Как и должно было случиться, в воскресенье, третьего июля, пошел дождь, и его крупные капли казались мокрее, чем обычно. Мы ползли в змеистой веренице запотевших машин, чувствуя себя почти по-королевски и в то же время беспомощными и потерянными, будто выпущенные из клетки птицы, испугавшиеся свободы, стоило той показать свои зубы. Мэри сидела прямо, благоухая свежевыглаженным хлопком.

– Ты счастлива? Ты рада?

– Все время думаю о детях.

– Понимаю. Тетушка Дебора называла такое счастливой тоской. Лети, моя птичка! Оборки на твоих плечах – это крылья, моя дурочка!

Она улыбнулась и придвинулась ближе.

– Я все время думаю о детях. Интересно, чем они сейчас занимаются?

– Да чем угодно, только о нас небось и не вспоминают.

– Наверное, так и есть. До нас им особого дела нет.

– Последуем их примеру! Завидев, как твоя барка скользит ко мне, о моя нильская змейка[35], я понял: это наш день. Сегодня ночью Октавий пойдет выпрашивать подаяние у какого-нибудь грека-козопаса.

– Ну ты и чудак! Аллен никогда не глядит под ноги. Он может выйти на дорогу на красный свет!

– Знаю. А бедняжка Эллен косолапит. Зато у нее доброе сердце и симпатичная мордашка. Надеюсь, ее кто-нибудь полюбит и ампутирует ей ноги.

– Дай хоть немного поволноваться! Мне так легче.

– Отлично сказано. Давай вместе переберем все самые кошмарные перспективы!

– Ты ведь понимаешь, о чем я.

– Понимаю. Однако виноваты именно вы, ваше высочество! Гемофилия передается только по женской линии. Бедные кровиночки!

– Никто так не любит своих детей, как ты.

– Вина моя десятикратна, ибо я подлец!

– Люблю тебя.

– Ну вот, совсем другое дело. Видишь ту полосу? Гляди, как дрок и вереск цепляются за песок и он выступает из-под них твердыми маленькими волнами. Капли дождя бьются об землю и отскакивают в тонкую дымку тумана. Мне всегда казалось, что Монток похож на Дартмур или Эксмур, хотя я видел их только на картинках. Пожалуй, переселенцы из Девоншира чувствовали бы себя тут будто дома. Как думаешь, здесь есть привидения?

– Если не было, то благодаря тебе будут.

– Говорить комплименты надо от всего сердца.

– От сердца потом. Где-то здесь нам сворачивать. На указателе должно быть написано «Муркрофт».

Указатель вскоре обнаружился. У длинной веретенообразной оконечности Лонг-Айленда мы выявили еще одно достоинство: дождевая вода впитывалась в песок, и грязи не было.

Поселились мы в кукольном домике – новом и ситцевом, с двумя односпальными кроватями, разрекламированными в общенациональном масштабе, и пухлыми, как пышки, матрацами.

– Мне такие кровати не нравятся!

– Глупыш, стоит только руку протянуть…

– Протянутой рукой ты не отделаешься, моя развратница!

Ужинали мы в предосудительной роскоши – жаренные на огне американские омары, белое вино – много белого вина, чтобы глазки моей Мэри заблестели, потом я усиленно подливал ей коньяк, пока у самого в голове не зашумело. Именно Мэри вспомнила номер нашего кукольного домика и смогла нашарить замочную скважину. Я был не настолько пьян, чтобы не попытаться ее совратить, хотя если бы она была против, то уклонилась бы с легкостью.

После, изнывая от неги, она положила мне на правое плечо голову, улыбнулась и принялась тихонько позевывать.

– Тебя что-то тревожит?

– Какая забота! Грезишь наяву.

– Ты изо всех сил стараешься сделать меня счастливой. И это не дает мне покоя. Тебя что-то тревожит?

На пороге сна случаются необъяснимые озарения.

– Да, тревожит. Теперь довольна? Не вздумай никому рассказывать: небо падает на землю, и кусочек прищемил мне хвост.

Она сладко уснула с улыбкой античной богини на губах. Я высвободил руку и встал между кроватями. Дождь стих, с крыши стекала вода, и четвертинка луны отражалась в миллиарде капель.

– Beaux rêves[36], моя дражайшая возлюбленная. Не дай небу на нас упасть!

Хотя кровать была первоклассная и сверхмягкая, я лежал и смотрел на узкий серп среди набегающих с моря облаков. И слушал зловещий крик выпи. Я скрестил пальцы на обеих руках. Двойной крест на удачу. На хвост мой упала лишь горошина.

Если на рассвете и гремел гром, я его не услышал. Меня встретили золото и зелень, темный вереск и светлый папоротник, желто-красный мокрый песок дюн и сверкающий, как чеканное серебро, Атлантический океан. Скрюченный старый дуб возле нашего домика зарос у корней лишайником, ребристым по краям и жемчужно-серым. Между кукольных домишек вилась гравиевая дорожка, ведущая к крытому дранкой бунгало. Там продавали открытки, марки и сувениры; а еще там находились контора и обеденный зал с синими скатертями в мелкую клетку, где мы, куклы, могли столоваться.

Управляющий сидел у себя в кабинете, просматривая какой-то список. Я обратил на него внимание, еще когда мы заселялись: волосы сальные, на лице щетина. Продувной и нахальный, он вдохновился нашим веселым видом и так жаждал, чтобы мы оказались тайными любовниками, что я едва не записал нас в регистрационный журнал как мистера и миссис Смит. Он выискивал грех, будто вынюхивая что-то, как крот своим длинным чутким носом.

– С добрым утром, – сказал я.

Он навел на меня свой нос:

– Как спалось?

– Прекрасно. Скажите, могу ли я отнести моей жене поднос с завтраком?

– Еда подается только в столовой, с семи тридцати до девяти тридцати.

– Я могу отнести и сам…

– Это против правил.

– Неужели нельзя их нарушить разок? Сами знаете, как оно бывает. – Я бросил ему намек, потому что не хотел обманывать его ожиданий.

Радость управляющего стала достаточным вознаграждением. Его глаза заблестели, нос задрожал.

– Немного смущается, да?

– Ну, сами знаете, как оно бывает.

– А что скажет повар?

– Передайте ему, что на туманной вершине чайной горы его ждет доллар.

Повару-греку доллар показался достаточно привлекательным. Вскоре я уже тащил огромный, накрытый салфеткой поднос по гравиевой дорожке, затем поставил его на грубо отесанную скамейку, чтобы нарвать букетик крошечных полевых цветов для украшения королевского завтрака моей голубки.

Похоже, она не спала и все же как ни в чем не бывало открыла глаза и воскликнула:

– Пахнет кофе! Ах! Ах! Какой чудный муж… и цветочки! – И все прочие восторженные возгласы, которые никогда не утратят своего очарования.

Мы поели, покофейничали раз и другой, моя Мэри встрепенулась в кровати и стала выглядеть куда более юной и невинной, чем ее дочь. И каждый из нас почтительно отозвался о том, как хорошо мы поспали.

Мое время пришло.

– Устройся поудобнее. У меня новость, одновременно грустная и веселая.

– Отлично! Ты прикупил океан?

– Марулло в беде.

– Что?!

– Давным-давно он прибыл в Америку без спросу.

– Ну и что?

– Теперь его просят покинуть страну.

– Его депортируют?

– Да.

– Это ужасно!

– Нехорошо вышло.

– Что же нам делать? Что ты будешь делать?

– Игра окончена. Он продал магазин мне, точнее, тебе. Деньги ведь твои. Ему нужно превратить собственность в наличные, а меня он любит, поэтому отдал мне магазин почти даром – всего за три тысячи долларов.

– Ужас какой! Неужели ты теперь – владелец?..

– Да.

– Ты больше не продавец! Не продавец!

Она упала лицом в подушки и разрыдалась, всхлипывая и содрогаясь всем телом, как рыдал бы раб, с которого сняли ошейник.

Я вышел на крыльцо кукольного домика и сидел на солнышке, пока она не успокоилась, потом она умылась, расчесала волосы, надела платье, распахнула дверь и позвала меня. И она изменилась, она всегда меняется. Слова не понадобились. Мне все сказала гордая посадка головы. Теперь она могла держать ее гордо. Мы снова принадлежали к благородному сословию.

– Мы можем как-нибудь помочь мистеру Марулло?

– Боюсь, что нет.

– Как это произошло? Кто его разоблачил?

– Не знаю.

– Он хороший человек. С ним нельзя так поступать. Как он справляется?

– С достоинством. С честью.

Мы гуляли по пляжу, как и задумывали, сидели на песке, собирали яркие ракушки и показывали их друг другу, говорили на общие темы и восхищались морем, воздухом, светом, солнцем и бризом, будто Создатель подслушивал наши похвалы.

Мэри была рассеянна. Думаю, она хотела вернуться уже в новом статусе, увидеть, как изменятся взгляды других женщин, услышать, как изменится тон приветствий на Главной улице. Исчезла «бедняжка Мэри Хоули, которая трудится не покладая рук». Она стала миссис Итан Аллен Хоули и будет ею всегда. Мне придется поддерживать ее в этом статусе. Она прожила день, как и собиралась, потому что отдых был запланирован и оплачен, однако по-настоящему она переворачивала и разглядывала вовсе не ракушки, а грядущие радостные дни.

Мы пообедали в клетчатом обеденном зале, и поведение Мэри, ее уверенность в своем положении и в ситуации изрядно разочаровали мистера Крота. Его чуткий нос едва не свихнулся, так рьяно он вынюхивал запах греха. Последние иллюзии бедолага утратил, когда ему пришлось подойти к нашему столику и объявить, что миссис Хоули просят к телефону.

– Кто знает, что мы здесь?

– Ну, конечно, Марджи. Мне пришлось ей сказать из-за детей. Ах! Надеюсь… Ведь он совсем не глядит под ноги!

Она вернулась, дрожа от возбуждения.

– Ты ни за что не догадаешься! Ни за что!

– Догадываюсь, что новости хорошие.

– Она спросила: вы слушали новости? Новости по радио? По голосу я поняла: случилось что-то хорошее!

– Выкладывай, в чем дело, а потом рассказывай, как именно она тебе сообщила.

– Поверить не могу!

– Давай я попробую, может, у меня получится поверить.

– Аллен получил премию!

– Что? Аллен? Рассказывай!

– За конкурс эссе – участники со всей страны – поощрительная премия!

– Да ладно!

– Получил. Поощрительных премий всего пять… Ему вручат часы, покажут по телевизору! Ты можешь поверить? Знаменитость в семье!

– Прямо не верится. То есть он нарочно строил из себя лентяя? Каков артист! Все-таки его бедное нежное сердце никто не пинал.

– Не насмехайся! Подумай только, наш сын – один из пяти мальчиков со всех Соединенных Штатов, который удостоился специального упоминания жюри и попадет на телевидение!

– И часы! А время-то определять он умеет?

– Итан, если ты будешь насмехаться, люди подумают, что ты завидуешь собственному сыну!

– Я потрясен. Думал, что стиль у него на уровне генерала Эйзенхауэра. Литературного раба-то у него нет.

– Итан, я тебя знаю. Ты только делаешь вид, что их гнобишь. А на самом деле балуешь их до безобразия. Метода у тебя такая загадочная. Я хочу знать: ты помог ему с эссе?

– Помог?! Он мне его даже не показал.

– Ну, тогда все нормально. Не хотелось бы, чтобы ты кичился тем, что написал эссе за него.

– Не могу с этим свыкнуться. Выходит, мы мало что знаем о своих детях. Как справляется Эллен?

– Ходит гордая, как павлин. Марджи так обрадовалась, что едва могла говорить. Газеты хотят взять у него интервью, телевидение… Его покажут по телевизору! Ты понимаешь, что нам даже не на чем смотреть? Марджи говорит, можно посмотреть у нее. Знаменитость в семье! Итан, нам нужен свой телевизор!

– Купим. Завтра первым делом займусь, или сама закажешь?

– А мы можем… Итан, я и забыла, что теперь ты – владелец магазина, совсем из головы вылетело! Ты веришь? Знаменитость в семье!

– Надеюсь, мы без него выживем.

– Это надо отметить! Поехали домой! Они возвращаются семичасовым поездом. Мы должны его встретить, понимаешь, вроде как устроить ему торжественный прием.

– И торт испечь.

– Испеку!

– Развесить бумажные гирлянды.

– Ты ведь не бесишься от ревности?

– Нет. Я сражен наповал. Думаю, бумажные гирлянды по всему дому – отличная идея.

– На улице вешать не станем, это слишком пафосно. Марджи советует притвориться, будто мы ничего не знаем, пусть расскажет сам.

– Не согласен. Вдруг он застесняется или решит, что нам все равно. Нет, встретим его аплодисментами, ликующими криками и тортом. Если хоть один магазин открыт, я добуду бенгальских огней.

– Придорожные киоски…

– Ну да! По пути домой, если у них хоть что-то осталось.

Мэри опустила голову, будто решила прочесть молитву.

– Ты теперь владелец магазина, Аллен – знаменитость. Кто бы мог подумать, что все случится одновременно? Итан, пора ехать домой. Мы должны быть там, когда они вернутся. Что с тобой?

– Меня сейчас словно волной обдало – как мало мы знаем других людей. Хандра накатила. Помню, на Рождество вместо радости меня настигал Великоперц.

– Кто-кто?!

– Так мне слышалось, когда тетушка Дебора говорила Weltschmerz[37].

– И что это такое?

– Будто гуси по твоей могиле ходят.

– А, ты об этом. Перестань. Думаю, сегодня лучший день в нашей жизни. Не осознавать этого – просто черная неблагодарность с нашей стороны! Теперь улыбнись и гони своего Великоперца! Итан, до чего забавно, придумаешь же такое!.. Оплати счет. Я соберу вещи.

Я расплатился деньгами, свернутыми в плотный квадратик, и спросил мистера Крота:

– У вас остались бенгальские огни на прилавке с сувенирами?

– По-моему, да. Сейчас посмотрю… Вот они. Сколько вам нужно?

– Давайте все, – ответил я. – Наш сын стал знаменитостью.

– Правда? В каком смысле?

– Смысл есть только один.

– Вы имеете в виду Дика Кларка или вроде того?

– Или Чессмена, или Диллинджера[38].

– Вы шутите!

– Его покажут по телевизору.

– По какому каналу? Во сколько?

– Не знаю пока.

– Буду смотреть. Как его зовут?

– Как и меня. Итан Аллен Хоули, называют Алленом.

– Для нас было честью принимать на нашем ранчо вас и миссис Аллен.

– Миссис Хоули.

– Точно. Надеюсь, вы приедете снова. У нас многие знаменитости останавливаются. Приезжают к нам за… за тишиной.

По дороге домой в медленном и сверкающем змеистом потоке машин счастливая Мэри сидела прямо и гордо.

– Я купил целый ящик бенгальских огней. Больше сотни.

– Вот теперь ты снова на себя похож, дорогой. Интересно, Бейкеры уже вернулись?