигде. - Добавил умоляюще: - Ну пожалуйста, а?

- Всё-таки ты хочешь быть хозяином жены, - улыбнулась Соня. - Деспотом!

- Ну и что! - сказал Петухов безнадёжным тоном. - Хочу!