Вальс! Мы танцуем,

И ее голова на моем плече.

И щека к щеке, радость в глазах,

Сердца стучат в унисон.

Мы сплелись, я кружу ее.

Она взлетает, я верчу ее.

Мы плывем по залу,

А зал вращается вокруг нас.

«Атенеум», 1826 г.

Лисберн поклонился настолько экстравагантно и очаровательно, что Леони не выдержала и засмеялась. В ответ она исполнила перед ним специальную версию знаменитого реверанса Нуаро. Это было сродни театральному представлению — шквал опадающего шелка и кружев, когда она приседала все ниже и ниже, как балерина в гран-плие, а потом вновь поднялась, «словно Венера, выходя из пены», — как сказал кто-то.

Затем его рука легла ей на талию, и он вывел ее на паркет, заполненный танцующими парами. Все ее мысли воспарили вверх, к склонившимся ветвям деревьев, увешанных разноцветными фонариками, и еще выше, к звездам, чтобы оттуда взглянуть на нее с высоты.

Сегодня она добилась триумфа. И не одного, а нескольких. Ей удалось отстоять репутацию магазина и Общества модисток. Она помогла избежать душевной трагедии девушке, превратившейся сейчас в королеву бала и танцевавшей с мужчиной, к которому — если только Леони не лишилась своей проницательности! — у нее имелась сердечная привязанность. А еще она помогла Дульси Уильямс выбраться из ловушки, куда та сама себя загнала.

Леони могла позволить себе попраздновать. Могла позволить себе забыть о тревогах, хотя бы на время одного танца.

— Как же ты все-таки таинственна! — вдруг сказал он.

Вздрогнув, Леони подняла на него глаза. Лисберн улыбался.

— По крайней мере полна загадок, — добавил он. — К примеру, где портниха могла научиться так отлично танцевать? Это помимо других неправдоподобных достоинств — знания древнегреческой и древнеримской мифологии и поэзии Байрона. И где ты находишь время, чтобы попрактиковаться в танцах?

— Никакой женщине не потребуется много практиковаться для того, чтобы танцевать с тобой.

— Ты обвиняешь меня в том, что я поднимаю уровень своих партнерш?

— Это же вальс, — сказала она. — Мужчина ведет девушку, а она подчиняется ему. Ты танцуешь вальс с такой же решимостью, как делаешь все остальное. Я уверена, ты ни за что не позволишь мне сбить тебя с шага.

— И рискнуть блеском своих начищенных сапог?

— Несмотря на мою профессию, мной иногда овладевает желание…

— Звучит многообещающе.

— …оттоптать твои сияющие сапоги, растрепать твой шейный платок и…

— Исключительно многообещающе! — Голос его зазвучал тоном ниже.

— Но потом я вспоминаю про Полкэра, — сказала она.

— К дьяволу Полкэра!

— В любом случае я не могу сделать это на публике.

— Отличная мысль! — тут же подхватил он. — Давай найдем уединенный уголок. Чуть позже. Сразу после этого. Потому что твое платье рассчитано на то, чтобы постоянно быть на виду. Оно предназначено для вальсов, прежде всего со мной. Ведь мой костюм идеально подходит к нему. За что стоит поблагодарить Полкэра.

— Я так и думала.

— Ты не знаешь и половины всего, — заулыбался Лисберн. — Когда он выложил передо мной голубой жилет, я сказал ему, что некая леди известна тем, что предпочитает зеленый цвет, и платье у нее будет именно такого цвета. А он сказал: «Но милорд не может надеть зеленое к этому сюртуку, поэтому я достал голубой жилет». Что только доказывает, что он провидец, потому что ты — в голубом.

— Мне кажется, что я уже люблю его.

— Лучше не надо, — сказал Саймон. — Я постоянно беспокоюсь о том, что какая-нибудь женщина собьет его с пути истинного или бросит его в безутешной печали.

— Я сомневаюсь, что он может быть безутешен, — возразила Леони. — Мне кажется, что он — художественный гений, как Марселина. Почему он не пошел в портные? Время летит быстро. А с его артистическим видением он бы смог заработать состояние.

— Наверное, потому что ему ни разу не удалось испытать искушение стать подмастерьем у портного, — сказал Лисберн. — А может, потому, что так много клиентов портных не дают себе труда платить по счетам вовремя. Я уверен, что покойный король обанкротил нескольких своих поставщиков. Я, например, знаю, что Красавчик Браммел задолжал своим портным тысячи фунтов. Это, кстати, ничто по сравнению с тем, что он был должен своим друзьям.^[24]

— Это было давным-давно, — отмахнулась она. — В невинные времена. Существует несколько способов обеспечивать уверенность в том, что клиент расплатится по счетам. Возможно, тебе стоило поработать в Париже, чтобы приобрести необходимую сноровку. Хотя я согласна, в этом деле требуется определенная доля жестокости, на которую некоторые художники просто не способны. — Марселина, например. И Софи. При всей жесткости и решительности, которые были свойственны сестрам в других делах, они старательно избегали связываться с деньгами.

— Как я понимаю, вальс пробуждает в тебе романтические чувства, — заметил Лисберн.

Леони нервно сглотнула.

— Я совершенно неромантична.

— Значит, ты обманываешь сама себя, — сказал он. — Но когда ты рассказываешь о том, как сурово обходишься со своими должниками, мое сердце начинает колотиться чаще.

Она вспомнила, как Лисберн заставил ее зачитывать счета поставщиков тканей… И что за тем последовало. Ее кожа загорелась. Жар помчался по жилам и скопился внизу живота. Голова закружилась.

Из-за головокружения Леони потеряла нить разговора и не смогла придумать умного ответа. Она ощущала прикосновение его рук. Одна горячая лежала у нее на талии, на другой лежала ее собственная рука. Леони принялась разглядывать его шейный платок, чтобы отвлечься и обрести способность ясно мыслить. Принялась думать о своем магазине, о том, из чего складывалась ее реальная жизнь.

Но она по-прежнему оставалась в его объятиях, и вальсировать с ним было настолько же опасно, как заниматься любовью. Леони видела, как вздымается и опадает его грудь, а когда он говорил, слышала, как учащается его дыхание. Она даже ощущала силу его длинных ног, когда ее платье задевало за них. А он продолжал вести ее в танце уверенно и свободно, круг за кругом. Ей вдруг показалось, что пространство вокруг растворилось, как во сне, музыка зазвучала глуше, свет фонарей померк, но в центре остались туманные фигуры мужчины и женщины в радужном легком платье, и галактика вращалась вокруг них.

Леони перестала внутренне сопротивляться и позволила чувственному восторгу ночи унести себя прочь. С этого момента она отдалась во власть красоты фантастического мира вокруг и музыки, настоящей музыки.

Здесь Леони танцевала среди мужчин и женщин, принадлежавших к самым высшим кругам и не таких важных. Она танцевала не с одной из своих сестер и не с какой-нибудь модисткой, а с мужчиной, который мог бы стать принцем для любой девушки, имеющей воображение. Она танцевала с мужчиной своей мечты. С мужчиной, в которого влюбилась. Неразумная!

— В Париже, — начала Леони, — мы танцевали в «Ла Шомьери», и в «Монтань Бельвиль», и в «Прадо». Где мы только не танцевали! У нас даже портнихи учатся танцевать. Они должны уметь это, мы специально ввели уроки танцев в нашем Обществе модисток. Танцы делают девушек грациозными и придают им уверенности в себе. Танцевать — это одно из величайших наслаждений в жизни, которое не стоит больших денег и больших трудов. Чтобы танцевать, не требуется специального места или оркестра. Достаточно одного пианино. Или гитары. Или кто-нибудь просто споет или промурлычет в такт. Мы с сестрами танцевали на улицах под шарманку, которая играла что-то из Россини.

Он молчал в ответ. И это молчание, казалось, звучало громче, чем оркестр.

Потом Лисберн сказал мягко:

— Мне кажется, ты танцуешь так здорово, потому что тебе это нравится. И потому что музыка соответствует твоему математическому складу ума. И потому что… — Он покачал головой. — Нет, достаточно. По-моему, я уже стою на краю поэтической пропасти.

Она тоже оказалась на краю и чуть не рассказала ему слишком много — о себе, о своем прошлом, о мире, из которого пришла. О том, кем она являлась на самом деле. Словно эта ночь не была просто сновидением, мгновенным отклонением от заведенного порядка вещей. Как будто у них есть одно будущее на двоих.

Но Леони прекрасно знала, что к чему в этой жизни. Понимала, что лучше оставить самой, чем быть брошенной, и чем дольше она будет оттягивать момент расставания, тем будет больнее. Лучше начать это как можно раньше, чтобы научиться тому, как избавляться от любви.

Но у нее еще оставались эти две последние минуты.

— Тогда давай танцевать, — она вздернула подбородок.

* * *

Возможно, сейчас стоило вообще помолчать.

Когда она заговорила о Париже, Лисберну стало трудно дышать. Он вспомнил, как Леони сказала, что в отличие от своих сестер она большую часть жизни провела там. И сегодня он уловил едва заметные нотки грусти и ощущение потери, когда она упомянула про Париж.

«Ты хоть представляешь, кто твоя обожаемая на самом деле?»

Лисберну казалось, что представляет или знает о ней то, что мужчине обычно требуется знать о женщине. Она красива, с хорошей фигурой. Она умна и на удивление начитанна, сообразительна и уверена в себе. Он лишил ее невинности и вдруг обнаружил, что за деловой внешностью скрываются чувственность и страстность.

Но это не все. Ему хотелось узнать, какой она была до того, как приехала в Лондон. Какой была, когда Суонтон встретил ее в Париже в каком-то магазине. Должно быть, в то время она была в большей степени француженкой, нежели англичанкой. Он не сомневался, что тогда мисс Нуаро и смеялась больше, чем теперь, и по-другому, не этим тихим, доверительным смехом, который брал за душу…

Что бы Леони ни сделала и ни сказала тогда, она произвела на Суонтона неизгладимое впечатление, которое не произвели два десятка других женщин.

В те дни она, должно быть, смеялась легче и естественнее, а говорила исключительно по-французски, вела себя более открыто и не была так хорошо защищена.

Лисберн хотел ту девушку так же сильно, как эту женщину, которую обнимал в танце.

Он чуть не сказал об этом и о том, что пришло ему на ум.

Ему хотелось верить, что Леони танцует так отлично из-за того, — пусть хоть в незначительной степени! — что танцует с ним, и что им суждено быть вместе, и они встретились перед «Венерой и Марсом», потому что им суждено было стать любовниками. Это была Судьба! Неизбежность!

Его ноздрей коснулся ее аромат, и он сообразил, что прижимает к себе Леони теснее, чем это допустимо для танцующих на публике. Почувствовал, как она сразу слегка отстранилась.

— Они все наблюдают за Суонтоном и Глэдис, — успокоил он ее.

— Неужели ты думаешь, что никто не наблюдает за тобой? — засмеялась Леони.

Музыка закончилась, и не одна голова повернулась на звуки ее тихого, грудного смеха.

Ему хватило ума, чтобы отпустить мисс Нуаро. Но не хватило, чтобы придержать язык.

— Это за тобой они наблюдают, — тихо произнес он. — За самой красивой девушкой здесь.

Леони подняла на него взгляд. Глаза у нее заблестели.

— Прекрасные слова, — сказала она. — И прекрасное завершение.

— Завершение?

— Адьё, милорд.

Леони повернулась и пошла прочь. Он не мог схватить ее и вернуть назад на глазах у всех. Скользнув в толпу, она исчезла до того, как его мозг среагировал на то, что происходит. На то, что произошло.

И пока он так стоял, не веря себе, почти в ярости, знакомый голос произнес:

— Лисберн, если ты меня не спасешь, я не знаю, что с тобой сделаю.

Он обернулся на голос, это оказалась кузина Клара.

Привычки, приобретенные в течение жизни, пришли на помощь. Саймон собрался, вспомнил о хороших манерах, сообразив, кто к нему обращается.

— Конечно, я спасу тебя, кузина, — заверил он. — Кому надо сломать челюсть и почему Валентайн не может этого сделать?

— Я о другом. Я говорю о сэре Генри Джасперсе.

Клара кивнула головой в сторону. Он украдкой посмотрел в том направлении. Этого оказалось достаточно, чтобы увидеть молодого человека, блондина, крупного и мощного сложения. И снова повернулся к кузине.

— Он на меня давит, — сказала Клара. — Я знаю этот его взгляд. Сейчас последуют стихи, он начнет говорить, как обожает меня, а потом станет спрашивать, окажу ли я ему честь и выйду ли за него. Он спрашивает об этом один раз в неделю, и даже мамочка не может усмирить его пыл. Сэр Генри прелестно рассеян. Никто не может проявить к нему жестокость, потому что он — сплошное очарование. Но здесь! В «Воксхолле»! Он не имеет в виду ничего дурного, я знаю, однако, если Глэдис встретится со мной взглядом, мне будет трудно сохранить серьезное выражение лица. Но ведь нельзя смеяться в лицо влюбленному джентльмену, даже если он тебе безразличен. О, он идет! Будь паинькой, Саймон, потанцуй со мной, умоляю.

Лисберн надел правильную улыбку.

— Ничто не доставит мне большего удовольствия.

* * *

Так как бороться с соблазнами не было присуще Леони, ей пришлось избавиться от соседства с ним. Если она поедет домой, Лисберн последует за ней, и тогда не удастся остаться такой же решительной. Ей не хватит силы характера, чтобы прогнать его прочь.

И поэтому из «Воксхолла» она направилась прямиком в Кливдон-Хаус, где по субботам частенько оставалась на ночь.

Сегодня Марселина выглядела хорошо, на самом деле хорошо, впервые за несколько недель. И к тому же пребывала в отличном настроении. Отчасти это было связано с тем, что ей стало лучше физически, и отчасти из-за того, что Люси перестала липнуть к ней, что началось после того, как Марселина обнаружила первые признаки беременности.

Люси перестала ходить за ней, как привязанная, потому что в доме среди ночи таинственно появилась Бьянка Уильямс. «Как золотая сказочная принцесса», — потом сказала Люси.

— Бьянка отличная подружка для игр, — сказала Марселина, когда они с Леони уединились в гостиной герцогини. — Она может неподвижно сидеть несколько часов подряд, пока Люси делает ей прическу. Надевает на себя любой странный наряд, который придумает Люси. Люси обходится с ней как с куклой, но Бьянка, как прирожденная актриса, безупречно играет роль куклы. Другие роли ей тоже под силу. Они разыгрывают сценки из «Тысячи и одной ночи» и отправляются на охоту как краснокожие. Потом разыгрывают сражения и устраивают чаепития, чтобы отметить окончание войны. Подружки придумывают разные костюмы. Тогда все в детской перевернуто вверх дном, не говоря уже о том, что в жертву приносятся мои платья. Бьянка управляется с иголкой не так легко, как Люси, но у нее есть свои идеи, каким должен быть костюм.

— Я думаю, она вышла на сцену, как только научилась ходить, — заметила Леони. — А может, и до того.

— Девочка просто находка для Люси, — сказала Марселина. — Кливдон говорит, что ей здесь одиноко.

— Но слуги души в ней не чают, — удивилась Леони.

— Люси обожает Кливдона, ей нравится быть принцессой в огромном доме, полном слуг, но это не то, к чему она привыкла, — напомнила Марселина. — После того, что случилось весной… — Она нахмурилась. — Кажется, Кливдон понимает ее, чего я лишена. Когда он рядом, она спокойна и счастлива. Когда его нет, она превращается в маленькое чудовище. Но Бьянка, как мне кажется, оказывает на нее положительное влияние. Мне будет очень жаль, когда миссис Уильямс съедет от нас. Это не случится прямо сейчас, конечно. Она все еще не вполне здорова, хотя не показывает вида. Кливдон подыскивает для нее что-нибудь подходящее. — Марселина улыбнулась. — Что я все о своих домашних заботах! — Она вновь наполнила бокал Леони. — А что у тебя, моя дорогая? Есть что рассказать мне?

Последнее время Леони была страшно занята, а когда у нее появлялся просвет в делах, тогда сестра плохо себя чувствовала. Так что только теперь ей выдалась возможность рассказать Марселине полностью обо всем, что произошло за две с половиной недели. Она не плакала. Такого с ней никогда не бывало. Но в «Воксхолле» Леони чуть не разрыдалась.

«Это за тобой они наблюдают. За самой красивой девушкой здесь».

Сердце ее разбилось.

Они с сестрами были очень милы, конечно, и умели выгодно подчеркнуть свои достоинства. Но они не были красавицами в истинном смысле этого слова. А Леони с ее вздернутым носом, излишне острым подбородком и рыжими волосами казалась себе чуть ли не дурнушкой.

Однако Лисберн назвал ее самой красивой девушкой, и сказал таким тоном, что не поверить в это было невозможно — столько убежденности прозвучало в его словах. Так мог говорить лишь мужчина, потерявший голову от любви.

— У тебя превосходный вкус, по-другому и быть не могло, — сказала Марселина. — Он красив до боли. — Она похлопала сестру по руке. — Я уже начала беспокоиться за тебя. Испугалась, что ты будешь дожидаться какого-нибудь солидного положительного мужчину и сохранишь девственность до первой брачной ночи. Наши предки перевернулись бы в гробу. — Она захихикала, и Леони поневоле тоже засмеялась.

Затем Марселина сказала:

— Кливдону это не нравилось, потому что, как он говорил, Лисберн увертливый.

— Увертливый, — безучастно повторила Леони.

Марселина улыбнулась.

— Я думаю, он имеет в виду то, что Лисберн точно такой же, как и наши с тобой Нуаро и Делюси, — прекрасен и неуловим. Он мило держится с женщинами, говорит Кливдон, и остается с ними надолго, настолько, что они начинают думать, что навсегда. Затем так же мило расстается с ними, одаривая дорогими безделушками, чтобы помочь им склеить их разбитые сердца.

— Со мной — то же самое, — сказала Леони. — Я поняла, что он просто чародей, с первого момента, как увидела его. Совершенно неотразимый! И опасный!

— Поэтому ты тут, — заметила Марселина.

— Лучше оставить самой, чем быть брошенной, — усмехнулась Леони. — Я предпочитаю расстаться на самой высокой ноте.

— И без безделушек? — притворно удивилась сестра. — Ты действительно принадлежишь к роду Нуаро? Или цыгане украли мою настоящую сестренку, а вместо нее подложили к дверям тебя в качестве утешения, как обычно говорит Софи?

— О, я получу свою безделушку, — заверила ее Леони. — Но не какие-нибудь драгоценности. Его прощальный подарок будет бесценным.

* * *

Особняк Лисберн-Хаус

В воскресенье вышел специальный выпуск «Обозрения», в котором Том Фокс дал подробный отчет о том, как в «Воксхолле» сорвали маски с Тикера и Меффата. Несмотря на прочерки и звездочки вместо имен, ни у кого в высшем обществе не осталось сомнений в невиновности лорда Суонтона или в том, что он повел себя как мужчина, когда женщины, бывшие свидетельницами, подверглись оскорблениям, а также в низком поведении двух мужчин, которые являлись, напомнило «Обозрение» своим читателям, близкими друзьями недавно скомпрометированного пэра.

Во всем выпуске, под завязку заполненном слухами и измышлениями, не нашлось места даже для мимолетного намека, касающегося некой портнихи и маркиза. Много внимания было уделено детскому празднику и в этом контексте — платью мисс Нуаро, а также туалетам леди Глэдис и леди Клары. А еще были подробно, с умопомрачительными деталями описаны платья других постоянных клиенток «Модного дома Нуаро».

Суонтон сильно опаздывал к завтраку. У Лисберна было достаточно времени, чтобы прочитать и перечитать номер «Обозрения». Словно он собирался найти в нем подсказку, которая помогла бы ему понять, что произошло между ним и Леони.

Того, что случилось с ним. Когда она ушла.

Он стоял, ничего не видя, ничего не слыша, полностью парализованный, пока не потребовалось уделить внимание Кларе.

Потом, после долгой, мучительной борьбы с собственной гордостью, Лисберн отправился в «Модный дом Нуаро». Леони уже давно должна была бы вернуться, но ее не оказалось. Дверь открыл Фенвик, который сказал на своем кошмарном кокни:

— Я думал, она с вами. — Или что-то в этом роде.

Когда стукнула дверь в столовую, Лисберн пришел в себя.

Вошел Суонтон, взволнованный и раскрасневшийся. Весело поздоровался. Что-то напевая под нос, набрал себе полную тарелку еды.

Лисберну захотелось кинуть в него кофейником.

Вместо этого через стол он перекинул ему номер «Обозрения».

— Ты будешь счастлив узнать, что вновь превратился в ангельское создание, которое будут обхаживать и обожать все дамочки.

Поэт опустился на стул.

— Я очень несчастлив, видя тебя в таком отвратительном настроении. Мое преображение ведь твоих рук дело.

— Это дело рук мисс Нуаро, — отрезал Лисберн. Он почувствовал острую боль в груди. Проигнорировал ее. — Если бы ей не хватило ума отправить на поиски того странного мальчишку, мы бы никогда не нашли миссис Уильямс. Или, может, нам нужно поблагодарить в первую очередь ее сестру за то, что она подобрала на улице этого Фенвика.

— Я видел, как ты танцевал с мисс Нуаро, — сказал Суонтон. — У тебя был вид влю…

— Я видел, как ты танцевал с Глэдис, — оборвал его Лисберн.

— Да. — Суонтон склонился над тарелкой. Будь Саймон более внимательным, то заметил бы, как у друга покраснела шея.

Но умом Лисберн был где-то в другом месте. Суонтон оказался не единственным партнером Глэдис в «Воксхолле». Все время, пока маркиз оставался там, она не испытывала недостатка в приглашениях на танец. После танца с Кларой он танцевал и флиртовал с другими юными леди. И почему бы нет, если Леони сочла нужным бросить его? Не то чтобы он осуждал ее. Она ведь только что восстановила репутацию своего предприятия. Саймон вдруг понял, что владелицам магазинов, и прежде всего модисткам, необходимо особенно аккуратно вести себя на публике, которая пристрастно следит за их моралью, а Леони должна быть осторожней вдвойне из-за того, что опекает молодых женщин. Однако она ведь могла бы…

— Но завтра я нанесу визит, — продолжал говорить Суонтон. — А еще я хочу взять двуколку, потому что мне кажется, если я потороплюсь, то она согласится покататься со мной.

— Конечно, согласится.

— Значит, все в порядке?

— То есть?

— Я беру коляску, — уточнил Суонтон. — И никто из парней не опередит меня.

— Все верно. Давай, действуй.

Он вышел из столовой и пошел к себе наверх, где Полкэр дожидался хозяина, чтобы одеть его. Саймон принялся покорно играть свою роль — сохранял вежливое безразличие, пока длилась эта долгая и необходимая процедура, и дежурно шутил с камердинером о том, как он вместе с другими слугами проводит время в любимом кабаке.

* * *

Среда, 29 июля

Лисберн сказал себе, что ему не из-за чего беситься. Он собирался соблазнить Леони Нуаро. И преуспел в этом. Она сделала очень интересным его вынужденное пребывание в Лондоне в самом деле. Он всегда знал, что ему все равно придется вернуться в Европу, так что рано или поздно их пути должны разойтись.

Лисберн не ожидал, что их пути разойдутся настолько быстро.

Он сказал себе, что стоило этого ожидать, потому что она не куртизанка и не веселая вдовушка, а деловая женщина, на плечах которой заботы о магазине и которая не может позволить, чтобы ее считали дамой полусвета или любовницей аристократа. Лисберн прекрасно это понимал. Понимал намного лучше других представителей знати, как функционирует предприятие. Он как к коммерции относился к своим обширным земельным владениям. Наблюдая за их деятельностью из-за границы, он был осторожен и внимателен к деталям.

Лисберн понимал все!

Однако страдал и злился. Он продержался только до середины недели, а потом нанес визит на Сент-Джеймс-стрит.

В среду утром Лисберн приехал в магазин вскоре после открытия, когда там еще не появляются светские дамы.

Но он не ожидал увидеть здесь жен разбогатевших стряпчих и их окаянных дочерей, которым вдруг ни с того ни с сего в самое неподходящее время вздумалось обручиться, и потребовались тысячи мелочей к свадебным нарядам.

Саймон заявился на десять минут позже миссис Шарп, которая привезла свою вторую дочь. Мадам не могла оставить их.

— Извините, милорд, — сказала Селина Джеффрис, — но я не знаю, когда мадам освободится. Миссис Шарп одна из наших самых первых клиенток, поэтому мадам занимается с ней лично. Возможно, через час — скорее, через два — мадам будет свободна.

Он ушел. По Сент-Джеймс-стрит дошел до «Уайтс». Здесь расположился в комнате, где пили кофе, прислушиваясь к беседам рядом и теряя нить того, о чем говорили люди. Перешел в гостиную, где принялся читать газеты, не вникая в то, что читал.

Потом сказал себе, что сегодня не стоит возвращаться в магазин. Может, завтра. Или в пятницу. Ей все равно будет нужно увидеться с ним в пятницу. Это последний день июля. День подведения итогов.

Судя по сплетням, которые публиковали газеты несколько последних дней, вероятность потери им Боттичелли уменьшилась. Воздыхателей у Глэдис поубавилось.

Он предположил, что за все это нужно поблагодарить ее отца. Одно дело — добиться согласия Глэдис. И совсем другое — предстать перед лордом Боулсвортом. А тут еще перспектива стать его зятем…

Перспектива, которая заставит задрожать даже сильных духом мужчин.

И если Лисберн выиграет пари, то получит две недели, которые проведет с Леони. Конечно, все нужно держать в тайне, и ему придется увезти ее куда-нибудь, чтобы не вызвать пересудов.

Но вдруг она не захочет уезжать?

Что ж, он все-таки джентльмен и в жизни своей никогда не принуждал женщин делать то, чего им не хочется. Он предложит ей какую-нибудь альтернативу, хотя никаких других соображений на этот счет у него не было, а при мысли о том, что она не захочет его… Ему становилось тошно.

Саймон отбросил газету в сторону. Забрав шляпу, покинул клуб и двинулся по Пиккадилли. Дошел до угла, остановился. Постоял несколько мгновений. Потом круто развернулся и отправился на Сент-Джеймс-стрит в «Модный дом Нуаро».

Леони стояла возле дверей, пристраивая шляпку на голову манекена. На ней было платье из органди цвета слоновой кости, расшитое мелкими синими штучками. Пышные рукава казались надутыми воздушными шарами. Но вместо пелерины вроде тех, что превращают верхнюю половину женщины в широкий треугольник, повернутый вершиной вниз, она накинула на себя атласный с кружевной отделкой шарф, завязав его узлом, популярным несколько поколений назад. В отличие от многих других дневных нарядов платье позволяло мельком увидеть бархатистую кожу на шее и горле. И он тут же вспомнил аромат ее кожи, и вкус, и ощущение от прикосновения к ней губами.

И хотя он был уверен, что у него есть для нее альтернативный план, его мозг сразу заработал в другом направлении — начал придумывать, как соблазнить ее.

Когда Леони заметила его, то улыбнулась своей профессионально вежливой улыбкой и двинулась навстречу.

— Милорд! — Присела в реверансе. Но не низко, как при дворе, а слегка, на деловой манер. — Джеффрис сказала мне, что вы заходили. Я очень пожалела, что упустила вас.

— В самом деле? — спросил он.

— О да, — кивнула Леони. — Есть одно или два дела…

Дверной колокольчик звякнул, и стайка девушек впорхнула в магазин.

Но это были всего лишь Глэдис, Клара и другая девчушка из семейства Моррисов — не гадюка Альда, а темненькая, — и горничная Клары, похожая на бульдога, Дэвис.

— Лисберн, — слегка улыбнувшись, кивнула Глэдис.

— Саймон, — поприветствовала Клара.

Она повернулась к девчушке из семейства Моррисов.

— Леди Сюзан, не сомневаюсь, вы уже знакомы с моим кузеном Лисберном.

Девчушка была темноволоса, мила и приятна. Что уже само по себе было чудом, если вспомнить о ее матери и сестре. И Лисберн мысленно пожелал ей и двум своим кузинам провалиться в тартарары.

Но вслух сказал то, что требовалось, потому что такова была привычка — можно было говорить, не задумываясь. Тем более что сейчас он был слишком зол и расстроен, чтобы еще и думать.

Глэдис подошла ближе, заставив леди Сюзан отступить в сторону.

— Прошу прощения, Лисберн, — приглушенно заговорила она. — Мне не хотелось нарушать ваш тет-а-тет. Мы можем пока побродить по магазину. Или пройтись до дворца и попытаться взглядами смутить караульных.

— Не нужно, — начал он. И вдруг замолчал, потому что Глэдис склонила голову набок и стала внимательно вглядываться в него.

Хотя Саймон не сомневался, что ей ничего не удастся прочесть на его лице, он ощутил себя выставленным напоказ. В то же самое время ему стало понятно, что мужчины видят в ней: умные глаза, прекрасный цвет лица… И неожиданную доброту, с которой она смотрела на него.

— Ты очень любезна, — сказал Лисберн. — Но мое дело может подождать до другого дня.

— Нам не стоило приходить так рано, — сказала Глэдис. — Но прием, ты же понимаешь. В пятницу. Весь свет соберется там, а теперь всем нужны наряды от «Модного дома Нуаро», поэтому мы заявились пораньше, чтобы избежать толкучки. Мадам со своими помощницами соорудили мне еще одно потрясающей красоты платье. Они могли бы не особо стараться ради такой бочки. Но нет, они предупредительны и привередливы, а я должна стоять и позволять им колоть себя, подрезать и ворчать.

— Прием, — повторил Лисберн с отсутствующим видом.

— Мамочка устраивает, — пояснила Клара. — Конечно, вы с лордом Суонтоном тонете в приглашениях, но наше просто ускользнуло от твоего внимания. Ведь мамочка устраивает гранд-бал каждый год в конце сезона. В последний день июля. Роскошный, тщательно расписанный, чтобы заставить скрежетать зубами устроительниц остальных балов.

— В этот раз бал вызовет шок, — таинственно зашептала Глэдис. — Прежде всего потому, что я там буду. — Она засмеялась. — В бронзовом или закатном или как там они называют этот цвет. Озарю собою весь зал.

— И мы пригласили мою новую сестру, — сообщила Клара. — Приедет леди Лонгмор. Герцогиня тоже будет. Нам осталось только упросить Леони, и тогда о нас заговорит весь Лондон!

Он посмотрел на мисс Нуаро и заметил, как слабый румянец окрасил ее щеки.

— Да-да, мы обсудим это позже, — кивнула она. — А сейчас не могли бы дамы оказать любезность и пройти в примерочную? У нас важное дело, но оно не займет много времени, я права? Проходите, проходите, будьте любезны.

Она величественно проводила их до двери, передав там на руки подоспевшей Джеффрис.

Когда девушки оказались за дверью, ведущей в святая святых, Леони повернулась к нему.

— Я могу представить, почему ты пришел.

— А почему бы мне не прийти? — спросил Лисберн. — Ты думаешь, я все забываю так же легко, как ты?

Она молчала.

— Я понимаю твои доводы, — снова начал он. — Я их понимаю, и меня уже мутит от понимания. Твой магазин! Я знаю. Я должен уважать твое дело, иначе я не уважаю тебя. Но моя гордость жутко уязвлена, и я не могу вести себя разумно. Мне нужно держаться подальше отсюда и больше не разговаривать с тобой. Давай уточним условия нашего пари…

— Какие именно условия? — тихо спросила Леони.

— Никто не собирается ей делать предложение. — Он понизил голос. — Во всяком случае, не так скоро. Это не из-за нее самой — ты сотворила с ней чудо. Даже мне она понравилась.

— Я всего лишь одела ее, — возразила Леони. — Все остальное она сделала сама.

— Под твоим руководством, тут нет сомнения. И с помощью какого-нибудь любовного напитка, который ты состряпала здесь, в подвале. Но любой, кто сделает ей предложение, будет иметь дело с ее отцом, и мне кажется, что потребуется определенное время и какая-то дикая, бездумная страсть, чтобы один из ее нынешних воздыхателей осмелился на это. Я не сомневаюсь, кто-то из них испытывает к ней чувство привязанности. Но это не та необузданная страсть, которая подвигает мужчину войти в логово льва или повторить подвиги Геракла. Это совершенно другое.

— Ты считаешь, что одной любви недостаточно?

— Это должно быть настоящее, мощное чувство.

Она сложила руки на талии.

— Ты боишься, что я проиграю пари?

— Да, верно, — кивнул Лисберн. — По правде говоря, ты можешь и выиграть. Странные вещи иногда случаются. Преобразившаяся Глэдис, например. Но вероятнее всего — да, ты проиграешь и… — Он замолчал.

— На твоем месте я бы не беспокоилась, — сказала Леони. — И я совершенно точно знаю, куда повешу Боттичелли.

Это была очень удачная реплика для ухода, и поэтому она повернулась и пошла к двери. Лисберн чуть не упустил ее.

— Леони!

Она остановилась, потом обернулась с загадочным выражением лица.

— Ты собираешься на бал? — спросил он.

Она покачала головой.

— Леди Уорфорд сдалась и пригласила Софи и примирилась с существованием Марселины главным образом для того, чтобы позлить своих подруг. Но у меня нет титула, и я продолжаю работать здесь. Я обшиваю большинство из тех дам, что приглашены на бал. Все они появятся у меня на этой неделе. Какая-то нелепая ситуация!

Лисберн приблизился к ней.

— Я объясню тебе, в чем заключается настоящая нелепость, — сказал он. — Ты приложила массу усилий, чтобы изменить Глэдис. Я знаю, это было нелегко, потому что знаю Глэдис. Или какой она была. Это шанс увидеть плоды своих трудов.

— Я видела их в «Воксхолле».

— «Воксхолл» — не то.

— Не то… — повторила она с мимолетной улыбкой.

— Я оставался там, когда ты ушла. Глэдис стала душой небольшой вечеринки. Это было что-то вроде пикника. Ты же видела, где они танцевали. Небольшой пятачок с деревьями посередине. Смешанное общество, куча зевак, наблюдающая за происходящим из кабин для ужина. Все мило и романтично, в особенности под звездами, когда ты танцуешь с красивой девушкой. Но это совсем не великолепный бал в особняке Уорфордов, где собираются сливки общества, разодетые в свои лучшие наряды, с шампанским и танцами под музыку самых дорогих лондонских музыкантов. Ты должна увидеть свою протеже в соответствующей обстановке. И в обстановке роскоши хотя бы раз должна продемонстрировать один из своих прекрасных туалетов.

Он заметил тоскливое выражение в ее взгляде, но Леони быстро взяла себя в руки.

— Я слышу голос змея-искусителя. Ты ведь знаешь, что меня это не соблазняет. Но ты упомянул про показ платьев.

— Возможность заявить о себе, — подтвердил Лисберн. — Когда еще у тебя появится подобный шанс?

— Никогда, — сказала она. — Ты же знаешь.

— А чтобы сделать это предложение совсем неотразимым, я обещаю, что окажу тебе честь и потанцую с тобой.

Закатив глаза, Леони театрально вздохнула.

— Так что?

— Ну, хорошо, согласна. Только чтобы ты перестал изводить меня.

Затем развернулась и, взмахом руки отпустив его, ушла.

Ему захотелось броситься вслед и вернуть ее назад.

Но он позволил ей уйти.