Соня пришла на перевязочный пункт, куда Петухова отнесли солдаты, откопав его в доте, погребённого после разрыва тяжёлого снаряда.

Петухов выжил только потому, что смог просунуть ствол винтовки наружу и, вытащив винтовочный затвор, припав губами к металлу, дышал через канал ствола.

Теперь он лежал на носилках. Лицо его обросло щетиной, в ушах, на шее оставались следы глины.

- Что, хорош? - спросил он Соню.

- Да, - сказала она. - Для меня - да.

И, наклонившись, поцеловала в губы, как тогда лётчика.

- Это я так решила. Как увижу вас, сразу поцелую.

Морщась, испытывая головокружение, Петухов приподнялся, сел на носилках и пристально, отважно посмотрел ей в лицо.

Она смутилась и сказала:

- Я долго ещё хворала. Осталась одна кожа, а в ней кости. - Сняла пилотку. - Состригла под машинку, а то лезли, как на собаке в линьку. Некрасивая, да?

- Нет, - сказал он.

- Неправда. Не надо мне врать!

Он вышел из перевязочной палатки, опираясь на костистое плечо Сони, добрел до обгорелого остова немецкого гусеничного транспортёра с гробовидным стальным кузовом, прислонился к нему спиной и, непроизвольно дергая щекой, глухо рассказал ей все, что тогда пережил и снова переживал даже во сне. Рассказал беспощадно, будто о постороннем, чужом человеке.

Она внимательно и серьезно слушала, потом строго сказала:

- Я не думала, что ты можешь так сильно меня любить. Неизвестно даже за что. - И рассудительно объяснила: - Но, во-первых, ты не лётчик, чтобы не переживать, когда нас мотало ужас как. Самый храбрый лётчик в пехотном бою тоже может потеряться. Ты же в пехотном бою не теряешься, так в чем же дело? У каждого своя специальность. Я вот действительно растерялась и виновата. Надо было по рации сообщить, что самолёт сшибли, и партизаны без радиста.

Петухов перебил ее:

- Я был старшим. И я должен был дать тебе такое указание. Я так и доложил - моя вина. Надеялся, что дойдем до базы, и не приказал включить рацию. - Пожаловался: - А меня вместо трибунала - в часть, и оставили на роте, и даже дали лейтенанта. Полковник сказал: «Победителей не судят». А почему не судят? Что же я, один должен себя осуждать?!

И Петухов поймал себя на том, что и тут он не был перед ней правдив до конца. Потому что скрывал свою радость деланными суждениями о своей вине и похвастал, будто это неважно, что он теперь лейтенант, и его совсем не удручало то, что Соня после болезни выглядит действительно плохо, а даже обрадовало, потому что, смотря теперь ей в лицо, даже пристально, он не испытывал от этого той ослеплённости, какую он испытывал, увидев её первый раз. Теперь её губы сухие, тусклые, скулы заметно костисты. Вот глаза только стали ещё больше и синее, и в тени ресниц таинственней их мерцание, и взгляд их как бы проникал в сердце, своим светом рождая радость.

Похудев, она вроде стала даже выше его ростом. Он исподтишка примерился к ней: плечом - нет, ниже. Отодвинулся - и снова она кажется выше его.

Потом он понял, отчего это ему так казалось. Она безбоязненно говорила правду. Он стеснялся, не мог, а она могла.

- Знаешь, - говорила она, глядя в глаза. - У меня к тебе такое чувство, словно у нас с тобой все было, хотя ничего не было. Может, потому, что ты спас мне жизнь, у меня такое чувство, как к самому близкому. Ты понимаешь?

Хотя Петухов понимал, но у него не было смелости признаться, и он хмуро отпирался:

- Натерпелись, верно, дальше некуда. Ну, я рад...

Она оттолкнула его руку, сказала с негодованием:

- Ты что думаешь, я к тебе привязываюсь? - Потом, побледнев, произнесла: - А что? Правда! Привязалась. Я даже сама не знала, что могу быть такой привязчивой. - Добавила шепотом: - На всю жизнь.

Повернулась и ушла не оглянувшись.

Петухов смотрел ей вслед и, думая, что она всё-таки вернётся, улыбался виновато и вместе с тем радостно.

И Соня действительно вернулась.

Она опустилась на землю там, где была тень от бронетранспортера, а ему, указав на освещенное место, приказала:

- Сядь!

Он спросил:

- Ты почему так внимательно меня разглядываешь? Забыла?

- Нет. Только, знаешь, - оживлённо заговорила она, взяв его опухшую, в ссадинах руку в свои руки, - я о тебе думала, вспоминала твоё лицо, и мне казалось оно другим.

- Ещё бы, - сказал Петухов. Он вынул свою руку из её рук, осторожно провёл по лицу ладонью, сообщил так, словно увидел себя в зеркале: - Ну и рожа, вся в болячках, в фонарях, как все равно в драке побили. - Усмехнулся: - Мне бы лучше в противогазе тебе показаться, пока все не зажило. - Произнёс сердито: - Я проверю, почему с одного попадания накат обвалился. Хорошо, что до боя, а если в бою? Накрылась бы огневая точка!

- Ты меня не понял, - проговорила Соня. - Я хотела тебе сказать, что думала о тебе, какой ты. И ты мне стал казаться таким, как вот ваш батальонный Пугачёв, что ли. - Быстро пояснила: - Красивый, но ничего такого особо запоминающегося.

- Выходит, ты о нём и мечтала, - перебил Петухов, - он действительно вам всем нравится.

- Нравится - это одно, многие могут нравиться, - внушительно пояснила Соня. - А вот когда думаешь, как я о тебе думала, что лучше нет, не может быть лучше, - это совсем другое.

- Ну, такое ты зря придумала, - смутился Петухов. - Я вовсе не такой, чтобы из меня что-нибудь особенное строить. У тебя это знаешь от чего? Уставное положение плохо знаешь. Ты мне кто была? Непосредственно подчинённая. Значит, я нес за тебя полную ответственность.

- И поэтому нес на себе!

- Не нес, а волок на волокуше. Как следует по наставлению.

- Ну чего ты притворяешься! - рассердилась Соня и тут же спохватилась: - Но я знала, что ты будешь притворяться. И там тоже ты притворялся этаким бывалым разведчиком.

- А что? - солидно заявил Петухов. - Ваш Лебедев моей роте по своей линии не раз давал задание, и я с ним тоже в тылу действовал, только с парашютом не бросался. А так на значительной глубине действовал, кое-чему выучился.

- Значит, фасонишь передо мной.

- А что, нельзя?

- Чтобы мне понравиться, да? - улыбнулась Соня и строго заметила: - Я тебе объяснить хочу, почему о тебе столько думала, а ты перебиваешь.

- Ну-ну, пожалуйста, - сказал Петухов, испытывая смятение, и стал ковырять на руке болячки.

Соня, пристально глядя на него, словно стараясь увидеть что-то скрытое в нем, поспешно заговорила:

- Ну спас ты меня. Подумаешь! С другим тоже так поступил бы. Я понимаю! Но ты переживал, какая я. И знаешь, может, нехорошо, но я признаюсь, почему там в губы мёртвого лётчика целовала, не из-за того только, что он погиб, а из-за тебя тоже. За то, что ты меня спас, когда мы вместе тонули, а я на тебе повисла и вниз тянула.

- Ну я это не помню, чтобы висла.

- Мне неинтересно, что ты запомнил. Я говорю то, что я помню, - капризно сказала Соня и приказала: - Ты молчи и слушай.

И вдруг, опустив глаза, произнесла вполголоса:

- У меня отец тоже вот притворялся всегда сердитым. А он очень хороший, добрый был, ему всегда некогда, а он - приду с улицы зимой озябшая, разденет меня и ноги мне маминым одеколоном трет, чтобы не простудилась. Одеяло на батарее согреет, и потом всю меня закутает, и по комнате носит, словно я совсем маленькая. Носит и ругает за то, что я в маминых валенках стеснялась в школу ходить, а своих у меня не было. И он знал, почему я не просила его купить мне валенки. Папа деньги на всякие радиодетали тратил. Он изобретатель был.

Петухов сказал:

- Мой тоже по этой линии любитель, у него штук двадцать дипломов по рацпредложениям, почти в каждую получку - премия.

- Он кто, инженер?

- Нет, так, любитель, - сказал Петухов и почему-то нехотя признался: - Рабочий в мартеновском цеху. Но он всякий лишний ручной труд не признавал, ну и выдумывал приспособления, чтобы легче работать. - Заторопился: - Это неправда, что рабочим нравится только вкалывать. Настоящий квалифицированный всегда старается такое придумать, чтоб работать легче, чтобы ума технике прибавить, а не просто норму гнать.

- Опять ты меня перебил, -досадливо поморщилась Соня. - Я про своего отца тебе сказала, чтобы ты понял, какое у меня к тебе чувство хорошее было, когда ты меня всю вытер от грязи, одел. Помнишь, я сама не могла сразу одеться? И такое у тебя при этом лицо было, что мне плакать хотелось, не оттого, что вся застыла, а оттого, что ты такой добрый и хороший. Понял?

- Никакой я не добрый, - нахмурился Петухов, - и вовсе не хороший. Думаешь, так вот просто было на тебя, когда ты без всего, глядеть? Неправильно я на тебя тогда уставился, ну и разозлился.

- На меня?

- На себя, на кого же ещё!

- И всю дорогу злился?

- Нет, потом просто устал, тащил, и всё - ничего уже ни про тебя, ни про себя не думал.

- А в губы зачем дул, когда я обеспамятела?

- Обалдел. Надо бы искусственное дыхание, все равно как утопленнику, и для согревания тоже. Но сам ослабел, чтобы твоими руками ещё махать. - Спохватился: - А если ты без памяти, откуда знала, что я дул?

- Все равно как во сне все чувствовала.

- Ну тогда ничего, лишь бы не притворялась. Да и не могла притворяться, я сердце твоё слушал, шевелилось еле-еле.

- Сквозь гимнастёрку слушал?

- Не помню, - сказал Петухов. - Да и какое это имеет значение? Выжила - и точка.

- А потом как ты обо мне думал?

- Когда потом? В отряде, что ли?

- Нет, вернувшись в часть. Только по-честному, - потребовала Соня.

- Ну вот ещё, - смутился Петухов, - что я, обязан тебе исповедоваться?

- Обязан, - твёрдо заявила Соня. - Если ты боишься, так я сама скажу про тебя всё.

- Ну зачем же ты! Пожалуйста, я не скрываюсь. Верно, переживал, думал - увижу снова или не увижу. Не для чего-нибудь, а просто так. Ну и выдумывал всякое такое, чтобы красиво с тобой встретиться. Получилось вот, - обвёл себя руками, - весь вывалянный в глине, бревнами зашибленный, в шишках, синяках. И хоть бы в бою, а то так, от случайного попадания завалило, как крота в норе.

- Ну это и так видно, - перебила Соня. - Мыслить ты же можешь нормально.

- Сотрясение мозга не получил. Хорошо, каска выручила.

- Говори прямо, рад, что я пришла?

- Ну, всё-таки рад.

- Почему «всё-таки»?

- Хоть вид у меня хреновый, но ты не придаёшь этому особого значения. Поэтому «всё-таки»...

- Но ты понимаешь? Я тебя хотела видеть, я сама хотела. И хотела тебе сразу всё сказать, как хотела и хочу, чтобы ты был таким, о каком я все время думала.

- Откуда я знаю, что ты обо мне придумала, разве отгадаешь?

- Если человека любят, то в нём всё отгадывают, всё, - решительно объявила Соня.

- Это как в «Анне Карениной» Левин с Нити по буквам все отгадали, - усмехнулся Петухов. - Читал, помню. Но сейчас обстановка другая, война, а до мира ещё воевать и воевать. И нужно себя только на это нацеливать, а ни на что другое...

- Неправда, - сказала Соня. - Воевать можно и за то, чтобы сбылось самое лучшее, чего ты и себе хочешь. - И добавила не совсем уверенно: - И другому тоже. - Спросила. - Ты о после войны мечтаешь?

- А как же! Мать и сестренка ... Конечно, я им сейчас помогаю своим аттестатом. Но для них главное, что я пока живой.

- - И для меня главное - ты, - сказала Соня, встала и произнесла твёрдо: - Запомни, что я сейчас сказала, может, это я на всю жизнь так решила. - Пообещала: - Я ещё к тебе приду и буду приходить, понял?