+Хозяин.+

Сгорбившись, он сидел в темноте на троне из маслянистого серебра и плоти. Его размытое тело казалось иллюзорным, словно восковая фигура, потерявшая форму от поцелуев пламени. Четкими контурами обладало только лицо.

Оно напоминало чахоточную розовую маску из сложных, любовно нанесенных самому себе шрамов, туго натянутую на узкий патрицианский череп. Мутные от кровавых прожилок глаза ярко-зеленого цвета бесцельно смотрели в тусклый свет комнаты, в то время как черный змеевидный язык лениво скользил Апо опиленным до формы острых игл зубам.

+Хозяин.+

На мгновение язык зацепился за один из клыков, и тоненькая струйка тёмной, как вино, смешанное с пеплом, крови потекла по подбородку…

…ощущения пронеслись по всему телу. Зрачки расширились. Растянутая глыба его груди быстро вздымалась и опускалась, пропитывая нечеловеческие легкие пряным металлическим запахом крови полубога. Окровавленный язык подергивался, орошая зубы богатым медным привкусом. Акт пролития крови был совершенным, он был…

…ничем.

Переживание ощущений, когда даже малейшая боль могла бы наполнить его естество наслаждением, теперь являлось лишь отголоском воспоминаний. Воспоминаний о тех временах, когда крики и раздирание плоти, принадлежавшей как и его, так и другим душам, приводили к более насыщенным необыкновенным распутствам, за гранью излишества и здравомыслия. Но те времена уже давно прошли.

Опухшие ямы, некогда бывшие ушами, не реагировали на ничтожное кровопускание, они растянулись для того, чтобы развлечь его разум симфонией.

Десятки вздымающихся лиц, покрывающих стены, истошно завывали в нескончаемых муках. Этих существ, закованных в кандалы мужчин и женщин, королей и рабов, чемпионов и чужаков коснулись сами Тёмные Боги. Все они — убийцы. Все они были обречены на вечные муки. Словно утопая в смоле, они вертелись, вились и крутились в тщетных попытках вырваться на свободу. Плененные души вопили бесконечным хором проклятых и каждый сам завывал Погребальную Песнь своей особенной муки, чтобы слиться в диссонирующей песне страдания.

Сверкающие существа извивались на полу перед троном. Одни из них являлись людьми, другие нет, а были и те, которые когда–то родились женщинами и мужчинами, но отказались от ограничений своей расы, чтобы стать чем–то большим. Они стонали, шипели, царапались, резали друг друга в безудержной оргии, и, каждое их действие было направлено на удовлетворение желания вырвать экстаз из плоти. Их более нежные, пылкие стоны сливались воедино с воем стен. Их песня казалась ему прекрасной и сладкозвучной.

Идеально.

+Хозяин+

После третьего зова края его разорванной пасти раздраженно дернулись. Присутствие иных умов в его мыслях во время утех разожгло ярость в душе. Из горла вырвался тихий звук, напоминающий рычание, как только мечтательное состояние, которым он наслаждался в одиночестве, прервали. Адресант знала, что завладела и вниманием и гневом, посему была краткой.

+Король бронзы и крови показал себя.+

Она говорила словно ангел, голос которого не испортили ни возраст, ни уродство, приходящее с течением времени.

+И поле битвы теперь несет на себе тяжесть того, кто достоин Вечного Клинка.+

Рычание от этого откровения смягчилось и сменилось довольным воркованием.

Под изрезанными полосками губ сверкнули зубы и он расплылся в безумной ухмылке.

Все громче кричали рты, срываясь на отчаянное крещендо. Лица стекали вниз и с тошнотворной медлительностью тянулись к полу, обнажая окровавленные фрески и пропитанные потом гобелены. Подобно пленникам из рыболовной сети, которых тащат на ужин, их несло к сидящему на троне. На мгновение они превратились в груду под ним и задрожали, прежде чем скользнуть вверх и обернуться вокруг мускулистых конечностей и туловища, быстро обретавших форму и очертания.

Мужчина зашипел от боли и удовольствия — желе из связанных душ затвердело и превратилось в части гротескных доспехов, издавая непрерывный оглушительный, трескучий звук в момент, когда лица на поверхности брони вырывались вверх, тщетно завывая. Он внутренне напрягся, одиночество и спокойствие его разума нарушили.

Десятки голосов кричали у него за спиной. Боль, отчаяние, мольба и ярость смешались и наложились друг на друга в черепной коробке — украденные души завыли в его сознании. Они умоляли освободить их, клялись отомстить ему или насмехались над ним в отчаянии, царапались и кололись, звенели в нескончаемом диссонансе проклятых.

Он поднялся. Извивающиеся на полу демоны прекратили свою оргию и в ужасе убежали. Веревки мускулов красного сырого мяса свисали с правой руки. Шипы и крючки вырвались наружу с дергающейся массы, с них стекали слюни блёклого яда, который падал на пол и шипел. Маслянистая плеть растянулась по полу, на мгновение отодвинулась назад и обвилась вокруг правого предплечья фигуры.

Он протянул левую руку и к нему, переминаясь с одного колена на второе, подполз несчастный слуга. Раб издал жалобный, сдавленный звук, его губы задрожали вокруг рукоятки меча, который был вложен в его горло словно в ножны. Хозяин сжал рукоять клинка рукой в когтистой перчатке, не удостоив «оруженосца» даже мимолетным взглядом, что вызвало восторженный вздох на кровоточащих губах у второго.

Одним плавным движением он вытянул меч. Без демонической сущности, заключенной в оружии и поддерживающей оскверненную плоть вассала, тот начал чахнуть. Он побледнел и посерел, тёмных вен проявилась на его дрожащем лице. Воин раздраженно дернул запястьем, отрубив голову рабу. Толпа демонов тотчас набросилась на дергающийся труп, разрывая его, чтобы удовлетворить свои извращенные желания, а в это время их хозяин медленно проворачивал меч в свете свечей.

Ятаган из сверкающего серебра древнее, чем мёртвый легион воина, владеющего теперь мечом. Жизнь оружию дали в кузницах порочных ксеносов, уничтоженных во время завоеваний Детей Императора. Но, несмотря на это, меч оставался восхитительным и утонченным произведением искусства, реликвией легиона, которой нет равных. Культы и религии возникали и распространялись по целым мирам, и даже среди его воинов были те, кто поклонялся мечу.

Владел им и сам Фениксиец ещё до того, как он перешел из рук примарха к нынешнему хозяину, и за это время оружие насытилось жизненной силой как богов, так и людей в течении тысячелетий блистательного кровопролития в бесконечной войне.

Будучи в полном вооружении, он размял шею целой чередой мокрых хлопков. После этого спустился с помоста и вышел из зала. Его сабатоны — разодранный керамит, слоящийся на раздвоенных копытах цвета черной полночи — чавкали, когда он шагал по мокрой поверхности толстого ковра, пропитанного кровью и другими, более мерзкими, жидкостями.

Оглушительный шум врезался в воина, когда переборка скользнула в сторону. Мускулы его лица подергивались от вибрации, а глаза слезились, пока привыкали к ослепительному шквалу разноцветного света, пронзающего коридор. Он был на кораблях и других легионов-отступников, как во время Хтонийского Краха, так и после, уже по другую сторону Ока Ужаса. Внутри все звездолёты казались холодными, темными и молчаливыми, немногим лучше гробниц. Но только не в случае армады тех, кто когда–то принадлежал к III легиону.

Коридор был пуст, если не считать одинокого ждущего воина в конце, облаченного в доспехи из серебристого жемчуга с сиреневыми узорами.

— Чезаре, — обратился он к полубогу в жемчужных доспехах, в мелодичном голосе слышалась явная усталость.

Перчатки воина, поднявшего руки к шлему, были усеяны зондами, сверлами и лезвиями инструментов, предназначенных как для ускоренной починки, так и для кромсания плоти. Треск изношенного нагрудника в этом шуме услышать не удалось, равно как и змеиного шипения вырывающегося воздуха, когда тот снял свой шлем.

— Люций.

В отличии от покрытых шрамами лиц его братьев, заработанными в бою или нанесенными собственными руками, лицо Чезаре оставалось безупречным, без единой царапинки. Он убрал прядь волос насыщенного янтарного цвета и черты его бледного лица, как всегда, застыли в угрюмом холодном выражении.

Апотекарий казался невероятно молодым относительно того, кто мог законно претендовать на звание предыдущего тёзки из их бывшего легиона. В последние дни Объединительных Войн на древней Терре, когда последний из врагов ложного Императора оказался во власти его хваленых Громовых армий, побежденные демонстрировали свою покорность способом, заимствованным из самых примитивных ритуалов далеких предков человечества. В знак своего поражения, они предложили победителю не своё богатство и жизнь, а своё наследие.

К ногам Императора поднесли детей благородных семей Европы, покрытых пеплом старого мира, смерть которого должна была положить начало новому Империуму.

Первые из тех, кому предстояло стать совершенным Легионом, и, подобно заимствованному эпитету у примарха, с которым им предстояло воссоединиться, каждый из них был Фениксом, более древним, чем межзвездное королевство, за создание которого они сражались, и проливали кровь, чтобы потом уничтожить.

Чезаре был одним из таких детей. Он видел, как Легион падал, поднимался и снова падал. Он сражался против лаэр и принимал участие в зачистках на полях сражений Исствана. Он заставлял тронный мир кричать, когда другие легионы бросились на стены города, потерянного задолго до начала осады. Он знал, кем когда–то были Дети Императора и в кого они теперь превратились.

— Что стряслось? — спросил Люций.

— Кризитий поднялся на борт корабля XII легиона, за которым мы охотились, но, похоже, он столкнулся с некоторыми… трудностями.

Люций усмехнулся.

— И что же этот сибарит натворил на этот раз?

— Похоже, что демонический мир воплотился достаточно близко и затащил масс-конвейер на свою орбиту.

— Эм… Планета?

Ответом Чезаре послужила приподнятая бровь. Люций предостерегающе протянул руку:

— После всех этих лет, что я провел здесь, зачем я вообще задаю подобные вопросы, — он поморщился, ущипнув себя за переносицу. — Скольких человек из моей группировки он прихватил с собой?

— Двадцать, — ответил Чезаре, — Адженнион, Любалия и отделение Креннанса поднялись с ним на борт.

Люций кивнул, хотя ответ был не информативен. «Отделение» оставалось относительным термином в Когорте Назики. Всё формировалось беспорядочно: те, кто видел выгоду для своих собственных интересов, быстро объединялись вокруг любимого мечника и так же быстро распадались, когда им надоедало выполнять его приказы. Строгого порядка в группировке не существовало, за исключением того, что лидером оставался Люций.

— А как же Рипакс? — спросил Люций.

— Они всё еще на борту, — ответил Чезаре, — Виспиртило не натравит ни одного из своих хищников без твоего разрешения.

Ухмылка Люция стала еще шире. Милый, верный Виспиртило.

— В любом другом случае, я бы сказал, что мы должны сократить потери и умыть руки в случае фиаско, — продолжил Люций, — но наши нижние палубы пустеют. Если там есть хоть какая–то жизнь, то мы должны спуститься на планету и поднять её сюда.

— И, конечно же, вернуть наших братьев.

Все еще усмехаясь, Люций посмотрел на Чезаре.

— Конечно, мы спасем наших благородных сородичей и всех остальных, кто ещё остался в живых. Тебе нужно новое сырье для работы, брат. Мы все очень полагаемся на тебя.

Чезаре не ответил, его лицо всё ещё оставалось холодной маской.

— Я думал, что это ниже моего достоинства, — вздохнул Люций, — но такова моя награда за доверие к некомпетентному специалисту. И мне снова ничего не остается, кроме как вытащить что–то вроде лекарства против этой напасти. Я только надеюсь, что достаточно много шавок Кровавого Бога пережили катастрофу. Прошло немало времени с тех пор, как я последний раз вспотел.

Они остановились на перекрестке коридора, где широкие лопасти вентиляторов рассекали свет люменов цвета фуксии и сапфира.

— Спустись в логово Рипакс и разбуди их, — отдал приказ Люций. — Остальные наши братья отправятся к десантным капсулам. Давайте же пойдем и заберем то, за чем мы пришли.

Люций последним зашел внутрь Когтя Ужаса. Он присоединился к Чезаре и четырем Палатинским Клинкам, уже застегнувшим свои ремни. Все пятеро занимали половину мест внутри капсулы. Люций натянул ремни на потрескивающую, стонущую броню, в тот момент, когда абордажные трапы сложились подобно пальцам, сжимающимся в кулак. Люций окинул собратьев взглядом из–под фарфорово-платиновой маски, сморгнув в сторону прицельные сетки, изучая каждого в тусклом свете.

Собратья Люция отправились на битву в разномастной броне мародеров — одна из немногих реалий для тех, кто вел бесконечные войны Легионов внутри Ока Ужаса. Несмотря на то, что их броня представляла собой композицию из разных марок и моделей, его братья перекрасили чужие боевые доспехи. Керамит каждый воин покрыл по своему вкусу, в цвета старого легиона: королевский пурпур и золото. Некоторые, как заметил Люций, умудрились придать лоскутной и асимметричной броне некую утонченность. На любовно оскверненных и ритуально покрытых шрамами нагрудниках других все еще красовался начищенный Палатинский орел. Воины лениво кидали взгляд с одного из своих собратьев на другого, водя по темному пространству капсулы голубыми линзами своих шлемов.

Коготь Ужаса покачнулся, поднимаясь в воздух на звеньях прочной черной цепи, раскачиваясь, в то время, как массивные лебедки тянули его на позицию, чтобы запустить его на поверхность демонического мира из «Диадемы». Люций окинул взглядом своих неутомимых собратьев, прежде чем повернуться к Чезаре, который сидел рядом.

— Ну что, брат мой? — промурлыкал Люций, кивая в сторону других воинов в Когте Ужаса. — Что ты приготовил собратьям на пороге этой самой славной битвы?

Из вокса апотекария донесся тихий звук: не то вздох, не то рычание. Он потянулся к своему снаряжению, извлекая горсть тонких пузырьков из патронташа на груди. Палатинские Клинки подались вперед при виде фиолетовой жидкости внутри сосудов, следом за этим последовал скрип натянутых ремней.

— Это одни из последних, что у нас остались, — предупредил Чезаре, — мы должны ограничить использование до тех пор, пока я не пополню наши запасы смеси. Без достаточного количества материала, я не смогу её синтезировать, — фыркнул он, — если вообще будет что синтезировать после.

— Будет, — ответил Люций, почти его не слушая. Он выхватил один флакон из рук Чезаре. Апотекарий посоветовал бы Вечному подождать до самого начала битвы, а не потакать своим желаниям, в итоге потеряв эффект в середине боя, но прекрасно понимал всю бесполезность этих слов. Люций помахал тонким цилиндром со стороны в сторону, посмеиваясь, пока другие воины жадно за ним следили. Откинувшись назад, он вставил флакон в интерфейсный порт на своей перчатке и ввёл содержимое в кровь.

Прерывисто дыша, Люций перенесся назад во времени. В те времена, когда его нервы пылали от восхитительных ощущений, когда каждый порез от его клинка, и каждая рана, которую он получал, заставляли его пошатываться от овладевающего им восторженного удовольствия. Исчезло и оцепенение, которое иссушало его разрушенные синапсы, чтобы он мог принять с распростертыми объятьями все дары самого молодого бога.

Люций чуть не заплакал от удовольствия, с треском откинув голову в шлеме назад на трон, где он был зафиксирован. Медовые волны радости растекались от языческих боевых барабанов его сердец и неслись по всей плоти. Голоса, что кричали в голове, стали приглушенными, далекими и он снова сосредоточился. Его чувства обострились, как будто завеса тумана, под которой он провалялся всю жизнь, поднялась. Запахи окружения вернулись — он ощущал букет из озона, железа, масла и притирочного порошка. Ощутил вкус собственного пота и запекшейся крови, что липла к его языку.

Со сверхъестественной ясностью он слышал, как говорил Чезаре, его уши слышали все так, как никогда прежде: от резонирующих вибраций его голосовых связок и крови, что пела в его транчеловеческих венах до отдельных деталей его брони, щелкающих и скрипящих в своих керамитовых оболочках.

— Может, я и остальным нашим братьям раздам, Вечный?

Люций разразился тихим смешком, наслаждаясь тем, как заостренные зубы терзают его скользкие губы.

— Конечно, мой дорогой брат, раздай пожалуйста.

Остальные космодесантники напряглись и жадно попытались дотянуться до Чезаре, который бросил им оставшиеся флаконы. Ухватив ампулы дрожащими перчатками, легионеры впрыснули их себе в доспехи. В один миг их летаргия испарилась, сменившись устойчивым спокойствием и острой сосредоточенностью.

Руку в перчатке у одного легионера свело судорогой, когда он схватил свой флакон. Ампула выскользнула из пальцев, сверкнула и, упав на пол, разбилась вдребезги. Легионер замер, молча наблюдая за тем, как содержимое медленно стекает по его сабатонам.

— Рубитайль, ты идиот! — прорычал Чезаре.

— Нет, — пробормотал Рубитайль, его шлем задергался, когда он поочередно начал смотреть то на Чезаре то на бледно-фиолетовую лужу рядом с осколками битого стекла. — Нет. Мне нужна амброзия. Нет!

Фиксаторы Рубитайля застонали. Он вырывался, размахивая руками и царапая когтями пол. Люций услышал тихий скрежет изнутри шлема легионера. Он пытался проглотить стимулятор через маску. Он так отчаянно нуждался в ясности, в тепле чувств, дарованных наркотиком, что не понимал, как унизительно выглядит.

Остальные же, были слишком погружены в состояние наркотического опьянения, чтобы заметить хоть что–нибудь, они даже не обратили на него внимание. Из всего, что утерял III легион во время падения, жалость была одной из первых. Рубитайль закричал и механический вопль исходящий из его шлема заглушил глубокий, металлический лязг отразившийся эхом от стен, в момент, когда Коготь Ужаса приготовился к запуску.

В сознание Люция вернулся голос ребенка, разливаясь, как холодное масло, за его глазами.

+Пусть великолепие Того, Кто Жаждет Удовольствий успокоит твоё сердце экстазом, мой повелитель,+ пропел ангельский голос.

Люций откинул голову назад, потерявшись в красоте грохочущей десантной капсулы и безумии своего брата. Он закрыл глаза и наслаждался этим. Крики были похожи на музыку, изысканную симфонию, когда Коготь Ужаса бросил воинов Когорты Назики вниз к славной битве.

— Да будет так, Кларион, — ответил Люций Вечный, со смехом отправляясь на войну.