Он открыл глаза; лишь темнота поприветствовала его. Не беспросветная ночь или обесточенные коридоры корабля, а истинная, бездонная тьма. На мгновение паника обожгла мозг едким прикосновением. Человека одолевала мрачная уверенность в том, что ему вырезали глаза. Он быстро заморгал, едва ли не задыхаясь от облегчения, когда почувствовал выпуклости под своими веками. Медленно, в муках, он сомкнул их, прилагая все усилия, чтобы заглушить обволакивающее головокружение и начать контролировать дыхание, которое сквозило между стучащих зубов.

Диренк не помнил ничего о том, как попал сюда. Последние воспоминания превратились в сумбурные образы, мелькавшие и переключавшиеся так, словно были спроецированы неисправным пикт-каналом: странная планета, на которую упал корабль, разорвавшийся на части вместе с тектоническими плитами. Он вспомнил, как пошатываясь, поднялся на ноги и мир вокруг затмил широко раскрытый серебряный металлический глаз.

Полубог. От этого воспоминания кровь застыла в венах Диренка. Полубог из банды, уничтожившей «Бойцовую псину» вместе со всей командой. Полубог забрал его.

Адреналин растапливал лёд в венах. Пока он был слеп, другие чувства возвратились к нему. Он почувствовал холодный, затхлый воздух, исходящий от древних очистителей атмосферы. Солоноватый привкус железа уже почти не раздражал язык. Он чувствовал, как холодный металл дрожит под его босыми ногами в такт отдаленному гудению вокруг.

Он находился на другом корабле. На корабле Полубога. Но почему?

Любой из ответов на этот вопрос устрашал Диренка. Он знал об оставшихся воинах разбитого III легиона из самых незначительных обрывков разговоров своих хозяев. «Бойцовая псина» и раньше сталкивалась с такими, как они, хотя это не заходило дальше стычки между кораблями в слишком плохом состоянии для серьезной битвы. Он никогда не видел Детей Императора до крушения, и, если хотя бы часть того, что говорили его хозяева, была правдой, то самым мудрым решением было бы найти способ свернуть себе шею.

Впервые с того момента, как он пришел в сознание, Диренк попытался поднять руку. Конечность не слушалась, как и другие части тела. Он не чувствовал на себе ни кандалов, ни цепей, которые удерживали бы его на месте, и все же он не мог пошевелиться. Единственное, что он смог ощутить — призрачный зуд, исходящий от культи. Зародившаяся в спине паника начала поедать разум раба XII легиона, перекатившись до затылка, а потом вновь вернулась назад, чтобы затанцевать вдоль позвоночника.

Но острее всего Диренк ощущал опустошение. Каждая мысль наяву обрывалась на дразнящем воспоминании о розовом тумане на борту «Бойцовой псины». Мучительная несостоятельность вспомнить хоть какие–то конкретные ощущения, кроме абсолютного блаженства. Нервные окончания Диренка подергивались без причины, вызывая судороги и тревожное беспокойство, которые лишь усугубляли терзания его психики из–за паралича.

Где–то поблизости раздался глухой щелчок, заставивший Диренка непроизвольно стиснуть зубы. Хотя он и не ощущал этого, но был уверен в том, что по коже пробежали мурашки от того, что над ним зависло вибрирующие устройство. К нему частично вернулось зрение, но этого было достаточно, что бы он мог разглядеть фигуру, стоящую над ним.

Нечеловечески высокое, худое андрогинное создание, в блестящем черном резиновом костюме. Оно смотрело на него сверху вниз, осклабившись зубастым ртом.

Существо протянуло руку к Диренку, его плоть была мягкой и бледной, словно молоко. В раскрытой ладони лежала горстка розоватого порошка. Во рту Диренка пересохло, язык стал тяжелым и толстым, когда он попытался выжать из себя вопрос.

— К… кт…

Слова его поглотило тихое шипение, заглушившее все звуки вокруг. Андрогинное существо выдохнуло, мягко выпустив розовую пыль в лицо Диренку. Порошок сыпался перед глазами, казался таким тёплым на фоне холодного воздуха и обволакивал всё тело. По ощущению порошок был подобен шелку и раб расслабленно вдохнул, чтобы впустить розовую пыль внутрь себя.

Он начал задыхаться, как только порошок коснулся ноздрей. Диренк подался вперед, жадно вдохнув столько мускуса, сколько смог. Порошок, подобный тому приносящему блаженство туману на «Бойцовой псине», только вот ощущения стали более насыщенными. Холод вместе со спертым рециркулированным воздухом исчезли, уступив место изысканному тонкому и сильному аромату. Глубокий гул двигателей вместе с музыкальным хихиканьем существа затихли и сладкое яркое щебетание коснулось ушей.

Диренк медленно открыл глаза и моргнул несколько раз, осмотревшись вокруг. Он больше не был слепым.

Он находился в саду.

Мужчина сидел на низкой мягкой кушетке, обтянутой темно-алым шелком. Такой мягкой на ощупь, что казалось, что он утонет в ней. Вздрогнув, он понял, что прижимается к плюшевой поверхности рукой. Рукой, которую, как ему казалось, он потерял во время крушения. Он поднес руку к лицу, восхищаясь и удивляясь своей гладкой, неповрежденной плоти, прежде чем перевел взор на местность вокруг.

А вокруг было сочно и зелено. Цветы набухали на виноградных лозах, буйствуя соцветием пастельных тонов. Струйка воды, не грязные подтёки проржавевших воздуховодов, а сверкающая кристально-чистая вода журчала, пробиваясь сквозь зелень. Растительности в этом маленьком саду было куда больше, чем Диренк видел за всю свою жизнь.

Маленькие фигурки порхали туда-сюда посреди цветов. Их оперение представляло собой всю палитру красок. Они парили с непринужденной грацией, пили нектар, блестящий на цветах, прежде, чем взмыть обратно в воздух и стать размытым пятном мягко взмахивающих крыльев. Именно из крошечных клювиков этих существ и доносилось щебетание. Диренк никогда прежде не видел птиц, а уж тем более не слышал их пения. Его знание об этих созданиях было ограничено несколькими ветхими рисунками и истлевшими томами, которые остались в том месте, что когда–то было библиотеками «Бойцовой псины». Их уничтожали хозяева корабля, когда случайно натыкались на них или сам смертный экипаж, чтобы согреться. Книги были бесполезны для выживания, но теперь Диренк понимал их цену.

Неизвестно, сколько времени прошло, пока Диренк просто сидел и смотрел. Он упивался окружающим великолепием, восторгом, который вызывала у него природа. Он погрузился в свои мысли настолько, что ему потребовалось время для осознания того, что он там не один.

Черно-золотые глаза на ангельском личике с прищуром наблюдали за демоническим миром. Она ненавидела этот мир. Действительно ненавидела.

Посреди прохладного пространства мостика «Диадемы» она сидела на серебряно-ониксовом троне, способным вместить легионера, и вглядывалась в свернувшуюся сферу, занимающую большую часть экрана окулуса.

Она жаждала уничтожить порожденную варпом планету, обрушить на поверхность циклонные торпеды и разорвать континенты ударами разрушающих снарядов.

Рождение планеты украло добычу, утащило «Бойцовую псину» вниз невидимой жадностью, чтобы распотрошить на уродливой поверхности. Она узнала название корабля по крику пушек, ревущих в слабом неповиновении в тот момент, когда они бесполезно обстреливали щиты «Диадемы», пока девочка не вонзила когти в деформированную железную шкуру своей жертвы.

Так должно было быть до появления планеты. «Бойцовая псина» должна была умереть от её руки. Вор заслуживал уничтожения.

Девочка наблюдала за сейсмическим вихрем, разразившимся на поверхности планеты. Идеальные черты её лица исказились от хмурого взгляда. Мир рушился изнутри, его смерть могла затянуться на месяцы или на мгновения, но это не меняло факта саморазрушения. В ране, что создал тёмный властелин всех наслаждений своим рождением, любая мысль могла воплотиться в реальность, но здесь не было постоянства. Самоубийство демонического мира принесло унижение, лишив ребенка даже того поверхностного оправдания, полученного только в том случае, если бы она сама его уничтожила.

Девочка тихонько вздохнула. Свет тактических гололитов отражался подобно свету луны от её снежно-белой кожи. Едва заметные линии фиолетовых вен напряглись и лицо застыло в выражении утонченного раздражения. Несмотря на то, что её группировка понесла потери в этом демоническом мире, жажда охоты в пустоте явно была не утолена. Дух ударного крейсера страстно стремился разыскать новую, более опасную добычу и его госпожа разделяла это стремление.

За троном, на котором сидела девочка, послышался грохочущий лязг и главный переборочный люк открылся. Искаженный свет и шум прервали тишину командной палубы, заглушив мелодии менестрелей в мантиях, стоящих полукругом на коленях у ног девочки. Люк закрылся и мелодичный шелест их арф вновь ворвался в надушенный воздух цвета индиго. Гибкое змееподобное создание ласкало подлокотник её трона, поднимаясь на птичьих ножках с вывернутыми назад суставами и пробуя ароматный воздух щелчками темного языка, появлявшегося из пасти длинной заостренной морды.

— Успокойся, Инцитат, — прошептала она демоническому домашнему любимцу, проводя короткими тонкими пальцами по его голове. Демоническое существо услужливо замурлыкало, его котиковая шубка вздымалась волнами пурпурного и синего цветов. Оно покружилось вокруг своей оси и покачало мордой со стороны в сторону, перед тем, как опуститься вниз и продолжить отдыхать у ног хозяйки.

Тяжелые и грациозные шаги приближались.

Девочка оторвала полупрозначный кусочек засахаренного плода с позолоченного блюдца, которое подал другой раб, наслаждаясь вкусовыми качествами лакомства. Раб поспешно отошел от госпожи, покорно опустив голову, стараясь не задеть огромную фигуру в капюшоне, стоявшую у трона. Девочка медленно прожевывала лакомство, наслаждаясь тем, как сладость тает во рту. Шаги остановились рядом с ней.

— Люций, — поприветствовала она, вытирая тёмные губы шелковым платочком.

— Кларион, — отозвался Люций, — как поживает мой корабль?

— Ты пропах битвой, — протянула Кларион с завистливым голодом. Присутствие чего–то древнего внутри ребенка удерживало её замороженной в безвременье. Оно улыбнулось губами девочки.

— Я вижу жизни тех, кого ты убил лишь по запаху их крови на тебе. Я слышу их имена. Хочешь, я поведаю тебе всё?

Люций усмехнулся.

— В другой раз, моя дорогая, — он посмотрел на окулус. — Как дела? Тебе удалось найти новый корабль в мое отсутствие?

— Нет, — Кларион картинно надула губки. Она указала крошечной ручкой на тактические гололиты, проецировавшие область пространства Ока Ужаса вокруг «Диадемы». Конусы жесткого света деформировались и изгибались по мере обновления. Они всё еще справлялись со своими функциями и посему были полезными, несмотря на то, что не могли по-настоящему отобразить область, где материальный мир сталкивался с Имматериумом. Монокристаллический синий значок, изображающий ударный крейсер III легиона, неподвижно застыл в центре дисплея, никаких других значков в поле зрения не было. — Мы выбрали этот район специально для охоты. Пока здесь пусто, но это только пока…

— Есть разговор, брат…

Кларион развернулась, её золотистые глаза кинули ответный косой взгляд.

— О чем?

Люций склонился над столом, костяшками пальцев он упирался в полированный металл, стеклянный расфокусированный взгляд уставился на пляшущие полоски жесткого света. Губы медленно зашевелились и он неразборчиво забормотал, почти зашептал. Никто из команды мостика, занятой своими делами, не слышал его. Никто, кроме Кларион.

Она подалась вперед на своем троне, прислушиваясь к Вечному. Неуклюжая фигура в мантии, чье лицо наполовину скрывала тень, оставалась неподвижной. Её по-прежнему избегали. Девочка наблюдала за предводителем, пока его слова не уплыли, а взгляд снова не сфокусировался. Люций выпрямился, словно очнувшись ото сна и коснулся рукой лица, смахивая струйку крови, текущей из носу. Он посмотрел на Кларион сверху вниз, в её сияющие глаза, смотрящие на него подобно магосу, изучающему распятый лабораторный образец, не скрывая восхищения.

Предупредительный сигнал настойчиво вибрировал на пульте одной из сенсорных ям, передавая серию сообщений, которые с машинной точностью отображались по бегущим строкам всех уровней мостика. Палубный офицер приблизился к трону Кларион и остановился, сохраняя уважительную дистанцию. Он отвел взгляд.

— Докладывай, — Кларион не сводила глаз с Люция.

— Госпожа, — офицер прокашлялся, невольно разглаживая свой выцветший мундир, — мы получили сообщение о том, что один из воздушных шлюзов в носу корабля открыт.

Кларион вслед за Люцием перевела взгляд на палубного офицера, пристально разглядывая его.

— Нас берут на абордаж?

— Нет, госпожа, — ответил тот, не сумев скрыть беспокойства, — шлюз открыли изнутри.

Заброшенный коридор.

Он находился сразу за бронированным наконечником копья носа корабля, далеко от роскошного диссонанса верхних палуб, где рыскали легионеры, что означало одно: только старшим членам экипажа и аварийно-восстановительным бригадам приходилось ходить по его тёмному и пустому пространству. Ощущение болезненного холода из–за близкого расположения к внешней обшивке гарантировало, что мало кто вообще захочет передвигаться по этому коридору. Лишь тусклый свет исходил от пульсирования панелей янтарных люменов, но их слабое свечение не могло пробиться сквозь вечные сумерки.

Стены сотрясались от громкого металлического звона керамита, бьющегося о железо, подобно колоколу, падающему с церковной колокольни. Шум пронесся по коридору туда и обратно резким эхом, прежде чем истечь кровью и затихнуть. Следом за ним послышался звук следующего падения, а потом еще одного. И еще одного.

Щелчки тугих застежек и хлопки отсоединяемых муфт вплетались в погребальный звон, пока воин снимал свои доспехи, бросая на их на палубу. Незаменимые части искусно изготовленной брони, выкованной на Марсе во времена, ныне слывущие мифами, и последствии перекованной в купели безумия Ока Ужаса, оставили вмятины на стальной сетчатой палубе, выскальзывая с глухим стуком из его пальцем. Иглы интерфейса неподвижно держались в течении пары долгих секунд, прежде чем вырваться, открывая его сырую и кровоточащую плоть ледяному воздуху. Но этого он не чувствовал.

Воин снял покрытый фиолетовым и золотым лаком заостренный налокотник с левой руки. Доспехи выковали настолько искусно, что даже одна их составляющая стоила больше десятины некоторых имперских миров. Он не опускал взгляда, пока отбрасывал доспехи за спину.

Рука потянулась к стене, поглаживая рифленую поверхность когтистой перчаткой. Когда когти медленно прошлись по металлу, раздался скрежет, но он не обратил внимания на звук и продолжил разрывать железо с небрежным безразличием.

После трех сухих и шипящих щелчков открывающихся замков, латная рукавица с когтями упала вниз и присоединилась к груде бесценного мусора.

Сняв перчатку поддоспешника, воин зашагал к концу коридора. Он шел без какого–либо боевого снаряжения, если не считать когтистых сабатонов, поножей на его ногах и копья, которое он крепко сжимал в руке. Копье являлось реликвией среди реликвий, символом вожака воинского культа, который он возглавлял. Культ, который был уничтожен.

Рипакс разорен. Из почти двух дюжин рапторов осталось только шестеро. Последняя битва против XII легиона забрала незаменимых хищников, вместе с которыми воин веками сражался среди звезд. Он мог принять эти смерти, хоть они и уязвили его. Но то, что демонический мир украл у него братьев — нет. Половина из них пала во время бегства с поля битвы. Их поглотила бурлящая земля внизу или они сгорели в пылающих небесах наверху.

Воин больше не ощущал прикосновения божественного. Бог, которому молился он и его культ накануне каждого кровопролития, бог, которого они почитали, порождая восхитительную боль своими клинками и когтями в атаках лихорадочной битвы в знак службы, отвернулся от них. Оцепенение и беспокойство выплеснулись в пустоту из–за его отсутствия, сделав рапторов бесцельными и безэмоциональными даже на поле битвы. Гибель стольких из Рипакс в пасти мира, который породил сам варп, было тем знаком, которого хватило воину, чтобы понять, что они покинуты богом.

Рипакс совершил что–то, чем Тёмный Принц был недоволен и поэтому отверг их. Чтобы спасти тех немногих, кто остался, вожак обратился к старым обычаям.

Воин не слышал вой предупреждающих сирен, когда внутренний шлюз открылся и створки откатились в сторону на старых рельсах. Он вошел в безвоздушный строительный лифт, ведущий к обшивке корабля, не ощущая жалящего укуса вакуума. Он не почувствовал, как кровь застывает в жилах.

Грехи Виспиртило и его культа стерли подобные ощущения. Он крепче сжал копье, по мере того, как лифт поднимался, приближая его к буре наверху. Он залатает эту трещину, возникшую из–за их проступков. Он вернет благосклонность самого молодого бога.

Даже если цена, которую он заплатит — хищные хоры Нерожденных, пожирающих душу.