Итак, был полдень. Обеденный перерыв на заводе. Петухов стоял на железном виадуке, пересекающем складской двор мартеновского цеха, и смотрел вниз, опершись грудью на перила. Два мостовых крана разгружали железнодорожные платформы, заваленные скрапом для переплава. Один кран был оборудован висящим на цепях электромагнитом, подобным гигантской океанской черепахе. К спускающемуся огромному диску электромагнита плотно прилипали целыми гроздьями крупные обломки металла. Другой кран с крючьями на тросах был приспособлен к подъему крупногабаритных тяжестей.

Обычно тут, на виадуке, Петухов ожидал Соню, пока она выйдет из конструкторского бюро завода, чтобы идти вместе в заводскую столовую.

Саид Нугманов был уже старшим сталеваром, и именно к нему поступил подручным Петухов. Бригадиром над ними стоял Гнат Бобко, бывший командир танкового взвода, донбассовец, оставшийся здесь после длительного лечения в госпитале. Отец Петухова, когда был жив, работал печником в мартеновском цехе, сын часто приходил нему, и в памяти его отчетливо отпечатались все повадки, приёмы сталеваров. И скоро Петухов мог уже самостоятельно работать горновым.

Соня подружилась с Саидой, и обе они поступили в школу прикладного искусства, которой руководил ленинградский профессор, доктор искусствоведческих наук, утверждавший, что открыл для себя целый мир прекрасного в творчестве народа, увековечившего свой художественный гений в поэзии орнамента, придав камню гибкость и изящество кружев.

Профессор носил в своем портфеле завернутые в клеенку куски мяса и, где бы ни завидел кошек, подкармливал их этим мясом. Во время блокады он убил своего любимого кота, ободрал, сварил и, давая жене эти мясные порции, уверял её, что получил кролика за работы по маскировке зданий, и этим спас жену от смертельной дистрофии.

Саид и Саида обращались к Григорию и Соне со словами «брат» и «сестра», дети называли их не иначе как «уважаемые родственники», и всегда Нугмановы усаживали Петуховых на самое почетное место на ковре, и даже потом купили для них два стула и стол на базаре, ибо в доме не было мебели. Только в цехе Саид обращался к Петухову как старший к младшему, как сталевар к своему подручному. Если Григорий и Саид предавались фронтовым воспоминаниям, Саида бледнела, прикладывала ладони к ушам, умоляла:

- Не говори, Саид, мне страшно.

Саид самодовольно улыбался, говорил Петухову вполголоса:

- Любит, потому ей и страшно за меня.

В цехах за работой трудно было различить, кто есть кто, люди различались скорее по специальностям. Те, кто работал в горячих цехах, были смуглы, плечисты, скупы на излишние разговоры и походили на расчёты дальнобойных тяжёлых орудий своей солидностью и особым достоинством. Шлифовальщики и лекальщики сутулились, ходили в очках. Сборщики отличались нервной подвижностью, потому что им приходилось итожить работу всех и доводить детали за тех, кто оказывался не на высоте квалификации.

Словом, на каждого профессия накладывала общий для неё отпечаток. И только после работы по лицам, по одежде можно было, не ошибаясь, сказать, кто есть кто, да и то это скорее относилось к новичкам.

Если такое существо, как человек, сформировал труд, то понятно, почему в общем труде люди обретали всеобщее в своем рабочем облике, во взглядах и миропонимании.

Такой завод с такими же людьми мог быть и на севере страны, и вообще в любом её районе, но, естественно, преобладали бы местные, только и всего.

И если существует у каждого тоска по родным местам, то на заводе её нельзя испытать, ибо каждый завод подобен другому, как и заводские люди на нем.

Петухов стоял на виадуке и смотрел вниз, вначале бессмысленно, томимый только ожиданием Сони. Но вдруг он увидел, как на крючьях крана повисла башня нашего танка с облезлой надписью на ней, а с диска электромагнита свесились звенья плоских гусениц с немецкой самоходки, куски её брони, и к ней прилип разорванный ствол нашей противотанковой пушки. Все это с грохотом обрушилось в железные корыта цеховых вагонеток. И затем снова над платформами повис диск электромагнита, крючья мостового крана, выхватывая с них и советское и немецкое разбитое, разрезанное автогеном, некогда грозное смертоносное оружие, которое в мартеновских печах, сплавленное вместе, выльется потом белой сверкающей струей стали и обратится в те изделия, которые теперь обязан давать завод стране по номенклатуре мирного времени.

И все это было скрапом, железным ломом, металлическим хламом, оставшимся после войны. Утильсырьём для мартенов. Утильсырьём! А ведь для того, чтобы одолеть хотя бы одну вот эту немецкую самоходку, понадобилось столько жертв! А танк Соловьёва с надписью: «Папе от Леночки», он был и святыней всей танковой бригады. И когда Соловьёв таранным ударом сшиб паровоз бронепоезда, скольких он спас от орудийного и пулемётного огня бронепоезда! Или вон тот согнутый ствол противотанкового ружья, прилипший к плоскому пузу электромагнита, как всё равно кусок водопроводной трубы. Сколько нужно было мужества, доблести, чтобы бить из него по танку, несущемуся, как скала, по склону, бить по нему, когда уже видишь совсем близко траки его гусениц, зеркально стёртые о грунт и зеркально сверкающие своими бликами в глаза тебе.

Каждый раз повергнуть оружие врага было счастьем, потерять своё - горем. Потому что повергали ценой жизней и теряли своё вместе с жизнями.

Никогда с такой ясностью не представали взору памяти те, кто остался на поле битвы, как сейчас, когда Петухов смотрел на этот вот металл, безразлично сваленный в мёртвые, исхламленные кучи металлолома. Он испытывал ярость, обиду, был оскорблён тем, что наше бывшее оружие сейчас свалено в одну кучу. Польется новая сталь, и из чего будут отлиты новые мирные изделия, будет неведомо людям. Он впился руками в железные ржавые перила виадука так, что ржавчина под ладонями скрипела, шелушилась. Петухов ощутил внезапную боль в рубцах своих недавних и давних ранений, и пот слабости выступил на его лбу.

Подошла Соня, взглянула торопливо, встревоженно спросила:

- Ты что? Тебе плохо?

- Смотри, - Петухов мотнул головой на краны. - Видела как? Наше и фашистское сваливают в общий котел для варки, чтобы из него потом... - Не зная, что бы сказать пообиднее, бросил: - Кастрюли делать.

- Ну и что? Правильно! - сказала Соня. - Кастрюли достать нельзя, все домохозяйки мучаются, на базаре втридорога.

- Ты что? - яростно спросил Петухов. - Не понимаешь?

- Гриша! Но мы и для этого тоже воевали, чтобы людям жить лучше и легче.

- От кастрюль?

- От кастрюль тоже, без кастрюли обед не приготовишь.

- А тошнить не будет? Из какого металла, нашего или ихнего, они сошлёпаны?

- В немецкой каске из концентрата кашу варил? Ели и похваливали. И не тошнило.

- Но не в своей же!

- И в своей сварили б. Но не положено своё армейское имущество портить.

- Хороша! - сказал Петухов насмешливо.

- Ты б лучше так подумал, - посоветовала Соня, - чем больше соберём металла с полей боя, тем больше пойдет в переплав. А потом, - она пожала плечами, - пройдет несколько лет, и неповрежденное наше оружие в переплав пустят - устареет, и все. Это же нормально! Были танки - станут тракторы или ножи, вилки, чайники, швейные машины. Да мало ли что! Вот кроватей нет. Люди на топчанах спят, это что, нормально? И сам ты лезвие от безопаски все в стакане точишь - это что, правильно? Станки у нас уже устаревшие, надо новые, а из чего? Мы вот в конструкторском создали проект. Металла - дефицит. Канализации в городе нет. Водопровод только для промышленных нужд. А люди? Трубы из чего, из глины делать? Такие, как вот в раскопках, видели? Ну уж нет!

Дернула Петухова за рукав:

- Идём, есть хочу. - усмехнулась: - Котлы в кухне немецкие. Нашли в металлоломе и приспособили. Если ты такой принципиальный, не ешь из них, ходи голодный. Но знай: тощий ты мне только на фронте нравился. А раз супруг, должен выглядеть солидно. - Нежно провела рукой по его щеке, произнесла тихо: - Я тебя понимаю, Гриша. Но нельзя только войной жить. Ты же для жизни воевал. Так? Ну и пошли.

Петухов шёл опустив голову, а за спиной его раздавались лязг, скрежет, грохот, вопли металла, падающего в вагонетки мартеновского цеха.