Петухов получил приказание сопроводить штабную радистку в тыл противника для связи с партизанским отрядом, которому было дано указание - как только дивизия начнет наступать, о чём им сообщат сигналом по рации, подорвать мосты на коммуникациях противника. Рацию Петухов пристегнул себе на спину плечевыми ремнями, запасное питание рации несла сама радистка в вещмешке. Они вылетели в ночь на Р-5.

Радистка попросила Петухова:

- Ты на меня не оглядывайся, в воздухе меня всегда тошнит. Я себя знаю.

- Не нашли кого покрепче, - недовольно буркнул Петухов.

- Не нашли, - согласилась радистка.

Над ними светилось, сверкало звёздное небо. И с высоты линия фронта, так же как и небо, искрилась только огнями боя.

- Смотри - красиво! - порекомендовал Петухов.

- Наверху или внизу? - иронически осведомилась радистка. - Я не ангел, чтобы любоваться небом.

- Верно, ангелов не тошнит, - пошутил Петухов. - Они народ облётанный.

- Ты, пехота, лучше молчи, - приказала радистка.

Потом на них напал «мессер». Их мотало в воздухе, словно на бешеных качелях, до полного умопомрачения. И когда самолёт, задевая вершины деревьев, тяжко плюхнулся в болото, наступила мёртвая тишина.

Петухов, очнувшись, понял, что жив, и, как всегда, обрадовался, что он жив, но потом стал тревожно соображать, есть у него повреждение или нет. Спохватился, стал ощупывать лицо радистки: веки её сомкнуты, голова свисла. Он пытался отстегнуть привязные ремни, освободить радистку. Но она вдруг произнесла сонным слабым голосом:

- Убери руки, не лапай.

- Нужна ты очень! - рассердился Петухов. Вылез из кабины и переполз к лётчику. Тот упирался рассечённым лбом в щиток приборной доски, ручка управления пронзила грудь, оттопырив на спине комбинезон.

Забравшись обратно в кабину, Петухов сообщил:

- Всё! Выходит, до последнего старался нас сберечь, а мог бы и на парашюте выкинуться.

- Ты бы на его месте выкинулся, а он нет, - сказала брезгливо радистка.

- Молчи уж! - Петухов похлюпал ногой по полу полузатопленной кабины, заявил: - Видишь, тонем. - Приказал: - Раздевайся, до берега порядочно. В обмундировании не доплыть.

- Чтобы я перед тобой, да ещё нагишом!

- Не соображаешь - оставь то, что вы там под верхним носите.

- Отвернись, - жалобно попросила радистка.

Петухов, заворачивая своё и радисткино обмундирование в плащ-палатку, пояснил:

- Буду за собой узел волочить, а если сил не хватит, тогда, извиняюсь, брошу.

- А рация? - сердито спросила радистка. - Я без рации спасаться не буду.

Петухов нахмурился, смолк, потом объявил:

- Без нашей тяжести самолёт ещё на плаву побудет. На берегу сыщу бревно какое-нибудь, на нём за ней сплаваю. Ну, пошли, - и сбросил узел с обмундированием, завернутым в плащ-палатку, за борт в воду.

В воде, отплёвываясь, радистка сказала:

- Я только по-собачьи умею, сильно ногами брызгаю, значит, не плыви рядом, чтобы ты от меня не захлебнулся.

- Не захлебнусь, - сказал Петухов и поплыл, загребая одной рукой, толкая впереди себя узел с обмундированием.

Но когда вдруг перестал слышать за собой пыхтение и барахтанье радистки, он оставил узел и бросился к ней.

Она лежала на спине с закрытыми глазами и тяжело, судорожно дышала.

- Устала? - тревожно спросил Петухов.

- Отдыхаю, на небо гляжу, любуюсь, - сказала радистка и подавилась водой.

- Ты что, по морде захотела? - спросил Петухов. - Плыви! И если ещё посмеешь так слабеть, буду за всё хватать, поняла - за всё!

- Ты, сволочь! - поперхнулась водой радистка. - Только попробуй! - И из последних сил стала бить по воде ногами, толчками, как бы карабкаясь в чёрной гнилой воде.

Он волочил её в густой, вязкой ледяной тине и, вытащив на берег, сам лёг без сил рядом с ней, чёрный, вонючий, склизкий, как и она, с головы до ног в тине. Отдышавшись, пошёл бродить вдоль берега, нашёл полугнилой салик - плот из полусгнивших трёх бревен - и уплыл к нему, к самолёту. Вернувшись, он сначала сволок на берег труп лётчика, потом принес рацию, сказал:

- Вот, пожалуйста, тебе твой аккордеон.

- Развяжи узел, дай обмундирование. Не видишь, я совсем голая, - попросила радистка.

- Не вижу, - сказал Петухов, - и видеть не желаю. - Посоветовал: - Сначала отмойся в бочаге, а потом одевайся. Нельзя же так в чистое грязной лезть.

- Не могу, меня от воды теперь тошнит.

Петухов снял с себя бязевую мокрую рубашку и стал молча вытирать радистку и, когда она пыталась вырваться, сильной рукой удерживал её, пока всю не вытер. И только после этого выдал ей обмундирование.

- Меня всю трясет, не могу в рукав гимнастёрки попасть, - жалобно сказала она.

Петухов так же молча помог ей одеться, при этом он властно снял с неё нижнее мокрое, выжал и повесил на ветви кустарника.

- У тебя зажигалка, - напомнила радистка, - разведи костёр. Зубами же лязгаешь.

- А если противник засечёт, тогда как? В неразведанной местности не положено.

- У меня даже внутри все трясётся, - повторила радистка, - сердце закатывается.

Покорствуя её мольбе, Петухов развёл огонь, прикрыв его всё-таки для маскировки плащ-палаткой. Они сидели у костра, касаясь плечами, и глядели на огонь.

- Тебя как зовут? - спросила радистка.

- Гриша! - сказал Петухов и в свою очередь осведомился: - А тебя?

- Соня!

- У нас в школе тоже Соня была, только она отличница.

- Красивая?

- Нет, так себе - белобрысая.

- Как я?

- Откуда я знаю? - уклончиво произнёс Петухов. - Я на тебе внимание не фиксировал.

- Если б ты накрылся, кто по тебе в тылу плакать бы стал?

- Мать, кто же ещё! Отца уже убили на фронте.

- Так я и поверила!

- Про отца?

- Будто своей девушки нет.

- К чему такой разговор?

- А чтобы про то, что с нами дальше будет, не думать, - вздрагивая, придвинулась теснее, произнесла сдавленным голосом: - Меня нагишом никто не видел, только ты.

- Ты же не голая была, а в трусах и в лифчике.

- Правильно. Нам специальное женское нижнее не выдают, мы мужские исподники себе подрезаем, а из остатка лифчики кроим. Как в армии служить - пожалуйста, а внимательной заботы о нас по линии вещснабжения нет.

- Напиши в дивизионку.

- Я бы написала, да стыдно.

- А говорить про это можешь?

- Мне с тобой не стыдно.

- Ну, это ты брось! - сказал Петухов, вставая. - Такие разговорчики отставить!

- Очень ты мне нужен.

- Ну и молчи.

- Думать мешаю?

- Мешаешь!

- А я знаю, о чем ты думаешь. Вот хорошо бы с ней под плащ-палатку лечь...

- Да ты что! Дура или распущенная?

- Раз ругаешься, значит, ты хороший. Я тебя только так, проверяла. Понял? Ну нарочно задевала, чтобы знать, какой ты на самом деле.

- Нашла время и место. - И Петухов потребовал: - Ты вот что! Заворачивайся в плащ-палатку и спи. А потом я. А ты покараулишь.

Сквозь рыхлый гнилой болотный туман рассвет еле проникал серым, слабым, жидким, хлипким светом.

Когда радистка проснулась, Петухов разостлал на земле ещё теплую от её тела палатку, приволок застывшее тело лётчика и завернул его в плащ-палатку.

- Ты это зачем? - спросила Соня.

- Хоронить, - глухо сказал Петухов. - У буреломного дерева под вывороченными корнями яма, я её за ночь подчистил, углубил, свежих веток настлал. Хорошо будет.

- Кому хорошо? Ему? - кивнула на покойного Соня.

- Не в болоте, в земле. Всё же попрощаемся, как жизнью ему обязанные. - Произнёс тихо: - Когда я ему лицо разбитое умыл, причесал на пробор его же расчёской, увидел, что он, как мы, молодой ещё. А на петлицах шпалы - капитан!

- Документы взял?

- Когда в тыл летят, документы в штаб сдают.

- Разверни палатку, - попросила радистка.

Став на колени, она бережно-нежно поцеловала ледяные синие губы лётчика, потом, поднявшись, сказала сдавленно:

- Он первый, кого я сама в самые губы.

- Ну ладно там, понесли.

Они долго стояли у могилы, засыпанной комьями земли. Сверху положили сырую синюю пилотку лётчика...

Руководствуясь картой, взятой из планшета пилота, Петухов только на пятые сутки вывел радистку в расположение партизан.

Уже на другой день в пути она захворала. То томилась в жару, то тряслась в ознобе, то обмирала в беспамятстве. И Петухов то бранил её, то лепетал невесть что, упрашивая не помирать, дул ей в губы, когда казалось, она бездыханна, у костра сменил ей влажное от пота бельё на снятое с себя сухое обмундирование. И когда долго не мог добиться, чтобы она очнулась, даже попытался выстрелами из пистолета пробудить её.

Он сломал березку, приспособив её под волокушу, положил на ветви девушку, привязал поясным ремнем и тащил волоком, впрягшись в ствол дерева, как в оглоблю.

Когда он набрёл на партизанское боевое охранение, у него не было сил толком всё объяснить. Лицо его вздулось от бесчисленных укусов комаров и гнуса, кожа с ладоней содрана. Согбенный, не мог выпрямиться. Он был в одном рваном исподнем, так как своё обмундирование натянул на радистку. Губы растрескались, опухли, слова произносил сипло, хрипло, еле разборчиво, словно контуженный. Оставив радистку в партизанском штабе, он пошёл обратно с группой партизан за рацией, спрятанной у болота и замаскированной ветками.

Несмотря на то что в землянке было жарко натоплено, Соня сидела на койке в валенках, в полушубке, в меховой шапке. И когда Петухов вернулся и принёс рацию, она только слабо кивнула, увидев его, и сразу стала дрожащими пальцами включать рацию, надев поверх шапки наушники, и всё время глаза у неё были полузакрыты.

- Совсем плохая, - сказал командир партизанского отряда, - застудила оба лёгких сразу - сильное воспаление, а всё ж таки за последнюю свою нитку держится. Такая у неё комсомольская натура - вся горит, а про долг свой помнит. - Обернулся, приказал: - Младшего лейтенанта прямым путём - на наш аэродром. Велели не задерживать, если на своих двух стоит вертикально...

После доклада в штабе дивизии Петухова отправили в санбат, откуда он самовольно ушёл на второй день к себе в подразделение в обмундировании с чужого плеча, ещё сыром и пахучем после дезинфекции, с неотстиранными блёклыми пятнами крови вокруг рваных прорех на груди под левым карманом.

Потом спустя какое-то время его вызвали в политотдел.

Батальонный комиссар, лысый, плотный, с густым голосом строевого командира, спросил гулко, хитро сощурясь:

- Значит, что же такое, товарищ Петухов, по вашему устному докладу в штабе дивизии выходит? Ей по меньшей мере Красная Звезда причитается, а себе как бы просите взыскание.

- Я же сказал: чуть не сорвал задание. Радистку увёл, а рацию оставил.

- Но мы имеем сведения: вы связистку на себе несли.

- Не на себе, а волок на волокуше.

- С мотором? Или посредством вашей живой силы продвигались?

- Ну моей.

- А два груза вы могли, так сказать, доставить подобным способом - и её, и рацию?

- Если б про главный долг не позабыл, должен был.

- Рассуждаете самокритично, но не реалистически, я бы сказал. А вот ваша радистка...

- Она не моя вовсе, зачем вы так! - вспыхнул Петухов.

- Ну ладно, скажем, вашей и нашей дивизии, она так докладывает: если б не её слабый пол, так вы бы радисту строевым шагом идти скомандовали и рацию на себе нести.

- Ничего подобного! - запротестовал Петухов. - Если б он тоже, как она, простудился, заболел, всё то же самое было, и рацию я бы всё равно оставил.

- Спрятали бы - хотите сказать?

- Ну ясно - спрятал.

- А скажите: рация без радиста может действовать? Так, правильно, не может, так же как радист без рации - ноль. Значит, фиксирую: осуществили план раздельной доставки того и другого.

- Никакого плана не было, я только про неё беспокоился, за неё боялся.

- За рацию? - усмехнулся комиссар.

- За радистку, - вздохнул Петухов.