Петухова зачислили в команду выздоравливающих, и не столько по состоянию здоровья, сколько по настоянию Пугачёва, который заявил:

- Он же из заживо захороненных выскочил, это ещё ничего её значит, если кости целые. Вы ему психологическую устойчивость восстановите, а то будет при каждом разрыве шарахаться. По себе знаю, тоже заваливало, а как в санбате отдохнул, развлёкся - полный порядок...

Соня приходила к Петухову оживлённая, весёлая, вдруг похорошевшая, как ей говорили подруги-связистки, ещё не догадываясь, почему в ней объявилось столько доверчивой приветливой общительности, женственности. Ведь до этого она отличалась ершистостью, недоверчивой настороженностью и, когда с ней откровенничали, говорила брезгливо:

- Не люблю я бабского слюнтяйства, неужели нельзя без этого? Тебя что, пустили на фронт только для того, чтобы тут замуж выйти? ..

Только капитан Лебедев сразу отгадал причины радостного цветения девушки, сказал ей сухо:

- Я приказал от дежурств тебя, Красовская, временно освободить. - Пожевал губами, добавил: - Для отдыха.

- Значит, ждать задания! - обрадовалась Соня.

- Там увидим. - Поманил ближе к себе, спросил: - Если б ты от контузии заикой стала и глаз ударной волной вышибло, как ты к этому отнеслась бы?

- Не знаю, - сказала Соня.

- Надо знать! - сердито приказал Лебедев. - Во всяком случае, быть уверенной, без такой уверенности лучше и не встречаться. - И ушел, сутулясь, как всегда, глядя себе в ноги.

Обычно они ходили в лес, прогретый солнцем, пронизанный зеленым свечением листвы.

На поляне садились на поваленное дерево. Кругом высокая трава в пахучем многоцветье и высокое светлое небо.

- Можно, я разуюсь? - спросила Соня.

- Не на службе, чего спрашиваешь?

- А вдруг тебе неприятно, что я босая?

- Чего ж тут такого - ногам отдых.

Вытянув голые ноги, она пошевелила пальцами. Петухов наклонился, внимательно глядя.

- Смешно: как крольчата беленькие ушками шевелят.

Она смущенно поджала ноги и, благодарно взглянув на него, засмеялась:

- Крольчата! А я боялась. От портянок мозоли видал какие!

- Бедненькие, - сказал Петухов, - такие маленькие, скорченные и пораненные.

- А ты откуда знаешь, что я была раненая?

- Ну, ещё там, у болота, заметил рубцы здесь и здесь.

- А говорил - ничего не видел.

- Только ранения, и тогда мне стало тебя ещё больше жалко.

- Это когда узел бомбили, меня осколками шарахнуло, а на проводе штаб армии, я и испугалась кричать, что ранена, ну и держалась. Потом Лебедев вскочил, быстро вспорол ножом гимнастёрку и сразу индивидуальными пакетами всю меня обвязал. Он ловкий, привык в разведке на все руки. Хорошо, лицо не задело или, допустим, глаз. Что тогда?

- Хуже нет, когда глаза ударной волной вышибает, - рассудительно заметил Петухов. - У меня вот у лучшего первого номера станкового оба глаза на щёки выбило, а он ещё долго огонь по памяти вел. Прощаясь с ним, плакали ребята. Раз он не видит, чего же тут скрываться, что плачут.

- А если б со мной так? - спросила Соня.

- Ну и что? - сказал Петухов. - У меня мать хорошая, и сестра тоже, побыла б с ними, пока я вернулся. Что тебе интересно, я бы смотрел, рассказывал и книги вслух читал. Все обыкновенно... Как же иначе в таких случаях?

- Да ты что? Уже мной распоряжаешься?

- Не распоряжаюсь, а раз здесь вместе, то почему бы и потом не быть вместе, как по-настоящему полагается.

- Ты что? Жениться на мне решил?

- Почему жениться? Просто так, по-товарищески, - смущенно пролепетал Петухов. - Зачем я буду так твоим горем пользоваться, только потому, что ты нашей семье доверилась?

- А если я в тебя влюблюсь за это?

- Я, конечно, не возражал бы, - степенно сказал Петухов. - Но неправильно получится, если только за это. Вроде как только благодарность за вполне нормальную фронтовую дружбу. - Осведомился подозрительно: - Может, ты со мной тут встречаешься тоже только вроде как из какой-то благодарности? Так это мне не нужно.

- А чего тебе нужно?

- Ну просто так, чтобы ни из-за чего особенного, - сказал он, с трудом подбирая слова. - Вот я тебя первый раз увидел и как будто сразу стал другой оттого, что тебя увидел. Словно от тебя дохнуло, я даже не знаю чем, просто счастьем. Поняла?

- Поняла, - сказала Соня. - А когда я тебя первый раз увидела, у меня ничего подобного не было. Ну младший лейтенант, может, даже и симпатичный, но так себе, обыкновенный. А потом, - она закрыла глаза, откинула голову и повторила: - А потом, потом поняла, что ты не только хороший, а даже единственный. И не просто потому, что ты такой есть, а потому, что ты был такой оттого, что именно я с тобой была. - Заметила строго: - Не перебивай, я вслух думаю. Значит, ты ко мне ни за что, а я к тебе именно за что. Вот. Видел, какая я? Не просто, а за что. И считаю это самым правильным и более настоящим, чем у тебя. Тебе не понравилось? - Она строго оглядела его. - Но это правда.

- Смешно, - усмехнулся Петухов. - Я вот тебя ждал и все слова придумывал, ну, какие на свиданиях говорят. А получилось все по правде и лучше.

- Хочешь, я тебя поцелую? - спросила Соня, серьезно глядя ему в глаза.

- Хочу! Но, может, не надо, - сипло произнёс Петухов, признался: - Мне даже снилось такое. Но, понимаешь, получается - пошли в лес, чтобы целоваться.

- А мне всё равно.

- Я же для нас беспокоюсь, чтобы потом самим неловко не было, от самих себя неловко. Так вот сразу...

- Глупый ты и грубый, - вздохнула Соня, - ты даже не заметил, что меня оскорбил. Давай лучше походим.

Они шли рядом, Петухов вежливо нес сапоги Сони с вложенными в голенища портянками, она шагала босиком.

И вдруг Соня, охнув, со стоном опустилась на землю, ухватила ногу, в которую вонзилась колючка, в глазах её появились слезы.

- Больно. Смотри, даже кровь.

- Я сейчас, сейчас, - говорил Петухов, присел и, взяв её ступню в руку, ухватив ногтями, выдрал колючку.

- Покажи, - потребовала Соня, и приблизила к нему своё горячее, мокрое от слез лицо, и тут же торжествующе объявила: - Ты же целовался, целовался, эх ты - тип! - Встала и, глядя на него, сконфуженного, спросила строго: - Значит, можно, да? - Положила на плечи ему руки, закрыла глаза.

Петухов осторожно поцеловал её в уголок рта, ощущая губами, как вздрагивают её губы.

- Нет, - хрипло сказала Соня. - Руки, руки убери! - И затем, отступив на шаг, осмотрела его так внимательно, словно впервые увидела. - Может, я и буду жалеть, но ещё больше буду жалеть, если все у нас будет сразу. Ты понял? - спросила она.

- Я думал, ты сильнее рассердишься, - робко сказал Петухов, - а ты вот не сердишься.

Потом они снова вернулись к дереву, на котором сидели прежде, и, усевшись тесно рядом, стали говорить уже с несдерживаемой жаждой, говорить о чем попало. Соня потрогала култышку на укороченном пальце левой руки Петухова, сказала:

- Смешно, как куцый хвостик собачки.

- Это мне попало, когда ещё солдатом был, - объяснил Петухов. - В первом же бою попало. Заскочил в траншею, а он меня прикладом хотел по голове, я и заслонился винтовкой, ну он мне два сустава на пальце и отбил, как топором все равно.

- Больно было?

- Не больно, а стыдно, что растерялся, в испуге от него винтовкой заслонился, вместо того чтобы штыком.

- А ты его убил?

- Нет, товарищ выручил, а я, как идиот, только на пальцы дул, ошалел от боли и дул, и винтовку свою выронил.

- Зачем же ты про себя плохое мне рассказываешь?

- Но ты про палец спросила. Так что ж, я врать должен?

- Про тебя говорят - ты храбрый.

- Не храбрый, а привык, выучился.

- Только и всего?

- Нет, почему же? Как все, так и я.

- Капитан Лебедев говорил - у тебя рота лучшая. Почему лучшая? Потому что ты хорошо командуешь.

- Командуешь! - иронически произнёс Петухов. - Если только командовать, так для этого ничего не требуется, кроме горла. Приказ отдать, зная, что каждый знает, как его выполнить, - вот это другое дело. А рота у меня лучшая, потому что в ней самые лучшие люди собрались.

- Значит, и ты лучший?

- А я от них набрался. Смотри, на каких повезло. Вот, скажем, Егоров, ручной пулемётчик.

- Ручной - вроде как прирученный.

- Ну, не так сказал. Ты слушай. Он уже пожилой, и жена у него пожилая. А он ей письма стихами пишет. Я его спрашиваю: «Может, вы вообще писатель? Так в дивизионку что-нибудь дайте». А он говорит: «Так соскучился, что нормально уже писать не могу, только стихом, от большого чувства». На огневой хладнокровней его нет. Подползу, спрошу - как с огнеприпасом? Всегда точную цифру назовет, сколько патронов израсходовал. И всегда у него на учёте скорость ветра, влажность, видимость. С умом воюет. И мне велит после войны обязательно учиться! На свою специальность зовет, в агрономы. Окопы копаем, он тоже, как все, копает, но причитает: «плодородный слой портим», - даже просил этот плодородный слой отдельно отгребать, а тот, который из глубины, тот на брустверы. Вот как к победе человек готовится. По-хозяйственному твёрдо.

- А ты стихи писать можешь?

- Не пробовал.

- А я пишу.

- Лирические?

- Ну да, про любовь. - Спохватилась: - Но только вообще, не кому-нибудь:

Петухов произнёс мечтательно:

- Хорошо живым быть. Я вот не задумывался, как это приятно, а теперь понимаю, как это здорово! Вот сидим мы с тобой, всё такое красивое - деревья, трава, жуки ползают, и ты во всём этом самая красивая.

- Получше жука?

- Ну что ты, в самом деле! Понимаешь, а делаешь вид

- Ну не буду. - И она коснулась своей щекой его щеки.

- Я вот лежал в доте заваленный, - хмуро сказал Петухов. - Очень даже некрасивая смерть - задохнуться в глине. Думал, откопают, а я мёртвый. Все равно как из могилы покойник. И вдруг ты меня такого увидела б. Даже смотреть неприятно: во рту, в глазах, в ушах глина. И, наверное, рожа была бы синяя, как у удавленника. Ну и очень сожалел, что не от пули накрылся.

- Ну что ты такое несешь, даже слушать противно! - возмутилась Соня.

- Ты потерпи, дальше скажу. Лежал я, дышал через ствол винтовки, а про тебя думал. В этом главное! И, по-честному говоря, соображал: если вызволят, скажу тебе потом, что такие обстоятельства, а я о тебе думал. Считал - не поверишь!

- А я верю.

- Ну вот, я тоже и про это думал, что ты такая прямодушная, что поверишь, и решил не говорить.

- Но сказал же.

- Когда? Когда я тебе теперь чего угодно могу говорить, без всякого предварительного продумывания, как будто сам себе говорю. Знаешь, как это здорово, что такое может быть!

- И я буду стараться с тобой так говорить, словно сама с собой, - заявила Соня. - И это уже такое, что остальное все меньше значит...