Она поднесла палец к его губам и весь мир вокруг исчез.

Легчайшим прикосновением, исполненным нежной ласки, она притронулась к Диренку и зажгла огонь в его плоти. Холмы, окружающие их, уменьшились и превратились в размытые пятна. Он и зеленые глаза, поглотившие разум — единственное, что существовало на свете.

Гипнотический взгляд самых прекрасных зеленых глаз. Диренку казалось, что это врата, двойные порталы в зеленые леса, наполненные жизнью и радостью. Раб отдал бы всё на свете, чтобы провести жизнь в таком месте. За поцелуй ему точно даруют ключ от входа.

Тонкий, бледный, как молоко, палец остановил руку. Тяжелый лоб Диренка поморщился от замешательства, но его хмурый взгляд тут же растворился в её улыбке. Девушка развернулась, каштановые волосы плавно закружились вокруг смутившегося лица, и она бросилась вверх по склону холма. Звонкий сладкий смех тянулся за незнакомкой, словно музыка.

Диренк побежал следом, слыша чужой лающий смех, что срывался с его собственных губ. Тяжелый, грубый звук в сравнении со смехом девушки, но это, казалось, вовсе её не беспокоит. Настоящий смех раба XII легиона и он знал, что незнакомка чувствует, как он бежит следом за ней.

Большими и мощными шагами Диренк быстро догнал её. Девушка вскрикнула, развернулась, глаза заблестели и она прыгнула к нему в объятья. Внезапная тяжесть вывела раба из равновесия. Пара рухнула на землю и, смеясь, покатилась по склону холма. Радостные крики стали еще громче и они остановились у подножья. Колышущийся океан мягкой травы наполовину скрывал их тела.

Лицо Диренка стало пунцовым. Человеческая сексуальность не была чужда тем, кто служил потерпевшим неудачу на Терре, они даже вступали в интимную близость. Пожиратели Миров ввели жесткую доктрину размножения, чтобы гарантировать сохранение смертного населения рабов на борту их флота, несмотря на набеги и грабежи других падших легионов и тех, кто принадлежал к их собственному.

Самого Диренка когда–то избрали — его рост и крепкое телосложение позволили пройти евгенические испытания хозяев. Жестокий и бесчеловечный процесс, установленный апотекариями XII легиона, оставлял желать лучшего. Сам акт был стерильным и далеким, лишенным какого–либо тепла и человечности. Он больше напоминал хирургические процедуры, чем занятие любовью.

Диренк вздрогнул, осознавая насколько судьба изменила его жизнь. Он вырос во тьме на борту «Бойцовой псины», погрязнув в крови, ненависти и жестокости жизни на службе у Пожирателей Миров. Все–таки, каким–то неуловимым образом нашелся легион хозяев, которые, казалось, ничего не требовали от него, кроме счастья. Он должен был воспротивиться легкости происходящего, но был слишком одурманен.

Слава таилась в поклонении Богу Войны. Кровь и черепа — честь и победа. Но здесь, в этом месте, в тени другого божества поселилось удовольствие. Настоящее удовольствие. Блаженство. Диренк посмотрел вниз в глаза девушки — он хотел её больше, чем любой победы на поле боя.

Диренк слегка наклонил голову, девушка приподнялась и закрыла глаза невероятно зеленого цвета. Их губы соприкоснулись.

— Что за сообщение?

Вопрос Чезаре отобразил мысли Люция. Сомнамбулическое состояние привело его сюда, и он не мог понять, с какой целью. Действительно ли Композитор позвал его, как говорил? Колдун лучше, чем кто–либо на борту «Диадемы» знал о шаткости своего положения и о том, что Люций был единственным, кто не позволил оставшейся Когорте Назики распять и освежевать его на порталах верхних палуб.

Ненависть являлась одной из немногих вещей, которые поддерживали жизнь Люция Вечного. Он творил чудеса благодаря этой ненависти. И, всё же, неосведомленность затуманила его разум, а потеря контроля свернула кислоту в его венах, как никогда прежде. Это слишком хорошо напомнило ему о том месте, в котором он оказывался всякий раз, когда терпел поражение.

Это напомнило ему о смерти.

— Весомое послание, — ответил Композитор, — из царства богов через умы восьмидесяти трёх душ, у которых есть дар. Оно предназначено только для ушей Вечного.

Люций сплюнул на палубу и стал наблюдать, как шипит и пенится сгусток мокроты, въедаясь в металл.

— Да мне все равно, просто скажи.

— Как пожелаешь, — подобострастно ответил колдун. — Я не слушал и поместил послание в последний канал передачи, чтобы ты смог прослушать его, когда захочешь.

Композитор постучал посохом по полу и этот стук каким–то образом пробился сквозь крики, заглушавшие всё вокруг. С вершины хрустального купола раздалось жужжащее бормотание. Появилась насекомоподобная конструкция, как те, что удерживали кричащих рабов вдоль стен. Она повисла над кафедрой на одной из болтающихся подвесных сфер, сжимая в своих клешнях из дымного стекла хрупкое тело пожилого человека.

Он застыл посреди жуткого крика, его изможденное и морщинистое лицо замерло в выражении чистого ужаса. С самого детства, с момента ритуального ослепления, его глазницы зашили серебряной нитью. Швы мерцали в свете факелов, сверкая за полем магической энергии, подобной болезненному дыму, который заключил человека в клетке конкретного момента во времени.

Композитор кивнул, и механизм опустился перед Люцием и Чезаре. Клешни раскрылись со свистом, рассевая поле психической энергии, и выронили человека на пол. Костлявые конечности глухо треснули о палубу. Он лежал там и дрожал, хрипло, неглубоко дыша сквозь почерневшие зубы.

Люций уставился на охваченного ужасом астропата, распластавшегося у его ног. Он нетерпеливо ущипнул себя за нос. Кольца плети разматывались одно за другим и она самовольно шныряла по телу псайкера зазубренными шипами.

Астропат взмыл в воздух, его легкие напряглись и старец захрипел. Спина выгнулась дугой, дыхание вырвалось ледяными клубками, пока он левитировал.

— Хммммм… — его хрип перерос в ворчание, которое в свою очередь переросло в завывание. А завывание сорвалось на крик. Туманные клубки дыхания темнели и превращались в ленты маслянисто-черного дыма, опускались вниз и обвивались вокруг тела, словно гнездо просыпающихся змей. Его голос начал прерываться, ломаться, а затем голосовые связки порвались.

С окровавленных губ псайкера полился поток непонятной тарабарщины. Покрытые окровавленным льдом изломанные зубы с треском упали на пол вперемешку с кусочками десен. Тело то билось в приступах конвульсий, то замирало. Конечности сгибались в неестественных направлениях, кости ломались и пронзали восковую плоть.

С огромными усилиями, которые оставались в столь истощенном теле, псайкер выплюнул в воздух облако шипящей черной жижи. Вещество, похожее на смолу, вскипело и закрутилось, приобретая форму шара. Люций на мгновение оторвал взгляд от этой жуткой сцены, заметив восторг на лице Композитора.

Сфера из вскипающей грязи растянулась и сплющилась в диск, повиснув в воздухе на тонкой струйке мерзкой жидкости, тянущейся от слюнявых губ астропата.

На миг поверхность предмета стала плоской и неподвижной, словно черное зеркало, прежде чем начали проступать изможденные, неприятные черты.

После нескольких мгновений из диска шипящей кромешной тьмы полностью проявилось изможденное лицо. Оно было человеческим только в самом отдаленном понимании этого слова. В нём переплетались черты богоподобной силы того, кто был возвышен в ряды Легионес Астартес и образ желтоватого худого черепа, покрытого застывшим воском. Но одна особенность все–таки была.

Его глаза.

Пара шаров, вставленных во впалые глазницы, не моргая смотрели из–под лба продолговатого лица с заостренными чертами. Они светились мрачным весельем, ненасытной жаждой знаний и еще кое-чем. Жестокости в них было больше всего. Бесконечная способность причинять невообразимые страдания, тлела в самой глубине этих глаз, как и готовность пожертвовать всем, чтобы достичь собственных целей.

Лицо заговорило губами астропата, но своим собственным голосом, который слышался так же отчетливо, как если бы этот человек стоял во плоти перед Люцием в святилище Композитора.

— Брат мой, — молвил голос, освежеванный веками, проведенными в глубинах самых тёмных наук, скрытых во вселенной, — я так не люблю подобные способы общения, и, поэтому, чтобы сформулировать послание в терминах, которые ты сможешь понять, я буду краток. Я требую, чтобы ты пришел немедленно. Взамен я соглашусь на переговоры. Прошло немало времени с последней нашей… — он замолчал, последующие слова прозвучали еще более горько, чем до этого, — … встречи, но наше прошлое меня не волнует. Если я знаю тебя достаточно, а я знаю, тебе понадобится то, чем я располагаю: плоть и средства, чтобы приготовить больше. Так что приходи и ты получишь всё это.

Лицо задрожало и потеряло форму, снова став бурлящей жижей. Грязная вода заструилась и засочилась из тела астропата, когда психически заряженный лёд растаял.

С булькающим шипением лицо растворилось в стекавшей каплями черноте, не оставив после себя ничего, кроме затянувшегося отпечатка безжалостных, недобрых глаз, сверлящих взглядом пространство.

— Я буду ждать тебя.

Чернота исчезла мгновенно, превратившись в поток искрящегося озона и зловонного дыма. Оторванный от неестественной энергии, что удерживала его в воздухе, астропат упал на пол. Тело измученного псайкера взорвалось, соприкоснувшись с палубой. Плоть превратилась в пепел и прилипла пятнами грязи к раздробленному скелету. Его крик задержался в воздухе лишь на несколько мгновений после смерти, пока его не прервали.

— Позор, — подметил Композитор сходя с кафедры к подножию башни. Он подтолкнул сабатоном кучку пепельных костей, — прежним он мне нравился больше.

— Я знаю, кому принадлежит этот голос, — произнес Чезаре.

— Как и мы, — ответил Люций.

— Он. — Сказал Композитор, пробуя слово на вкус с лёгкой улыбкой. — Много времени прошло с тех пор, как я видел нашего брата в последний раз. Он пустил корни убежденности в своей значимости так глубоко, оставшись верным науке, что не может прочесть ноты Великой Песни, пронизывающие каждую его формулу и изобретение, — улыбка стала шире, тусклый свет факела сверкнул на алмазных зубах, — лишь самые слепые из нас претендуют на величайшее понимание причин и взаимосвязей сущего.

Чезаре рассердился.

— Следи за ядом, который стекает с твоего раздвоенного языка, ведьма.

— А, точно, — засиял Композитор, — каков хозяин, таков и его протеже. Ну, конечно же, апотекарий, никакого отношения к божественному ты не имеешь. Тот, кто плыл с нами сквозь эти благословенные звезды столько веков, не имея ни малейшего намека на старость. Тот, кто сражается с тем же жаром и яростью, как и другие братья, но не запятнал свое идеальное лицо ни единым шрамом. Тот, кто отказывается видеть божественные связи, позволяющие его чудесным смесям питать братьев и позволять им воплощать невозможное в реальность.

Колдун подался вперед, крепко сжимая рукоять посоха.

— Нет, Чезаре, самый молодой бог любит тебя. Его любовь к тебе чиста и безмерна настолько, что он осыпает тебя такими дарами, но получает взамен лишь проклятья и отрицание.

Чезаре сквозь зубы издал низкий басовый звук. Керамит перчаток заскрипел и завизжал, когда он сжал руки в дрожащие кулаки. Под шлемом на виске запульсировали вены, подёргиваясь в унисон с громовым стуком сердец. Композитор ощущал, как ярость апотекария обволакивает воздух вокруг брони цвета слоновой, словно гниющие лепестки, упавшие с цветка, кости.

Чезаре потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с духом и ответить.

— Меня начинает утомлять это место, — он снова укоризненно ткнул кулаком в сторону Композитора, — молись массе межпространственной грязи, перед которой ты пресмыкаешься, чтобы не оказаться за этими дверями, ведьма. Ибо, если я увижу тебя там, я вырву твой гнилой язык через такое место, что ты не будешь в восторге.

— О такой расправе, — Композитор одарил Чезаре еще одной лучезарной улыбкой, — ты можешь только мечтать.

Афилай издал рокочущий смешок под клыкастым шлемом. Чезаре перевел взгляд на огромного терминатора, прежде чем развернуться и выбежать из помещения.

Композитор удовлетворенно вздохнул.

— Наш дорогой апотекарий. Самый старший, но ребячество под стать лицу.

— Не беспокойся о нём, — нахмурился Люций, всё еще всматриваясь в испепеленного псайкера.

— Тогда, мой вечный лидер, о чём?

Люций поднял голову и встретился с сияющим взглядом Композитора.

— У меня нет желания играть в твои безумные игры. Ты видел координаты места, откуда пришло сообщение. Будь готов провести корабль через Море Душ.

Люций повернулся и зашагал к богато украшенным дверям, ведущим к выходу из башни колдуна.

— Мы покидаем Око.