Вообще-то на фронте Петухов привык к разноплеменному братству людей и лишь для удобства памяти запомнил, кто из бойцов какой национальности, и, если трудно выговаривалась фамилия, извиняясь, обращался только по имени. Характер каждого выявлялся в бою и в бою приобретал то всеобщее, что присуще советскому воину, какой бы национальности он ни был, и только на отдыхе по особенностям в облике, речи, по мечтам о доме можно было определить, где кто родился.

Но, поднимая в атаку, командир призывал:

- Вперёд! За Советскую Родину!

И всем было ясно, что именно за всеобщую.

Всеобщность в армии особо ощутима каждым, ибо каждый за каждого идёт на смерть. И если в начале войны бойцы держались ещё землячества и выбирали товарищей, побуждаемые землячеством, то, обвоевавшись, сближались по характерам, по своим солдатским профессиям, по признательности за выручку в бою и ещё по своим мирным профессиям, по общему для них интересу.

Это новое качество дружбы солдат Петухов считал делом само собой разумеющимся. И его дружба с командиром первого взвода Атыком Кегамовым возникла и окрепла на почве того, что Атык Кегамов так же, как и Григорий Петухов, тревожился за людей, которых они посылали в бой: всё ли точно рассчитали они в организации боя, ибо любой просчёт означал пожизненную вину за павшего. И, назначая на рискованную операцию группу, возглавляли её сами, считая это скорее своим слабодушием - чтобы не переживать за других, - чем достоинством.

И Саида Нугманова Петухов приметил как смелого бойца, выдвинул бронебойщиком и полюбил за его душевную воспитанность, мягкость, с какой тот обозвавшего его «азиатом» пополненца из освобожденной западной области потом подружил с собой, взял вторым номером, сказав Петухову:

- Я же член партии! Он при Советской власти сколько жил? Пустяки. - Улыбнулся: - Делюсь опытом: мой отец по обету у муллы пять лет даром работал, его отец и сам он на помещика батрачили. Он и сейчас в бога верит, а я имею точные сведения - бога нет, а его служащие - жулики, как тот наш мулла. Давал отцу священное снадобье. Отец за исцеление обет дал. Оказалось, в аптеке мулла лекарство дли него брал.

И на заводе Петухов не замечал, что тут люди из разных (юнцов страны, потому что привык к этому на фронте, только и разница, что все в гражданском, а не в форменном обмундировании, и от этого столь различен их внешний облик.

В цехе во время работы их лица обретали всеобщее выражение трудовой озабоченности, и чем углублённей человек был занят своим делом, тем больше он походил на других, столь же ревностных тружеников. Совсем как во время боя, когда, глядя на лица солдат, Петухов не всегда различал их, объятых общим выражением боевой ярости, ненависти к врагу.

Все годы войны завод выпускал оружие, боевую технику. Каждый рабочий приспособился к той операции, на которую он был поставлен, работая по десять и более часов, когда это было нужно фронту.

Оружие совершенствовалось, но для рабочих производство его почти ничем не разнообразилось. Это был беспрерывный труд, в сущности, по созданию одной и той же продукции, одних и тех же деталей, расчленённых на одни и те же операции.

Война кончалась, и нужно было переходить на мирное производство. Но оказалось, что значительная часть рабочих, особенно станочников, так привыкла к массовому потоку одних и тех же типовых деталей, что новый характер продукции им сразу не давался. Нужно было перестраиваться и металлургам, и технологам, и руководителям, начиная с начальников цехов, кончая бригадирами.

Кроме того, одно дело, когда люди работали, сознавая, что идёт война и они дают оружие, другое - когда война кончилась и надо делать сельхозмашины, метизы, гвозди, скобы, арматуру для строек, всякий ширпотреб. Эвакуированных тянуло домой. Чтобы остались, надо дать хорошее жильё, оборудовать его.

И возникла проблема - кровати!

Да, кровати. О них никто не думал. Спали на топчанах, в гамаках, на войлочных подстилках. Нужны кровати! И не только эвакуированным - даже из кишлаков пришли заказы.

Завод получил огромный заказ на кровати.

Конструкторы, которые создавали новое совершенное оружие, смущенно обсуждали наиболее рациональную конструкцию при максимальной экономии металла. Спустили в цех чертежи. А кровати делали так, словно не на заводе, а в кустарной мастерской, - небрежно, плохо.

Петухов стал парторгом в цехе, которому дали задание производить кровати.

Собственно, это был не цех, а складское помещение, наспех приспособленное под цех. Списанное, изношенное оборудование, уже было сданное в металлолом, изработанный инструмент, земляной, плохо утрамбованный пол, ни одного окна, днем приходилось включать свет.

Но рабочие не только от нищеты, ветхости, унылых сумерек цеха приходили в уныние. Они в этом цехе, который должен был производить кровати, испытывали нечто похожее на то, что испытал сам Петухов, когда смотрел с вершины виадука, как краны стаскивают с железнодорожных платформ бывшее грозное оружие, будто хлам, на переплав, чтобы из него, потом переваренного в чреве мартеновских печей, производились изделия вплоть до ширпотребовских.

Эти рабочие все годы войны являли подвиг самоотверженности, по десять - двенадцать часов не выходя из цеха, создавая оружие, без которого не было бы победы.

Маститые орденоносцы, знаменитые скоростники. Были и такие, кто работал у станков, стоя на ящиках, - школьники, не окончившие школу. А ныне мастера-высокоразрядники. А их - к кроватям.

Они работали во фронтовых бригадах, взяв на себя обязательство выполнять свою норму и за тех, кто ушёл на фронт.

Когда сдавали новые партии оружия, на заводском торжественном митинге выступали прибывшие с фронта воины и от имени армии благодарили их за самоотверженный труд - подвиг, равный ратному подвигу. А теперь - нате вам! Железные кровати!

Парторг завода, лысый, сутулый, который после войны продолжал привычно казарменно жить у себя в кабинете за матерчатой занавеской, сказал Петухову:

- Армия тебя демобилизовала, но не партия. Для всех после войны будет полегче, посвободнее в смысле дисциплины, но не для нас, коммунистов. Законы военного времени кончились. Входят в полную силу законы жизни, по которым мы Советскую власть строим. Все для людей! Вот высший наш закон, им руководствуйся, его и исполняй полностью.

Спросил, сощурясь:

- Ротой командовал? Так это слово «командовать» отставить! Понятно? Убедил - твоё. Не убедил, - значит, партийно ты не обученный. По орденам - герой. Но у нас тут тоже свой фронт был. Получат похоронку, придут в цех и сутками не выходят, у станков падали. Полежат в сторонке или в медпункте - и снова за станок. Так что со смертельной душевной раной в строю оставались... Осторожно, бережно к людям подходи. Тут за многими есть такое человеческое, по-особому значительное, никакими мундирами и знаками не отмеченное, но для всего коллектива они как звёзды светят... Для тебя, может, после фронта все как сплошной день, и не заметишь, кто нам и чем светил. Осмотрясь на людей, по лучшим курс и держи, тогда тебя все поймут, поддержат.

Петухов горестно пожаловался Соне:

- Сняли с мартеновского - на кровати, парторгом поставили.

Соня улыбнулась его словам, но потом спросила задумчиво:

- Помнишь? Входим в освобожденный населённый пункт, и всегда что страшно? Обвалившиеся после бомбежки стены, а с них свисают кровати, железные, в окалине, искореженные. Жутко было видеть, особенно если детские, с обгоревшими сетками. И мы ещё видели целую ограду из таких обгорелых железных кроватей, какая-то сволочь из них забор на своем огороде сделала.

Петухов сказал угрюмо:

- Однажды, когда в каком-то населённом пункте дрались, Бураков под танк со связкой гранат бросился. Мы его потом кое-как собрали, сложили останки в ванну и в ней его похоронили. Отступали, гроб некогда сколотить было, да и некому - отбивались.

Помолчали оба. Он и она.

Соня вдруг заявила решительно:

- И ванны тоже нужны! Но только кровати сейчас нужнее. Были в общежитии - на нарах спят, а в кишлаках - на кошме.

- Ну, это у них обычай.

- Обычай. А отчего обычай? Раньше кочевали, на кошме удобней, а потом стали спать на ней от бедности. На кроватях и лучше, и культурнее. Оружие на войне у всех было одинаковое, надо, чтобы после войны у всех все было. Нугмановы нам свою кровать отдали, соврали, что им на кошме привычнее. А это неправда, другой достать не могли.

- Ну, раз такое, на кровать больше не лягу, тоже будем на кошме, - объявил Петухов.

- Нет уж! - сказала Соня. - Теперь ты виноват. Не будет всем кроватей, значит, ты не справился. - Помолчала. - Вот домашняя хозяйка - всегда мне казалось в этом что-то стыдное. А как стала женой, побывала у семейных, чтобы поучиться. И знаешь, Гриша? Как всем им трудно! Кастрюльки латаные, и то не у всех, чай пьют из кастрюль этих же, чайников нет. Все изношенное, а одежду зашить - иголка на базаре столько же стоит, сколько баранья нога. У кого есть швейная машинка, на неё пол-улицы в очередь записывается. Даже ночью в саду при лампе на ней шьют. Всего всем не хватает. Это мы на фронте на всем готовом жили. Не знали, как тут мучаются женщины. Железа на вёдра не давали, носили воду в деревянных. А это же двойная тяжесть, когда деревянное ведро, отсырелое. Оно почти столько же весит, как полное. Тут дерева мало. Лепили из глины корыта, сушили, и детей в них купали, и стирали в них. Как робинзоны, придумывали всякое, чтобы обойтись, справиться. А на заводе они же по самой последней технике самое совершенное оружие делали. Для завода всё - как для фронта. Теперь надо, чтобы завод им послужил, для семей их, для них, как служили они ему.

Напомнила:

- Когда Конюхов с нами прощался, он что сказал? «Коммунист - всегда коммунист. В армии, дома, на работе. Партбилет, он не только в кармане - в сердце. Если за людей сердце болит, значит, тебе партия велит, чтобы такого не было».

Усмехнулась:

- Конечно, куда проще! Нет - ну и самому ничего не иметь. Нет кроватей - давай кошму. Это не по-партийному. Если хочешь знать, только черепаха так: чуть что - лапы, голову под панцирь и лежит камнем. Такая у неё специальность - только черепахой быть.

- А я что? Я тоже вот на совещании выступил, - оправдывался Петухов, - выступил резко принципиально. Указал: окна в цехах грязные, годами запыленные, от этого перерасход электроэнергии. Надо сменить сальники вентилей, не будет перерасхода пара, сжатого воздуха, воды, газа. Записали в решение.

- Выступил ты правильно, - задумчиво согласилась Соня, - но почему окна грязные? Уборщиков на заводе не было. Каждый после работы свой участок прибирал - это после ненормированного рабочего дня. И ремонтников тоже не было, каждый совмещал в себе и станочника и ремонтника. Каждая единица непосредственно на производстве. Слесарей-водопроводчиков и тех к станкам поставили или на сборку.

Помнишь, рассказывали, откуда они заранее знали, что готовится большое сражение по всему фронту? Если на каждое свободное место в цеху ставят топчан, значит, без выхода домой работа. Значит, жить на заводе, пока весь заказ на наступление не выполнят. И не ныли, а радовались, что столько фронту всего требуется, значит, быстрее войне конец... И когда салют, и сводка Информбюро - это для них как все равно и для нас: приказ Родины выполнен.

- Да что ты меня воспитываешь? - возмутился Петухов.

- А я не для тебя говорю, для себя, - сказала Соня. - У нас вот в конструкторском конфликт, и борьба, и всякие неприятности. Спустили приказ на сельскохозяйственные машины. А чертежи на них прислали довоенные. Давайте быстрее и побольше. Мы с чертежей копируем - и в цеха. Главный инженер, начальники цехов, технологи все переналаживают как бы заново, все линии после производства вооружения, а получается - для чего? Чтобы старые машины производить. Военную технику совершенствовали на ходу, а как сельскохозяйственную - сразу задним ходом к довоенному времени. Что, это правильно?

- А директор что?

- Про него говорят, что он дистанционно управляемая личность. Привык за войну, чтобы им только сверху командовали, а не сама жизнь приказывала. Что ни скажет, конвоем цитат из приказа обставит - и все! Как твой старшина Седелкин: «Положено - не положено». Так всю войну и прокомандовал.

- Седелкин у меня вождь был, все ротное хозяйство всегда на высоте: продуктопитание, боепитание, всякая отчетность, субординация и прочее, - заступился за старшину Петухов.

- Директор генеральское звание здесь без фронта получил. Но не то от звания командует, не то от характера. Наш главный конструктор - Герой Социалистического Труда! Но тут держался с директором, как все равно рядовой перед генералом. С нами говорил яростно, как тигр: нельзя, мол, устаревшие сельскохозяйственные машины производить, а пришёл от директора, словно овца покорная, - согласился, дал указание копировать узлы для цехов с довоенных чертежей!

- Ну и правильно приказал директор! - резко сказал Петухов. Произнёс грустно, озабоченно: - Пока вы будете тут канителиться, изобретать новые машины, люди вручную сеют, хлеб, как траву, косят. - Сказал строго: - Мы на бюро обсуждали: чтобы на мирную продукцию перестроиться, людей переучивать надо. Вот первое время на старом пусть для нового переучиваются.

- Значит, и ты будешь кровати делать, как все равно в базарной ремонтной мастерской - тяп-ляп! - воскликнула Соня.

- Ну это мы ещё посмотрим! - угрожающе заявил Петухов.