Как-то Гитманис грустно заметил: «У нас в цеху отсутствие баланса в численности мужчин и женщин. Повсюду так - не то чтобы матриархат, но все женщины в двойной упряжке - на работе и дома. Если по справедливости, то памятник Победы ставить надо не столько солдату, сколько его матери, жене. Они все на себе вынесли и не хуже вас, фронтовиков, выстояли».

Петухов решил провести совещание с работницами цеха, нечто вроде женского собрания. Среди них только две были членами партии.

Когда Петухов спрашивал лучших работниц, почему не вступили в партию, ему говорили изумленно:

- А мы и так с партией. Куда же больше? По тринадцать - четырнадцать часов в цеху, на сверхурочных, без отпусков все годы. У нас вон лозунг до сих пор висит: «В труде, как в бою». По пять - десять сменных заданий выполняли - это тебе что, не по-партийному?

- Ну всё-таки...

Его перебивали:

- Что «всё-таки»? Чтобы зарегистрироваться только? Перевыполнишь сменное задание, - значит, ты с партией, значит, полноценная. В фонд обороны на восемь танков собрали - вот наш партийный взнос, не какие-то твои три процента с заработка. На продуктовые карточки оставляли сколько надо, остальное - в фонд, на танк. Чего же записываться, когда мы с ней вместе заодно? И по общественной линии действовали. Обнаружили в столовой недовес. Разобрались - воруют. Мы всех воров к себе в цех: как, кто, почему? Ну, какие вдовы многодетные помаленьку тащили к себе в дом нутряное сало, мясо или ещё кое-что по мелочи, - поругали, покорили, но простили: мать для детей ворует, мы, выходит, сами в этом виноваты, недодумали, трогать такую нельзя. Директора за воротник: давай сады детские, школы на орсовский кошт ставь. Холостяков обложили - выстригать для многодетных часть талонов из их продуктовых карточек. А тех, которые ворованное на рынок сносили, выездным судом при всем заводском народе покарали, так им и надо.

У нас на заводе женская общественность сильная. Директор - генерал, а и то перед нами трепетал, как брали его в работу. А насчёт политики кому неясно? А то придёт докладчик, лепечет: «Все для фронта!» А мы почему из завода не выходили, омужичились? Все потому: все для фронта! У кого муж, у кого отец, у кого сын воюет. Чего ж тут просвещать-то?

- А теперь? - спросил Петухов.

- Что теперь? Войне же конец.

- Значит, отмучились?

- Ты это брось такие слова! Что значит - отмучились? Были бабы, стали рабочими, с разрядами, со специальностями, с орденами, с медалями - чуть меньше, чем у вас, фронтовиков. своё ответственное место понимаем.

- Завод вот перестраивается на мирную продукцию.

- А чего ему перестраиваться? Это директор, видать, плачется у министра: мол, новая для нас отрасль. А какая она новая? Всю войну сельхозмашины чинили, ремонтировали, бригады слесарей на поля посылали, чтобы на ходу ремонт производить. Ну и тоже: как уборка, рабочих и работниц на хлеб - для взаимопомощи. Жрать людям надо, ну н двоеручничали: одной рукой в цехе оружие производили, другой - хлеб убирали. На всё у рабочего класса силёнок хватало. Теперь главное по нашей женской работе что? Дети!

Те, которые подростками на завод пришли, хоть юности и не повидали, но в заводском коллективе и без отцовства хорошо воспитались в правильных людей, самостоятельных. Глядеть на них приятно: надёжные, сознательные. А вот меньшие, которые в школьниках... Раньше и матери с лозунгом «Все для фронта!» легче было детей воспитывать. Как же, мол, так? Плохо учишься, хулиганишь в школе? Отец воюет, кровь свою проливает, а ты... Ну и сама ему примером: видит, прихожу с работы, валюсь на койку без памяти - он и сготовит, и приберет комнату. А как же! Мать оружие делает, не что-нибудь. Уважает... Дети тем же, чем и мы, жили - все для победы!

А вот теперь сердце матери и беспокоит, как детьми управлять, на что им указывать, ради чего теперь они должны хорошими расти, что для них теперь впереди самое главное. Ну и для нас тоже... Сеялки, веялки, комбайны - это не пулемёты, пушки, «катюши». Про них ни кино, ни песен нет. Сельхозтехника - и всё.

А насчёт улучшенного питания для народа, так детям что? Поедят что придётся, на скоростях - и на улицу.

Фронтовика увидят - благоговеют. Идёт рабочий человек с орденом - даже не оглянутся.

Для них герои только на войне - так воспитались за эти годы. Правильно, конечно, и душевно понятно. Но из них же сейчас надо людей растить для другого и тоже самонужнейшего, а если возвышенности не будет, разве по материнской линии справишься? Вот это и тревожит.

И потом тоже: мало, что ли, наших женщин одиночеством болеют? Ну, подвернется какой подходящий... А погибший отец ребёнку кто? Он один ему светит. И ничто ему такой святой памяти не загасит. Приведет мать в дом, допустим, даже хорошего человека, а сыну или дочери он не только чужой, но враг памяти отца. Мало ли случаев - из дому дети уходили? Вон у нас целый интернат таких, при живых матерях - сироты.

А бывает, не уходят из дома, да ещё мужик в доме явно хуже отца - его не уважают, мать презирают. В таком случае у детей что? Вера в людей теряется, могут совсем плохими вырасти. Мы по линии завкома такие трудные семьи посещаем.

А надо бы что?

На партсобрании, на общем собрании, на всяких там совещаниях о чём? Все план, перестройка, график... Нужно? Нужно! Не дуры, понимаем. Ну понять же нужно, как людям жизнь настраивать. После всех расстройств как семьи складывать? Сюда тоже надо партийного ума и сердца вложить, посоветовать. Оттого, что у человека на душе всё ладно, у него и работа ладится.

Раньше что всему главное - отступаем или наступаем на фронте? Отсюда и настрой. Домой только забежим накоротке. А теперь домашняя жизнь стала сильно обозначаться. А кто за неё ответственный? Мать! Она своим детям и партком, и завком, и общественность, и все на свете, а пока мимо её забот собрания, речи, доклады всякие. Вот и крутись, вертись волчком сама по себе. Это что, правильно?