Партнер для танца…

Я с радостью бы покомандовала им,

Таким мужчиной, кто стал бы хвастать

Своим богатством, домами, землями.

Я оглядела бальный зал,

Поискала глазами,

Но не нашла ни единого мужчины,

Готового жениться!

Миссис Эбди, «Мужчина, готовый жениться», 1835 г.

Пятница, 31 июля

Этот день вряд ли станет любимым днем в жизни Лисберна.

Все началось с чтения утреннего выпуска «Обозрения». Буквально на первом абзаце Саймон пролил кофе на яичницу:

Неужели это тот самый поэт, который стал популярным благодаря кулачной схватке, был замечен, когда проскользнул в ювелирную лавку «Ранделл и Бридж»? Что продавец положил в маленькую коробочку, которую потом джентльмен сунул в кармашек жилета?

Свет не будет очень удивлен и не станет долго ломать голову над вопросом, какой из дам предназначено содержимое маленькой коробочки.

Мы желаем джентльмену успеха в общем, генеральном смысле, как и в обретении руки любимой женщины.

Какая женщина имелась в виду, не вызывало никакого сомнения. Дополнительный намек словом «генеральный» был весом, как удар кузнечного молота.

Суонтона, однако, не было дома. Рано позавтракав, он ушел.

Потом, уже под вечер, в клубе «Уайтс» Лисберн столкнулся с Лонгмором, который признался, что он чуть не упал, узнав новость о Суонтоне и Глэдис.

— Когда я в первый раз описал Глэдис жене, Софи сказала, что хорошо бы «Модному дому Нуаро» взяться за нее, — сказал Лонгмор. — Что мне, к примеру, известно о дамских туалетах, кроме того, что в последнее время их дьявольски трудно стаскивать с женщины? Не говоря уже о том, что одного платься совсем недостаточно для того, чтобы сделать из Глэдис что-то терпимое. Но клянусь, когда я увидел ее, то не мог поверить, что это та же самая девица. Подумал даже, что они прикончили оригинал и подсунули вместо него какую-то другую особу. Хотя я очень давно не видел ее, ты же знаешь.

— Я тоже не видел ее пропасть времени. В первый раз лишь две недели назад, — поддержал друга Лисберн. — Она не так уж сильно изменилась в лучшую сторону. За исключением цвета лица.

— Что ты думаешь на этот счет? — поинтересовался Лонгмор.

Лисберн пожал плечами.

— Для меня это загадка.

Это была не вся правда, но ему не хотелось откровенничать с другом, который не отличался особой деликатностью чувств.

Возможно, единственное, чего хотелось Глэдис, — это красиво одеться, чтобы обрести уверенность в себе, а еще ей была нужна пара подсказок, как себя грациозно держать. Неужели ее дурной характер — следствие застенчивости, возникшей из-за переживаний о собственной внешности и того, что отец превратил ее жизнь в сплошное мучение? Лисберн вспомнил девочку, которую увидел на похоронах своего отца. Может, ей стало известно, что отец пытается сосватать ее молодому человеку с разбитым сердцем. Болезненно застенчивая девочка-подросток, должно быть, переживала это как трагедию.

— Но кольцо! — воскликнул Лонгмор. — Суонтон, должно быть, слеплен из более крутого теста, чем я думал, если собирается встретиться с Боулсвортом. Ты, кстати, видел книгу с заключенными пари?

Благодаря сегодняшнему «Обозрению» он все-таки заглянул в нее в клубе. Суонтон с Глэдис занимали там первые места.

Лисберн читал «Обозрение» каждое утро. До сегодняшнего дня он с таким же успехом мог читать какую-нибудь тарабарщину. Несколько последних дней прошли для него в тумане, как в прямом, так и в переносном смысле. Со среды с неба лило практически постоянно. А когда дождь делал короткую передышку, облака наливались чернотой и тяжестью, и казалось, что еще немного, и из них на Лондон обрушатся гигантские камни.

Сегодня небеса очистились, в голове у него тоже просветлело, потому что Лисберн вдруг сообразил, что Суонтон пытался довериться ему — возможно, несколько раз, — но он не обратил на это внимания. Все, что говорил кузен, звучало, как строфа из стихотворения, а Лисберн был сыт поэзией по горло.

Вот так он провел этот кошмарный день.

Однако впереди его ждал бал у Уорфордов.

Туда придет Леони. У него с ней по меньшей мере один танец.

* * *

Особняк Уорфорд-Хаус, той же ночью

Учитывая обстоятельства, сестры Нуаро не могли проникнуть на бал незаметно для всех. И хотя большинство присутствовавших одобрило бы это, способность стать невидимкой не принадлежит к области возможного.

Во-первых, это действительно было их первое появление в обществе. И под покровительством леди Уорфорд!

Весь свет знал, что леди Уорфорд терпеть не могла герцогиню Кливдон. Даже несмотря на то, что ее светлость получила признание при королевском дворе, леди Уорфорд оставалась к ней холодна. Когда ее старший сын Лонгмор женился на сестре герцогини, она сделала определенный шаг в направлении Софи. Но не более того!

То, что с маркизой случилась некая внутренняя перемена, проявилось сразу же после недавнего происшествия в «Воксхолле», и новость о том, что презираемые сестры получили приглашения, облетела весь Лондон. Никто не захотел пропустить самого главного события, и потому вся компания приглашенных на бал прибыла в особняк Уорфордов минута в минуту.

Разумеется, портнихи выбрали очень удачный момент для своего появления. Перед входом в бальный зал они подождали, когда оркестр закончит увертюру из «Золушки» Россини, и только тогда вошли.

Брюнетка леди Кливдон была одета ярко — в розовое атласное платье, обшитое черными кружевами.

Блондинка с нежным румянцем леди Лонгмор надела бледно-розовое платье с изумрудной и черной отделкой.

А Леони выбрала платье цвета сливок, которое казалось очень простым на первый взгляд. Но потом становились заметны дерзкие линии, экзотическая вышивка золотом, черный кружевной шарф, которым она прикрыла плечи, — все это произвело впечатление театральной пышности.

Вмиг по залу пронесся шум, словно ветер прошуршал опавшими листьями: шепот возник, угас и снова возник.

Затем сестры одновременно сделали реверанс — Реверанс! — который стал настоящим балетным представлением с трепещущими оборками и бантами, и свет от газовых рожков заблестел на их шелковом кружеве, на вышивке, на драгоценностях.

Последовал общий вздох. И в зале повисла тишина.

С той же грацией сестры порывисто поднялись, и зал тихо загудел, обмениваясь домыслами, выказывая обожание и зависть.

Лисберн не принимал в этом участия. Онемев, он замер на месте. То, что произошло с ним, произошло внутри. Все его существо запело, как струны виолончели.

Она была так прекрасна, что ему захотелось разрыдаться.

Она была словно ожившая поэзия.

Она и любовью занималась точно так же.

И они подходили друг другу, как рифмованные строки стиха.

Но только не Суонтона!

Пусть это лучше будет… Да, Байрон!

Перед мысленным взором Саймона промелькнули картины — вот Леони стоит перед Боттичелли, вот уходит от него, чтобы заняться Глэдис, вот ссорится с ним в Гайд-парке и целует его, целует его, целует его… тянется к нему и обнимает за шею… смеется, когда они занимаются любовью… и просто смеется… и дразнит его… а вот она очень занята.

— Проклятье! Саймон, что нужно сделать, чтобы привлечь твое внимание?

Лисберн отвел взгляд от ожившей поэзии, которая, казалось, плыла вдоль выстроившейся линии гостей, а все мужчины в зале пожирали ее глазами.

Они все желали ее.

Они все хотели делать с ней то, что делал он.

Красным туманом на миг заволокло сознание. Лисберн тряхнул головой.

— Мне кажется, я сейчас… — Тут же оборвал себя. Он чуть было не сказал то, чего нельзя было говорить.

Натолкнулся на изумленный взгляд Суонтона.

— Очень любезно с твоей стороны, что наконец обратил на меня внимание, — сказал тот. — Я не хочу, чтобы ты обвинял меня в том, что все узнаешь последним.

— Я действительно узнаю последним, — проворчал Лисберн. — Жить под одной крышей, держать меня в полном неведении, а самому в это время украдкой шмыгать по Лондону.

— Каждое утро я говорил тебе, что собираюсь предпринять, — возмутился поэт. — Но ты каждый раз лишь удивлялся: «Неужели? Я уверен — это будет восхитительно».

— У меня мысли были заняты другим.

— Я так и понял.

— В «Обозрении» написали, что ты вчера купил кольцо, — заметил Саймон. — Для тебя это стало ударом?

— Если бы ты был более внимателен, то уже знал бы обо всем, — возразил Суонтон. — Знал бы, что меня ободрили. А сейчас, пожалуйста, будь исключительно внимателен, потому что буквально вот только что твоя кузина леди Глэдис Фэрфакс согласилась сделать меня счастливейшим из людей. — Он быстро заморгал. — Я уверен, ты не понимаешь и думаешь, что это мои сантименты, что меня ослепила чрезмерность той статьи. Ты скажешь мне, что мы едва знаем друг друга. Если говорить о днях и часах, то да — это правда. Однако у меня такое ощущение, что я знаю ее всю свою жизнь. С того раза, когда я впервые услышал ее голос, я понял, что мы родственные души.

Лисберн вспомнил, что она говорила про поэтический темперамент. Вспомнил доброту в ее глазах. Он подумал, что у нее было жутко трудное детство, из-за которого Глэдис стала обидчивой и ядовитой. Но каким-то образом она нашла в себе силы подняться над этим. Наверняка Леони помогла ей расцвести. Но Леони не стала бы бросаться в сражение вместо Глэдис. Девушка сама вступила в борьбу — героическую, по его мнению, если учитывать все сложности, — и в этой борьбе открылись все ее лучшие качества.

— Умоляю, только не разрыдайся, — попросил Лисберн. — Я желаю тебе счастья. И не сомневаюсь, что так и будет. Она прекрасным образом управится с твоими делами и защитит тебя от тебя самого. Или ты плачешь перед лицом перспективы пообщаться с ее отцом?

Суонтон сглотнул.

— Это слезы счастья, и все. А что касается ее отца — он вернется в Лондон, метая громы и молнии, как только получит наши с лордом Уорфордом письма. Но он уполномочил лорда Уорфорда выступать в качестве родителя, и у меня есть его согласие.

— Тебе известно, что Боулсворт сделает все, чтобы лишить тебя воли к жизни, — сказал Лисберн. — Ты помнишь, что сам говорил о том, как враги спасаются бегством, только заслышав его голос?

— Да, но у меня будет Глэдис, и тогда совершенно не важно, что он станет говорить, — заявил Суонтон. — Кстати, у нас есть собственная стратегия, как разрушить планы врага. — Он улыбнулся. — Мы с ней придумали несколько сценариев. Она заставляет меня смеяться, она так вышучивает меня… О, не обращай внимания. Я смотрю, ты утомился, слушая мои речи.

Что угодно, только в данный момент Лисберн не чувствовал себя утомленным. Возможно, он был слегка ослеплен внезапно сошедшим озарением.

— Заставляет тебя смеяться, — задумчиво произнес Лисберн. — Вышучивает тебя. Родственные души, говоришь?

— Да, это и еще много чего другого, — подтвердил Суонтон. — Но я заболтался. Теперь ты все знаешь, и мы можем объявить об этом всему свету. О черт, Саймон, я никогда не представлял, что могу быть таким счастливым!

Воодушевленный, он удалился, а полный задумчивости Лисберн отправился на поиски мисс Нуаро, которая скрылась где-то в толпе, воспользовавшись своим таинственным умением исчезать прямо на глазах. Его усилия не увенчались успехом, потому что то тут, то там его останавливали, чтобы задать вопрос о Суонтоне или о каких-нибудь пустяках.

Тем временем Уорфорды не стали затягивать с объявлением главной новости гостям. Перед началом танцев ошеломленный лорд Уорфорд огласил помолвку. Леди Уорфорд сияла.

В зале воцарилась мертвая тишина.

Лисберн зааплодировал. Глэдис метнула взгляд в его сторону. Потом улыбнулась ему, и в этот момент она была… Нет, не красавицей. Но она вся светилась изнутри. Стало понятно, что именно Суонтон нашел в ней.

Другие гости тоже начали аплодировать.

Только что помолвленную пару попросили начать первый танец.

* * *

— Мамочка просто вне себя от счастья, — леди Клара объяснила Леони. — Вы не представляете, какая это удача для нее. Леди Бартэм повела себя исключительно отвратительно, выказывая свою симпатию из-за того, что мы предоставили Глэдис кров и развлекали ее. Однако леди Бартэм не может выдать замуж ни одну из своих очаровательных дочерей, а тут — в мгновение ока! — Глэдис находит себе мужчину, о котором мечтала каждая девушка.

— Не каждая, — заметила мисс Нуаро.

— Ну, разумеется, моя дорогая. Я о нем тоже не мечтала, хотя он хорош собой, богат, владеет недвижимостью и довольно мил. Но его поэзия! — Оглянувшись, леди Клара понизила голос. — Это такой ужас, до дрожи. Однако Глэдис говорит, что у него прекрасная душа и… Вы ведь видели, как он на нее смотрит.

— Мне было бы все равно, если бы на меня так смотрели, — сказала Леони. — Хотя это случится рано или поздно, должна заметить.

Изумившись, Клара слегка отодвинулась.

— Вы что, совсем слепая? Мой кузен Лисберн точно так же смотрит на вас.

Но Лисберн смотрел так на любую девушку, у него это получалось чисто инстинктивно. Леони тоже умела так смотреть. Она могла заглянуть мужчине в глаза и заставить того поверить в то, что он — и солнце, и луна, и все звезды на небе.

Леони не стала говорить об этом Кларе. Ее светлость со временем сама лишится подобных иллюзий.

Хотя однажды какой-нибудь джентльмен посмотрит на эту прелестную девушку взглядом, полным любви. Этот взгляд пронзит все ее существо, достигнет самых потаенных уголков ее сердца. А потом в один прекрасный день на нее посмотрит тот самый, нужный ей человек, и леди Клара ответит ему взаимностью. И сможет свободно отдать ему свое сердце, потому что…

— Так и знал, что найду вас вдвоем в уголке, украдкой наблюдающих за всеми, — донесся низкий мужской голос, от которого у Леони по спине побежали мурашки.

— Саймон! — воскликнула Клара. — Мы только что о тебе говорили. У тебя уши не горят?

— Даже если и так, то нет ничего удивительного в том, что я этого не заметил, потому что мне столько лапши навешали на уши, — усмехнулся он. — На каждом шагу кто-нибудь отводил меня в сторону, чтобы поделиться тем или иным, или спросить, что я собираюсь делать, или рассказать, как их можно одолеть, взмахнув перышком. Если бы у меня было перышко, сейчас половина народа в зале уже растянулась бы на полу.

Лисберн посмотрел на Леони. Его взгляд смягчился, и это заставило затрепетать ее сердце, как у юной девицы.

— Я целую вечность искал вас. Вы обещали мне танец.

— Насколько помнится, вы обещали оказать мне величайшую честь.

— Ну вот, я тут, — склонил он голову. — Меня заверили, что следующим будет вальс. Думаю, что ваше платье от вальса только выиграет.

— Вижу, что лорд Геддингс уже ищет меня, — сказала Клара. — Мне страшно интересно, чем закончатся ваши переговоры, но если кто-то обещает танец, обещание нужно держать, за исключением случаев, когда поломаны конечности, да и то только если переломы множественные.

И она удалилась — видение в сиреневом.

— Ты выиграла, — признал Лисберн.

— Да, — кивнула Леони. — Ты не рад?

— Если это шутка такая, то довольно жестокая, — заметил он. — Две недели! У меня было бы целых две недели наедине с тобой, если бы мой глупый кузен подождал еще один день, чтоб ему провалиться.

Она попыталась найти намек на шутку в его глазах, в звучании голоса. Но нет!

Лисберн, должно быть, понял ее, потому что коротко хохотнул.

— Я просто неудачно выразился. Но все так… — Он замолчал, потом тряхнул головой. — Оркестр начинает. А у меня есть танец. Я потом прикину, чего еще смогу добиться.

— Если будешь милым, — сказала Леони, — то могу гарантировать тебе два танца. — Она понимала, что не должна этого делать. Но не знала, как сопротивляться соблазну, который стоял прямо перед ней.

Он улыбнулся.

— Иди сюда, вредная девчонка. Ты чересчур красива сегодня. Это почти невыносимо. Я едва удерживаю в узде свой дурной нрав.

— Иди сюда? — возмущенно переспросила она.

Лисберн только тихо засмеялся, привлек ее к себе, а затем вывел на паркет, где в танце уже кружились пары.

А потом…

А потом…

Чудо!

Все было, как он и говорил. По сравнению с этим сверкающим собранием «Воксхолл» был просто мерцанием светлячка в безлунной ночи.

Величественный бальный зал заполнен роскошно одетыми людьми. Над их головами из-под сводов свисали три огромные люстры. Свет преломлялся в мириадах хрустальных подвесок, разбрасывая вокруг радужные всполохи. А внизу плыли бальные платья из всех видов муслина и шелка разнообразных оттенков белого и любого другого цвета, встречающегося в природе. Как и в «Воксхолле», одетые в черное мужчины казались тенями на фоне красочного водоворота. Но в отличие от «Воксхолла» здесь было больше пищи для взора, для слуха и для чувств. И было по-настоящему красиво.

Рядом кружились не дюжина, а десятки пар. Сверкали роскошные драгоценности. Жемчуга и брильянты, и сапфиры, и рубины, и изумруды, и камни других оттенков вспыхивали в женских прическах, в ушах, на груди, на запястьях и пальцах, сияли на их платьях.

Оркестр играл божественно. Вместе с музыкой доносился другой, текучий звук, похожий на порывы летнего ветерка или на шепот тайн на ухо. То было шуршание муслина и шелков. Танцевать этой ночью оказалось сравнимо со сном наяву, а временами шуршащий звук напоминал хруст простыней на постели.

Одна его рука, затянутая в перчатку, лежала у нее на талии, другая — сжимала ее руку. Леони казалось, что в движении она переносится в какую-то другую реальность. Этим вечером она уже танцевала с другими мужчинами, но теперь все было по-другому. Это и не могло быть таким же. Она ощутила свое родство с ним в первый же раз, когда встретила Лисберна, ощутила сильно, почти физически. И это ощущение родства становилось только сильнее, проникало в кровь, в самое сердце.

Он сделал ее своей, и теперь она принадлежала ему. Так ей казалось. Разум твердил совсем другое, но тело не желало слушать его. Сердце тоже не желало слушать голос разума.

Лисберн еще никогда не был настолько похож на римского бога, как сейчас. Он блистал, как это полагается богам. Сияющие огни танцевали над его головой и мерцали в его зелено-золотистых глазах. Леони опустила взгляд, потому что, смотря ему в лицо, она становилась глупой и непростительно мечтательной — а он ведь всего лишь мужчина, в конце концов! — и изумруд на его галстуке как будто подмигнул ей.

Она почему-то была уверена, что леди Глэдис и лорд Суонтон танцуют где-то рядом, но они могли танцевать и в другом мире. Несмотря на то что гости целиком заполнили бальный зал и рассыпались по соседним комнатам, ей казалось, что эти люди оставались в отдалении, далеко под ними. Они топтали землю, а она в это время парила среди звезд. Сердце у нее было разбито, и все равно Леони не могла припомнить, когда еще была так счастлива.

Ах, да, когда в последний раз лежала в его объятиях.

— Ты вошла в зал, и у меня перехватило дыхание, — сказал Лисберн.

— Наше появление втроем не всякий ум сможет выдержать и остаться трезвым, — усмехнулась Леони.

— Нет, я говорю только о тебе, — возразил он. — Другие с таким же успехом могли бы быть занавесями, которые обрамляют вид из окна.

— Ну, хорошо, — сказала она. — От твоего вида у меня тоже перехватило дыхание. Здесь нет ни одного мужчины, одетого так, чтобы подходить моему платью.

— Вообще-то это я подхожу тебе.

— Ты недооцениваешь свой жилет.

Лисберн театрально вздохнул.

— Проклятый Полкэр! И благослови его господь. Когда он подал мне этот жилет, я сказал ему: «Вы с ума сошли? Слоновая кость и золото? Этим вечером?» На это он мне ответил, что в ужасе от моей стычки. С кем — не сказал, но я подозреваю, что ему это известно. Так как он знает все — провидец. Пойдем со мной в сад.

— Конечно, нет, — покачала она головой. — Я знаю, что обычно происходит в саду во время бала. Девушки теряют голову. А потом и невинность.

Как будто она ее еще не потеряла. Однако остатки разума у нее сохранились. Если она опять отдастся ему, все начнется сначала, и снова придется пытаться вернуть себя самой себе.

— Ты озвучила мои самые сокровенные мечты, — сказал Лисберн. — Пойдем. Танец заканчивается, в зале душно, уже половина гостей вышла, чтобы подышать воздухом. Ты должна дать мне шанс снова подольститься к тебе или… Или я свихнусь, Леони.

Оркестр умолк, но Лисберн продолжал удерживать ее за руку.

— Какая бы болезнь тебя ни поразила, ты выздоровеешь. — Сердце у нее бешено забилось.

— Тебе, как никому другому, известно, что по внешности не судят. Ты не веришь, что я в отчаянии, потому что Полкэр не позволяет выразиться моим чувствам. По моим ощущениям, я не могу выглядеть безупречно. Мои чулки должны быть без подвязок, рукава — без пуговиц, башмаки — без шнурков, и все во мне должно выказывать неряшливость отчаяния. Но это невозможно, потому что мой камердинер не позволяет мне так выглядеть. Все, что я могу позволить себе… Чума его забери, он ведь не собирается приглашать тебя на танец!

К ним решительно направлялся лорд Флинтон.

— Что-то вид у него страшно недовольный, — заметила Леони. — Он пытается потанцевать с каждой девушкой в зале.

— Тогда нам нужно любой ценой выбираться отсюда.

Его рука, удерживавшая ее, была теплой даже сквозь перчатку, хватка — решительной.

Леони понимала, что Лисберн отпустит ее, стоит ей начать сопротивляться, но она все еще любила его.

И все было так романтично — эту ночь она наверняка запомнит на всю жизнь.

И, в конце концов, она была из рода Нуаро!

* * *

Леони постаралась стать незаметной, насколько это было возможно, когда Лисберн находился так близко. Но, судя по всему, ему был известен секрет, как пройти через толпу, не обратив на себя особого внимания, лишь кивая головой знакомым, перебрасываясь словом то здесь, то там и не задерживаясь в каком-то одном месте надолго. Так они дошли до дверей, ведущих из зала. В любом случае весь дом находился в движении, гости переходили из комнаты в комнату — кто искал напитки, чтобы освежиться, кто — партнеров для карточной игры, а кому-то просто хотелось уединиться. Они вошли в соседнюю комнату, небольшую, но с удивительной отделкой. Здесь поработал «Афинянин» Стюарт, сказал Лисберн. Главная идея декора — торжество любви. Ей захотелось остановиться и внимательно рассмотреть покрытые золотом коринфские колонны, копии древних изображений. Минуту назад она хотела вырваться на свежий воздух. Минуту назад ей не терпелось остаться наедине с ним.^[26]

Но стоило им войти в эту комнату, что-то вдруг изменилось. Лисберн надолго задержался, разглядывая фриз над камином, изображавший свадебную сцену.

Однако они продолжили путь. Выйдя на лестницу, спустились в сад. Гости заполнили верхнюю террасу, и лишь некоторые гуляли внизу, по саду. Он был не такой большой, как парк при Кливдон-Хаусе, но и находился на улице Чаринг-Кросс между многочисленными магазинами и лавками. В этом небольшом зеленом уголке Уорфордов имелась еще открытая зона овальной формы, где искрился светом декоративный бассейн. Все пространство, зажатое с трех сторон величественными зданиями и примыкавшее четвертой стороной к границе Грин-парка, было празднично освещено.

И тем не менее здесь имелись укромные места, скрытые от людских глаз купами деревьев и живыми изгородями. Одно из таких местечек и нашел Лисберн, пройдя по тропинке через зеленые насаждения. Оно было полно очарования. Здесь мраморная нимфа склонялась над каменной скамьей.

Леони села, а он, опустившись рядом, взял ее за руку.

В этот момент она всем своим существом поняла, что ошибалась. Лисберн вытащил ее сюда не для флирта и греховных занятий.

Леони почувствовала, как покрывается потом, как бешено колотится сердце. Ей захотелось вскочить и броситься прочь. Что было бы и глупостью, и откровенной трусостью. Она приказала себе успокоиться. Это воображение у нее разыгралось оттого, что в кои-то веки она находится среди светской публики, а не дожидается кого-то из них, чтобы снять мерки.

Леони посмотрела на мраморную фигуру.

— Нимфа, — сказала она. Голос у нее прозвучал неровно.

— Да. Леони…

О! Он произнес это каким-то странным тоном, и голос у него тоже прозвучал неровно.

— Или это муза? — оживилась она. — Разве не очаровательно, что у древних греков были специальные божества, к которым они обращались за вдохновением? — Подняла руку и, коснувшись мрамора, процитировала: — «Муза творит из мужчин прозорливцев и гениев для разных поприщ, которые…»

— Которые… которые… — Порылась в памяти, пытаясь вспомнить продолжение. Ответом был шум в голове.

— Вот это да! Откуда тебе известны такие вещи?

Леони хотела продолжить читать дальше о Юпитере и Калипсо и… Кто там был еще? Она испытывала беспокойство, никак не могла успокоиться, потому что Лисберн… Потому что все было… Все было не так, как она себе представляла. Не такую романтическую интерлюдию Леони ожидала. Хотя каким образом ей стало об этом известно, она не смогла бы объяснить. Просто так работали инстинкты, свойственные всем Нуаро, которые подняли тревогу и вынуждали ее кинуться прочь отсюда.

— Я однажды прочла книгу. — Она подавила в себе желание отнять руку.

— Однажды, — повторил Лисберн. — Интересно, сколько портних могут процитировать «Одиссею» Гомера?

— Я получила образование, — заметила Леони. — Я читала книги. Не на латыни и греческом, конечно. В переводах. Потому что мне хотелось, чтобы в голове отложилось что-то еще, помимо того, что имело отношение к портновскому делу и коммерции. — К ее ужасу, у нее перехватило дыхание.

— Боттичелли, например.

Она кивнула, боясь заговорить, чтобы не заплакать. Это, конечно, было жутко глупо. Над чем ей рыдать в такую триумфальную ночь, какой у нее еще никогда не было.

— Он — твой, — сказал Лисберн. — И я тоже. Целиком и полностью. Я лю…

— Нет! — Вскочив, она зажала руками уши. — Нет, нет, нет.

— Леони…

— Нет, нет, нет, — по-прежнему зажимая уши, она мотала головой, как ребенок.

Лисберн развел ее руки в стороны.

— Леони, я тебя люблю.

— Нет! — воскликнула она. — Как ты можешь? Не надо. Мне нужно было только твое тело. И… И твое красивое лицо. Я хотела получить Боттичелли, а все, что делала или говорила…

— Мне все равно, — сказал он. — Выходи за меня.

Ее словно окатило ледяной волной. Потом кинуло в жар. Она отстранилась.

— Ты что, совершенно спятил?

— Я буду читать тебе стихи, — объявил Лисберн. — Гомера хочешь?

— Нет! Нет!

— Я буду читать тебе — помоги господи! — даже Суонтона, — пообещал он. — Кого захочешь. И у тебя будет куча красивых вещей. Все красивые вещи, какие захочешь, моя любовь, я буду так счастлив дать их тебе.

Он хотел заставить ее проявить слабость. Она таяла в его руках. Она лишалась своих доводов. Леони отшатнулась. Лисберн перехватил ее руку.

— Послушай меня, — сказал он.

— Не могу! — выкрикнула она. — Неужели ты не понимаешь? Я не могу слушать тебя. У меня есть обязательства. Ты хочешь, чтобы я забыла о них. Мы уже потеряли Марселину и Софи. Осталась только я. Если я отойду в сторону, уже никто не удержит…

— Ты про магазин? — спросил он. — Тебя волнует магазин? К черту, Леони, не говори мне, что все дело в коммерции.

— Да! — воскликнула она. — В этом вся я. Все, что я собой представляю. Это дело моей жизни. Леди Глэдис и ты, и… И конечно, я люблю свое дело. Мы все любим. Никто этого не понимает, в особенности мужчины. А теперь…

Леони не могла продолжать. Она перестала скрывать слезы, она задыхалась от слез.

— Понятно, — сказал Саймон более спокойно. — Конечно. Ты не можешь отказаться от магазина.

— Даже ради тебя. — Голос у нее прервался. — Даже если я люблю тебя больше, чем ты смог бы когда-нибудь полюбить меня или кого-то еще.

— Даже если, — повторил он.

Леони нетерпеливо отмахнулась.

— Ох, ладно! Я действительно люблю тебе. Ты, должно быть, слепой и глупый, если этого не понял. Но, может быть, ты настолько привык к тому, что девушки влюбляются в тебя, что просто этого не замечаешь.

— Ну, на самом деле я уже давно забыл, как это бывает, потому что все они влюбляются в Суонтона, — усмехнулся Лисберн. — К моему величайшему разочарованию.

Леони подняла на него глаза.

— Мне отвезти тебя домой? — спросил он.

Она смотрела на него с каким-то комическим выражением.

Лисберн нашел бы это все чрезвычайно смешным, если бы самообладание не стоило ему таких сил.

— Если только ты не хочешь вернуться в зал, — добавил он холодно.

Леони покачала головой.

— Нет. Мне надо сделать вид, что… О Зевс, я так кричала! Все, наверное, слышали. Мой первый выход в общество, а я устроила такой спектакль.

Она прикрыла щеки руками. Лисберн предположил, что они зарделись. Ему захотелось коснуться ее щек. Дотронуться до нее, и не только в этом месте. Но он страдал от отчаяния, а не от недостатка ума.

— Из-за музыки и болтовни никто нас не услышал. Тем более что разговоры становятся громче по мере приема горячительного. Удивительно, что они еще могут слышать себя. До нас никому нет дела. Я отправлю лакея распорядиться, чтобы подали мою карету.

Леони отняла руки от щек.

— «Модный дом Нуаро» тут рядом, за углом. Мы можем дойти пешком.

— В этих туфлях? — спросил он. — Полкэр меня убьет.

Она посмотрела на его лакированные бальные туфли.

— Я могу дойти одна.

— Только не в этом платье, — возразил Лисберн. — Но не переживай. К дьяволу туфли! Я тебя отнесу.

— Ты меня… О! Лисберн! — воскликнула Леони, когда он подхватил ее на руки.

— Тихо! Ты только что разрушила все мои надежды и мечты. Если будешь так любезна и останешься грациозной, пока я тебя несу, то мне удастся побороть в себе жгучее желание кинуть тебя в декоративный бассейн лорда Уорфорда.

* * *

Последний раз, когда он на руках нес ее до магазина, ему это не показалось трудным. Карманной Венерой ее, конечно, нельзя было назвать, но Саймон был сильнее, чем казался. В любом случае он бы донес ее до Луны, если бы потребовалось. Но это не требовалось. Он просто шел под горку. И разговаривал, чтобы отвлечь ее, что удалось, но ненадолго.

— Лисберн, ты пьян? — забеспокоилась Леони. — Магазин в другой стороне.

— Но стоянка наемных карет в этой стороне.

— О, я, оказывается, слишком тяжелая для тебя? — съязвила она. — Поставь меня сейчас же, я пойду своими ногами.

— Нет. — Ответ был короток.

Возникла напряженная пауза.

— Куда ты меня тащишь?

— Домой.

— Но он в нескольких шагах вверх по улице.

— Я же не сказал, в чей дом, — возразил Саймон.

* * *

Как она могла быть настолько глупой, чтобы поверить в то, что он легко сдастся?

Он был аристократом. А когда им в голову втемяшится какая-нибудь идея, то даже все лошади из конюшни Авгия, запряженные в одну упряжку, не вытащат ее оттуда.

— Сейчас не Средневековье, — возмутилась Леони. — Ты не можешь унести меня в свое логово.

— Так посмотри на меня, — предложил Лисберн.

Она забилась у него в руках.

— Поставь меня на землю!

Его хватка стала лишь крепче.

— Поставь меня на землю или я закричу, — пригрозила Леони.

— У меня есть отличная идея, как не дать тебе закричать.

Он может поцеловать ее, и тогда она растает, сдастся и откажется от всех, кто зависит от нее. И откажется от себя!

Она принялась извиваться, работая руками и ногами, и так неистово, что ему пришлось отпустить ее. Но прежде чем ей удалось вырваться и броситься бегом вверх по улице, он схватил ее и, перекинув через плечо, зашагал в сторону Сент-Джеймсского дворца.

— Лисберн, отпусти меня!

— Саймон, — поправил он ее.

— Я в жизни не назову вас так, милорд! Отпусти меня, ты… ты…

— Зверь, — подсказал Лисберн. — Зверь — это хорошее слово. Клише, в известной степени. Но клише удачно описывают реальность, иначе они не стали бы клише. Вот мы и дошли. — Он остановился у первого из наемных экипажей, выстроившихся в линию, и повернул ручку двери.

— Меня похитили! — что есть сил завопила она. — Помогите!

Лисберн засунул ее внутрь.

— Это моя жена, — пояснил он кучеру. — Немного перебрала. Живо трогай. — Бросил ему монету. Наверное, то была гинея, да и пес с ним.

— На Риджентс-парк, — приказал Лисберн.