Мой сын вел себя прекрасно. С нами держался непринужденно и милостиво. Мстить он не стал, обошлись без казней. Почести и похвалу воспринимал как должное, не ударяясь ни в тщеславие, ни в принижение своих заслуг. Он прошествовал к своему креслу в гостиной и включил радио прежде, чем сотня бенгальских огней догорела до черных палочек. Очевидно, он простил нам наши беззакония. Никогда мне не доводилось видеть, чтобы мальчик принимал свое величие с большим достоинством.

Воистину то была ночь чудес. Шальное вознесение Аллена было удивительным, но куда более изумляла реакция Эллен. Несколько лет пристальных наблюдений подвели меня к тому, что мисс Эллен будет бесноваться от зависти и прибегнет к любым средствам, лишь бы принизить величие брата. Ей удалось меня одурачить. Она стала превозносить его до небес. Именно Эллен поведала, как после сказочного вечера они сидели в изящно обставленной квартирке на Шестьдесят седьмой улице, смотрели новости по каналу «Си-Би-Эс» и вдруг услышали объявление про триумф Аллена. Именно Эллен подробно изложила, что они говорили, как при этом выглядели и как сильно они были потрясены – дунь, и упадут. Аллен невозмутимо сидел в отдалении, пока Эллен рассказывала, как его покажут по телевизору вместе с четырьмя другими получателями поощрительной премии, как он прочтет свое эссе перед миллионами телезрителей, и в паузах Мэри издавала радостные возгласы. Я покосился на Марджи Янг-Хант. Она держалась замкнуто, как во время того гадания. И в комнату вползла мрачная тишина.

– Деваться некуда, – объявил я. – Это надо отметить ледяным имбирным элем!

– Эллен принесет. Где Эллен? Носится туда-сюда, как ветерок.

Марджи Янг-Хант нервно поднялась:

– Это семейное торжество. Пойду я.

– Марджи, ты ведь тоже участница событий! Куда подевалась Эллен?

– Мэри, не заставляй меня признаваться в том, что я вымоталась дальше некуда.

– Милая моя, нелегко тебе пришлось! Все время забываю. Мы так дивно отдохнули, ты даже не представляешь! И все благодаря тебе.

– Мне тоже понравилась наша поездка. Удачно, что все так сложилось!

Ей хотелось уйти, причем поскорее. Она выслушала наши благодарности, спасибо от Аллена и ретировалась.

– Мы не рассказали про магазин, – пробормотала Мэри.

– Бог с ним. Тогда бы мы обездолили его Розовощекое Высокопреосвященство. Сегодня его праздник. Куда подевалась Эллен?

– Пошла спать, – ответила Мэри. – Молодец, что не сказал, дорогой. Ты прав. Аллен, сегодня был большой день. Тебе пора ложиться.

– Думаю еще немного посидеть, – любезно уведомил нас Аллен.

– Тебе нужно отдохнуть!

– Я и так отдыхаю.

Мэри обернулась ко мне за поддержкой.

– Настало время испытаний. Могу стереть его в порошок, либо же пускай за ним будет победа даже над нами.

– Он всего лишь ребенок! Ему нужен отдых.

– Ему много чего нужно, но только не отдых.

– Всем известно, что детям нужно отдыхать.

– То, что известно всем, наверняка ошибочно. Ты знаешь хоть одного ребенка, который доработался до смерти? Нет, так делают только взрослые. Дети для этого слишком умны. Они отдыхают, когда им надо.

– Уже за полночь!

– Да, дорогая, и он проспит до обеда. А нам с тобой подниматься в шесть.

– Хочешь сказать, что ты пойдешь спать и оставишь его тут?

– Должен же он хоть как-то отомстить нам за то, что мы произвели его на свет.

– Ничего не понимаю! При чем тут месть?

– Предлагаю заключить договор, а то ты начинаешь злиться.

– Еще бы. А ты ерундишь!

– Если в течение получаса после того, как мы ляжем, он не уползет в свою норку, я заплачу тебе сорок семь миллионов восемьсот двадцать шесть долларов и восемьдесят центов.

Ну, конечно, я проиграл и теперь должен ей денег. Ступеньки под нашей знаменитостью заскрипели лишь через тридцать пять минут после того, как мы легли в кровать.

– Терпеть не могу, когда ты прав! – заявила моя Мэри. Она приготовилась прислушиваться всю ночь.

– Не был я прав, дорогая. Я ошибся на пять минут. Просто я помню себя в его возрасте.

И тогда Мэри уснула. Она не слышала, как Эллен прокралась вниз по ступенькам. А я слышал. Я смотрел, как движутся в темноте красные точки. Спускаться не стал, потому что раздался щелчок ключа в замочной скважине шкафчика, и я понял, что дочь подзаряжает свою батарейку.

Красные точки на месте не стояли. Они метались и ускользали, стоило на них сфокусироваться. Старый Шкипер меня избегал. Я не мог его отчетливо разглядеть с тех пор, как… Да, с самой Пасхи. Он вовсе не похож на тетушку Гарриет – «Да пребудет она на небеси», – но я точно знаю, что старик не появляется, когда я не в ладах с собой. Он своего рода мерило моих внутриличностных взаимоотношений.

В ту ночь я заставил его появиться. Я лежал прямо и неподвижно, далеко на моей стороне кровати. Я напряг каждый мускул своего тела, особенно шею и челюсть, сжал руки в кулаки на животе и вынудил его прийти: блеклые прищуренные глазки, седые торчащие усы и чуть стянутые вперед плечи, свидетельствующие о том, что некогда он был могуч и частенько пускал свою силу в ход. Я даже заставил его надеть синюю фуражку с коротким блестящим козырьком и золотой буквой «Х», образованной двумя якорями, хотя прежде он редко ее надевал. Старик не был расположен общаться, но я заставил его прийти и поместил на полуразрушенном пирсе в Старой гавани возле моего Места. Я усадил его на кучу щебня и расположил сложенные в пригоршни руки на набалдашнике трости из бивня нарвала. Этой тростью и слона убить можно.

– Мне нужно ненавидеть. Раскаиваться и прощать – чушь собачья! Я ищу настоящую ненависть, чтобы получить разрядку.

Память плодовита. Начни с одной четкой детали, и она придет в движение, станет отматываться назад или вперед, как кинопленка, стоит только начать.

Старый Шкипер пошевелился. Указал тростью.

– Во время прилива проведи линию от третьего камня по ту сторону волнолома до мыса Порти, в полукабельтове вдоль нее и лежит она или то, что от нее осталось.

– Полкабельтова – это сколько, сэр?

– Сколько? Полсотни морских саженей, знамо дело. Она стояла на якоре, начинался прилив. Два неудачных года подряд. Половина бочек с китовым жиром – пустые. Я был на берегу, когда она вспыхнула, время около полуночи. Потом загорелась ворвань, и в городе стало светло как днем, полыхающая пленка жира растеклась до самого мыса Оспри. Вытянуть ее на берег было нельзя – сожгли бы все доки. До ватерлинии догорела за час. Киль и фальшкиль лежат теперь на дне, поди до сих пор целехоньки. Дуб с острова Шелтер, кницы тоже из него выструганы.

– Почему начался пожар?

– Начался, как же. Я был на берегу.

– Кому понадобилось ее поджигать?

– Ясное дело – владельцам.

– Вы были владельцем.

– Наполовину. Я не смог бы сжечь корабль. Хотел бы я взглянуть на ее шпангоуты теперь – посмотреть, в каком они состоянии.

– Теперь вы вполне можете взглянуть, Шкипер.

– Вот тебе и повод для ненависти.

– Лучше, чем ничего. Как только разбогатею, я подниму ее киль. Сделаю это для вас… Соединить третий камень с мысом Порти во время прилива, пятьдесят морских саженей вдоль черты. – Я не спал. Кулаки сжаты, руки напряжены и прижаты к животу, чтобы Старый Шкипер не исчез. Потом я его отпустил, и на меня нахлынул сон.

Когда фараону снился сон, он призывал экспертов, и они толковали ему, что было и что будет в его царстве, и это было правильно, потому что он и был этим царством. Когда сон снится кому-то из нас, мы тоже обращаемся к эксперту, и он толкует нам, что да как в стране под названием мы. Приснившийся мне сон в толкованиях не нуждался. Как и большинство современных людей, я не верю ни в пророчества, ни в магию, а потом трачу на них полжизни.

По весне Аллен, томясь от тоски и одиночества, желая наказать Господа Бога и родителей, заявил, что он атеист. Я объяснил ему, что он напрасно погорячился, потому как у него уже не будет повода шарахаться от прислоненных к стене лестниц, плевать через левое плечо при виде черных кошек и загадывать желание, увидев молодой месяц.

Люди, которые боятся своих снов, убеждают себя, что не видят их вовсе. Я мог бы объяснить свой сон с легкостью, но это не делает его менее пугающим.

Дэнни прислал мне приказ, не знаю, каким образом. Он собрался улетать на самолете и хотел, чтобы я для него кое-что сделал, причем своими руками. Для Мэри он хотел шляпку. Она должна была быть темная, из бархатистой шкурки ягненка, мехом внутрь. Материал следовало взять такой, как на моих домашних тапочках из овчины, фасоном как бейсбольная кепка с длинным козырьком. Еще ему понадобился ветромер, только не маленький, с вращающимися металлическими чашечками, а большой, самодельный, из жесткого картона, на бамбуковой палке. И он позвонил мне, чтобы я встретился с ним до отлета. Я взял с собой трость Старого Шкипера, ту, из бивня нарвала, которая стоит у нас в холле в подставке из слоновьей ноги.

Когда нам подарили слоновью ногу, я посмотрел на большие ногти цвета слоновой кости и сказал своим детям: «Тому, кто покрасит их лаком для ногтей, достанется по первое число, ясно вам?» Они послушались, и мне пришлось красить слоновьи ногти самому – в ярко-красный цвет, позаимствованным у Мэри лаком.

Я поехал на встречу с Дэнни в «понтиаке» Марулло, аэропорт находился в здании нью-бэйтаунской почты. Припарковавшись, я положил трость на заднее сиденье, и тут подъехали двое злющих копов на патрульной машине и сказали:

– На сиденье нельзя.

– Это запрещено законом?

– Не умничай нам тут!

– Я просто спросил.

– Ну, не клади ее на сиденье.

Дэнни сортировал посылки на почтовом складе. Он надел кепку из овчины, в руках держал вращающийся ветромер. Лицо у него было исхудавшее, губы сильно потрескались, руки распухли, как грелки с горячей водой, будто их искусали осы.

Он поднялся пожать мне руку, и моя правая кисть угодила в теплую, упругую массу. Он сунул мне что-то маленькое, тяжелое и холодное, размером с ключ, но не ключ – металлический предмет, на ощупь отполированный и с острыми краями. Я не знал, что это, потому что не видел, только трогал его. Я склонился к Дэнни и поцеловал его, ощутив сухость грубых обветренных губ. И тогда я проснулся, весь дрожа и обливаясь холодным потом. Светало. Я видел озеро, корову в воде еще было не различить, и все еще чувствовал прикосновение сухих губ. Я мигом поднялся, потому что не хотел лежать и думать об этом. Кофе варить не стал, сразу пошел к слоновьей ноге и убедился, что чертова трость на месте.

В тревожный час рассвета было жарко и влажно, утренний бриз еще не подул. Серебристо-серую улицу устилали следы людской жизнедеятельности. «Формачтер» пока не открылся, впрочем, кофе я не хотел. Я зашел через заднюю дверь в торговое помещение и увидел под стойкой кожаную шляпную коробку. Вскрыл банку с кофе, высыпал содержимое в мусорное ведро. Затем проделал две дырочки в банке сгущенки и вылил ее в жестянку из-под кофе, подпер заднюю дверь и поставил молоко у входа. Кот уже сидел в проулке, но к молоку не подошел, пока я не отправился в торговый зал. Оттуда я наблюдал за серым котом в сером проулке, лакающим молоко. Он поднял голову, и у него были белые испачканные усы. Он сел, умылся и вылизал лапы.

Я открыл картонку и вынул субботние чеки, уложенные по порядку и заколотые скрепками. Из коричневого банковского конверта я достал тридцать стодолларовых купюр и убрал оставшиеся двадцать. Три тысячи долларов придержу для устойчивости баланса, пока магазин не встанет на ноги. Две тысячи положу на счет Мэри и, как только представится возможность, доложу туда оставшиеся три тысячи. Тридцать купюр я положил в свой новенький бумажник, от чего он изрядно распух, и сунул в боковой карман. Потом я вынес из склада ящики и коробки, вскрыл и принялся уставлять опустевшие полки, записывая на листке упаковочной бумаги продукты, которые следовало заказать. Ящики и коробки я сложил стопкой в проулке, где их заберет мусоровоз, и налил в стаканчик из-под кофе еще молока, но кот не вернулся. Либо наелся, либо, шельмец, предпочитал ворованную еду.

Судя по всему, некоторые годы разительно отличаются от других лет по погоде, роду занятий и настроению, как один день отличается от другого. Год тысяча девятьсот шестидесятый стал годом перемен, годом обнаружения тайных страхов, когда тревога выходит из спячки и перерастает в гнев. И происходило это не только со мной или с Нью-Бэйтауном. Скоро должно было состояться выдвижение кандидатов в президенты, и витавшая в воздухе тревога постепенно менялась на гнев и сопутствующее ей возбуждение. Происходящее затрагивало не одну нацию, лихорадило весь мир – Африку, Кубу, Южную Америку, Европу, Азию, Ближний Восток. Тревога перерастала в гнев, гнев искал выхода, причем любого – лишь бы выплеснуть агрессию, и страны нервничали, как лошади у барьера.

Я знал, что вторник, пятое июля, будет большой день. Думаю, я знал заранее, что именно произойдет, хотя теперь, когда все случилось, трудно сказать наверняка.

Я будто заранее знал, что противоударный Бейкер на семнадцати камнях, тикающий как часы, забарабанит в мою дверь за час до открытия банка. Так и вышло, я даже не успел открыть магазин для покупателей. Я впустил его и запер за ним дверь.

– Какой ужас! – воскликнул он. – Я был в отъезде. Вернулся, как только услышал в новостях!

– Про какой именно ужас вы говорите, сэр?

– Конечно, про скандал! Эти люди были моими друзьями, старыми друзьями. Я должен что-то предпринять!

– До выборов их не станут допрашивать, им просто предъявили обвинения.

– Знаю. Не опубликовать ли нам заявление о нашей вере в их невиновность? Да хоть платное объявление в газету дать.

– В какую газету, сэр? «Вестник Бэй-Харбора» не выйдет до четверга.

– Надо что-нибудь предпринять.

– Надо.

Он говорил для проформы. Наверное, он понял, что я это понимаю. И все же смотрел мне в глаза и при этом выглядел всерьез встревоженным.

– Если ничего не предпримем, сумасбродные радикалы испортят нам все выборы! Нужно выдвинуть новых кандидатов. Ужасно поступать так со старыми друзьями, но они и сами должны понимать, что мы не имеем права пускать сюда твердолобых радикалов!

– Почему бы вам с ними не поговорить?

– Они до сих пор в себя не пришли. У них не было времени на раздумья. Марулло вернулся?

– Прислал друга. Я купил магазин за три тысячи долларов.

– Отлично. Удачная сделка. Бумаги подписаны?

– Да.

– Если он что затеет, номера купюр переписаны.

– Ничего он не затеет. Он хочет уехать. Он устал.

– Никогда ему не доверял. Никогда не знал, во что он замешан.

– Он был жуликом, сэр?

– Скорее пронырой, как говорится, и нашим и вашим. Если ему удастся продать всю свою собственность, то он богач, однако три тысячи за магазин – это просто даром.

– Он меня любил.

– Пожалуй. Кого он прислал – мафию?

– Федерала. Видите, Марулло мне доверял.

Бейкер хлопнул себя по лбу, что было ему совсем несвойственно.

– И как я не додумался? Ты нам подходишь! Из хорошей семьи, надежный, владелец недвижимости, бизнесмен, человек уважаемый. В городе у тебя нет ни единого врага. Разумеется, ты нам подходишь.

– Подхожу для чего?

– Для должности мэра!

– Бизнесменом я стал в прошлую субботу.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Вокруг тебя мы соберем новые уважаемые лица. А что, идеальный вариант!

– Из продавцов в мэры?

– Никто не считал Хоули всего лишь продавцом.

– Я считал. И Мэри тоже.

– Теперь все изменилось. Можем объявить сегодня, пока не явились залетные сумасброды.

– Мне нужно обдумать все от кильсона до трюмселя[39].

– Некогда обдумывать.

– А кого вы собирались выдвигать прежде?

– Прежде чего?

– Прежде чем городской совет погорел. Поговорим позже. Суббота выдалась тяжелая. У меня едва весы не купили.

– Ты мог бы довести магазин до ума, Итан. Советую сделать перепланировку и продать его. Обслуживать покупателей тебе будет уже не с руки. Есть новости про Дэнни?

– Нет. Пока нет.

– Зря ты дал ему денег.

– Кто знает. Я думал, что совершаю доброе дело.

– Разумеется. Разумеется.

– Мистер Бейкер, сэр… Что случилось с «Красавицей Адэйр»?

– Как что? Сгорела.

– Сгорела прямо в гавани… Как начался пожар, сэр?

– Нашел время спрашивать! Я знаю лишь то, что слышал. Сам я был тогда слишком мал. Старые китобойные суда пропитывали китовым жиром. Наверняка какой-нибудь матрос уронил спичку. Твой дед был шкипером. Вроде бы он уже сошел на берег. Судно только вернулось из плавания.

– Причем из неудачного.

– Насколько я знаю, да.

– Со страховкой были сложности?

– Ну, страховая компания всегда проводит расследование… Нет, насколько я помню, компенсацию мы в итоге получили – и Хоули, и Бейкеры.

– Мой дед подозревал поджог.

– О господи! Чего ради?

– Ради денег. Китобойный промысел захирел.

– При мне он ничего такого не говорил.

– А не при вас?

– Итан, ты на что намекаешь? Почему ты вспомнил ту стародавнюю историю?

– Сжечь корабль – страшное преступление. Почти как убийство. Когда-нибудь я подниму ее киль.

– Поднимешь киль?!

– Я точно знаю, где она лежит. В полукабельтове от берега.

– Зачем тебе это?

– Хочу посмотреть, уцелела ли древесина. Дуб с острова Шелтер. Если жив киль, то шхуна не совсем умерла. Вам пора, не то пропустите церемонию освящения сейфа. Да и мне нужно открываться.

Сработал баланс его часового механизма, и банкир потикал прочь.

Теперь я думаю, что предвидел и приход Биггерса. Наверное, бедняга тратит большую часть времени, карауля у дверей. Вот и сейчас поджидал где-нибудь поблизости, пока уйдет Бейкер.

– Надеюсь, сегодня вы не вцепитесь мне в глотку.

– С чего бы мне вцепляться?

– Понимаю, почему вы тогда обозлились. Я вел себя не особо дипломатично…

– Пожалуй, что так.

– Вы обмозговали мое предложение?

– Да.

– Что скажете?

– Шесть процентов меня устроят больше.

– Не знаю, пойдет ли на это «Би-энд-Би».

– Им решать.

– Они могут предложить вам пять с половиной.

– А вы добавите еще полпроцента.

– Господи Иисусе! Я-то считал вас деревенским простачком. Вы меня без ножа режете!

– Либо так, либо никак.

– Эх, а какой будет объем заказов?

– Часть списка на стойке возле кассы.

Он изучил обрывок упаковочной бумаги, где я набросал список.

– Похоже, я на крючке. Да, братец, совсем вы меня обескровили. Сегодня весь заказ оформить получится?

– Завтра будет куда больше.

– То есть закупаться будете только у нас?

– Смотря сколько заплатите.

– Ну, брат, босса своего вы за горло держите. Думаете, прокатит?

– Поживем – увидим.

– А я попробую заглянуть к любительнице торговых агентов. Ты, братец, холоден как рыба. Говорю тебе, бабенка она что надо!

– Подруга моей жены.

– А! Ясно. Слишком близко от дома не годится. Ловко! Если бы до меня не дошло раньше, то теперь бы точно понял. Шесть процентов! Это ж надо! Приду завтра утром.

– Либо сегодня к вечеру, если успею.

– Лучше завтра с утра.

В субботу торговля шла рывками. Во вторник темп резко изменился. Люди никуда не торопились. Они хотели обсудить скандал, говорили, как это плохо, ужасно, грустно, скверно – и при этом с удовольствием смаковали подробности. Давно у нас не было скандалов. Про предстоящий съезд партии демократов в Лос-Анджелесе никто и слова не сказал. Разумеется, Нью-Бэйтаун – республиканский городишко, хотя дело не только в этом – люди интересуются лишь тем, что близко к дому. Мы знали людей, на чьих могилах плясали.

Шеф Стоунуолл Джексон зашел в полдень, вид имел уставший и мрачный.

Я поднял на стойку банку с машинным маслом и выудил из нее куском проволоки старый револьвер.

– Вот улика, командир. Заберите поскорее, а то он меня нервирует.

– Так вытри его как следует. Ты только посмотри! Так называемый двухдолларовый револьвер – «айвер-джонсон» со сдвигаемым вперед барабаном!.. Есть на кого оставить магазин?

– Нет.

– Где Марулло?

– Уехал.

– Тогда придется ненадолго закрыть лавочку.

– В чем дело, командир?

– Сегодня утром сынишка Чарли Прайора убежал из дома. Есть что-нибудь холодное попить?

– Конечно. Апельсин, лимон, крем-сода, кола?

– Дай-ка мне «севен-ап». Чудной парень этот Чарли. Его сынишке Тому восемь. Он понимает, что весь мир против него, и решает удрать из дома, чтобы стать пиратом. Любой другой папаша нахлопал бы ему пониже спины, но только не Чарли. Открывать не будешь?

– Извините. Вот, пожалуйста. Парень Чарли отличный, но при чем тут я?

– Ну, у Чарли все не как у людей. Он считает, что лучший способ вылечить Тома – помочь ему. И вот после завтрака они вместе скатывают спальный мешок, пакуют побольше еды. Том хочет взять японский меч для самозащиты, тот волочится по земле, поэтому приходится обойтись штыком. Чарли сажает его в машину и вывозит из города, чтобы у парня был хороший старт. Высаживает его возле луга Тейлоров – ты знаешь, где раньше стоял их дом. Было это часов в девять утра. Чарли немного понаблюдал за парнем. Первым делом тот уселся и слопал шесть сэндвичей и два варенных вкрутую яйца. И тогда уже направился через луг со своим отважным скарбом и штыком, а Чарли поехал домой.

Началось. Я знал, я знал. И вздохнул чуть ли не с облегчением, что наконец с этим покончу.

– Около одиннадцати он выбежал на дорогу в слезах и соплях и поймал попутку.

– Пожалуй, я догадываюсь. Дэнни?..

– Боюсь, что да. Внизу, в подвале развалин дома. Ящик виски, выпиты всего две бутылки, и флакон со снотворным. Извини, Ит, но без тебя нам не обойтись. Он лежал долго, и кто-то до него добрался. Лицо объедено. Наверное, кошки. Ты помнишь у него какие-нибудь шрамы или отметины?

– Я не хочу на него смотреть, командир.

– А кому легко? Как насчет шрамов?

– Над левым коленом шрам от колючей проволоки, и… – я закатал рукав, – и татуировка, как у меня, – сердце. Мы оба сделали ее в детстве. Рисунок нацарапали бритвой, потом втерли чернила. До сих пор хорошо видно.

– Хм, может, и сгодится. Еще что-нибудь помнишь?

– Да… Большой шрам на левом боку, кусок ребра удален. У него был гнойный плеврит, лекарств таких, как сейчас, еще не придумали, поэтому пришлось вставлять дренажную трубку.

– Если ребра нет, то этого достаточно для опознания. Тогда мне и присутствовать не надо. Пусть коронер оторвет задницу от стула. Тебе придется присягнуть, что у него есть такие отметины.

– Ладно. Только не заставляйте меня на него смотреть, Стоуни. Ведь он был моим другом…

– Конечно, Ит. Послушай, ты и правда собираешься баллотироваться в мэры?

– Впервые слышу. Командир, вы не могли бы побыть тут пару минут…

– Мне нужно идти.

– Всего пару минут, пока я сбегаю через дорогу за выпивкой?

– А, конечно. Понял. Конечно, беги. С будущим мэром надо ладить.

Я выпил там и с собой тоже прихватил. Стоуни ушел, я написал на куске картона «Вернусь к двум часам», запер двери и задернул шторы.

Я уселся на шляпную коробку позади стойки и долго сидел в зеленом полумраке магазина – своего собственного магазина.