— Что такое, кузен? Крови боишься?

Люций коротко и жестко улыбнулся, приближаясь к главарю Пожирателей Миров, стоявшему на самой вершине сломанного зубчатого хребта «Бойцовой псины». Битва внизу сопровождалась криками и грохотом оружия. Неестественная атмосфера демонического мира поднимала шум вверх и усиливала его настолько, что казалось, будто сами ветра сражались и умирали вокруг легионеров.

Пожиратель Миров не ответил, он стоял неподвижно, словно статуя, и продолжал наблюдать за битвой. Из–за расстояния какая–то часть Люция задалась вопросом, а жив ли этот воин вообще. Он уже видел такое раньше — легионеров, стоявших столбом после своей смерти в бою. Они застывали на месте из–за неисправной или заклинившей брони.

Но эта мысль быстро развеялась. Люций различил слабые, едва уловимые толчки доспехов воина XII легиона, ощущал едкий привкус, исходящий от активного реакторного ранца. Он слышал ошеломительно ровный барабанный бой сердец Пожирателя Миров и слабые щелчки имплантатов, внедрённых в его череп под оскаленной маской шлема сарумского образца.

«Нет, не умер, — подумал Люций, — просто хам».

Люций отодрал кусок сломанного скалобетона с обшивки разбитого корабля и швырнул его в Пожирателя Миров. Перчатка воина взметнулась вверх и поймала этот кусок на расстоянии вытянутой руки от лица. Чемпион XII легиона медленно повернул голову и посмотрел на Люция. Единственным ответом стало то, что он раздавил скалобетон в кулаке и снова разжал ладонь, позволяя потокам серебряной пыли развеяться по ветру.

— Ах, — молвил Люций, — вот как! Мысль о том, что ты специально меня игнорируешь, была просто невыносимой.

Пожиратель Миров повернулся к нему, медный кольчужный плащ свисал с его плеч, царапая корпус разбитого корабля. Он заговорил низким отрешенным голосом, скрипящим сквозь решетку его шлема.

— Я знаю тебя.

Люций склонил голову набок. Голос по стандартам XII легиона был мягким и отчасти размеренным. Мечнику редко доводилось слышать подобное от Пожирателя Миров. Он внимательно рассматривал сына Ангрона, изучая острые глифы, которыми был покрыт красный керамит, прежде чем узнал того, кто был перед ним.

— Не сомневаюсь, — ответил Люций, довольно присвистнув, — ты был на Скалатраксе. Те славные минувшие деньки воистину были прекрасными. Мне доводилось слышать разговоры о тебе, — Люций указал мечом на Пожирателя Миров, — они называют тебя Красный Центурион. Я слышал, ты хорош. Мне довелось испытать некое сожаление, что мне не предоставилось возможности самому убедиться в этом, но, похоже, судьба была против меня. Я рад тому, что она всё–таки собрала нас вместе на этом торжестве.

— Торжестве, — повторил Красный Центурион, оглядываясь на сражение. Что бы ни являлось причиной апатии воина, она раздражала Люция.

Он сжал кулак, ощущая холодное покалывание на кончиках пальцев. Действие амброзии Чезаре ослабевало. Он почувствовал, как острая ясность мира вокруг тускнеет. Голоса в голове становились всё громче, жужжали, словно шевелящийся рой саранчи. Он не хотел торопиться, чтобы насладиться моментом, но иного пути не было. Он должен был убить этого Красного Центуриона здесь и сейчас.

— Именно, — Люций размотал плеть, позволив её кончику извиваться рядом со своим сабатоном, — торжестве твоих последних мгновений перед тем, как псы Бога Войны, которого ты так обожаешь, проведут остаток вечности, испражняясь твоей душой.

Пожиратель Миров вздохнул, и этот вздох являлся чем–то средним между смехом и рычанием. Звук превратился в осиное жужжание, пройдя сквозь решетку шлема. Воин активировал руну на рукояти топора. Двигатель оружия ожил, источая ленты черного дыма, в тот момент, когда двойные ряды мономолекулярных зубьев пережевывали воздух в противоположных направлениях. Всё для того, чтобы лучше разрывать плоть. Несмотря на то, что воины XII легиона были варварами, Люций признавал, что им не было равных в создании эффективного оружия.

— Я слышал, что ты умер, — начал Пожиратель Миров, — на Селпсисе.

— Да, — усмехнулся Люций. — А потом на Донтуле, на рифе Форранж и в дюжине других мест, названия которых мне уже и не вспомнить.

— Похоже, тебе не терпится, — тихо ответил Красный Центурион, в очередной раз направив нефритовые линзы в сторону Люция, — умереть прямо сейчас на этом мире.

Люций осклабился.

— Оу, ну я бы не стал об этом так беспокоиться, кузен.

Они двинулись по кругу. Люций делал широкие шаги, помахивая мечом с небрежным изяществом.

Взглядом он поедал все действия Центуриона: то, как он методично перемещал сабатоны, распределяя вес на обе ноги, то, как он наклонялся, как дышал и, конечно же, его реакцию. Еще не скрестив мечи, Люций знал, что его противник был хорош так же, как о нем говорили. Воин продолжал оставаться в обороне, не позволяя мечнику вывести его из равновесия. Он двигался с таким спокойствием и осторожностью, что Люций начал сомневаться в том, что его враг один из Пожирателей Миров.

Мысль об этом продлилась меньше секунды.

Раздался рёв, вырывающийся из глубин бочкообразной груди воина, и Красный Центурион прыгнул на Люция. Удар плети по рукояти цепного топора лишил оружие инерции, и Люций уклонился от визжащих зубьев, одновременно потянув лезвие топора вниз кончиком клинка. Жестокий ответный удар, и топор обрушился на лезвие меча, Люций упивался дрожью, вцепившейся в плечо, прежде чем увернуться.

Красный Центурион не давал Люцию отойти ни на шаг. Он двигался только вперед, тесня мечника рубящими ударами и размашистыми порезами. Люций уворачивался от череды ударов, поднимая меч только тогда, когда другого выбора не было. Сломанные, притупленные зубья цепного топора стучали по обугленной поверхности его доспеха после каждой стычки.

Люций засиял. Красный Центурион оказался настоящим противником. Прошло столько времени с тех пор, как нечто столь же вызывающее стояло на пути Вечного, вдохновляя использовать те навыки, в которых он отказывал отбросам, частенько противостоявшим Когорте Назики. Он действительно сожалел о том, что не убил этого воина тогда, на Скалатраксе, чтобы погреться в лучах обожания своего легиона. Но этого не произошло, и пути назад после того, что свершилось на тех ледяных полях, не было.

Яростный удар, нацеленный прямо в горло Люция, заставил отступить на шаг назад. Он взмахнул плетью и намотал её на топор, после чего потянул оружие вниз. Красный Центурион подался вперед для удара, тем самым заставив Люция изогнуться и увернуться от атаки.

Меч ударил по темно-красному бронзовому гребню шлема Центуриона, сделанного во имя бога войны и крови, и срезал его в фонтане искр. Обратным взмахом Люций разрезал пучки волокон на шее Пожирателя Миров. Из–под шлема вырвался рёв, и воин вскинул свой топор, направив вращающиеся зубья к животу Люция.

Люций блокировал удар своим мечом, и искры осыпали обоих бойцов, когда цепные зубья разорвали лезвие клинка. Удар головой на миг оглушил Люция, и он едва успел уклониться от атаки сверху, нацеленной прямо в макушку.

Люций нанес удар в ответ в область шеи, но Пожиратель Миров блокировал его наручем, отведя лезвие в сторону, и оттолкнул Вечного назад.

Поднялась пыльная буря, окружая их густыми клубами жгучего песка. В эфирном шквале двое воинов превратились в размытые очертания, их тела то и дело просвечивались в эпицентре бури, сталкиваясь, словно две волны багрового и лилового цветов. Люций жадно вдыхал песок, хлещущий по шрамам обнаженной плоти лица. Пожиратель Миров занес цепной топор и размахивал им сквозь бурю каждый раз, как только замечал слабый след мечника.

От видимого спокойствия Красного Центуриона не осталось и следа. Он потерялся в песне Гвоздей Мясника. Имплантаты врезались в его мозг, используя боль как механизм для запуска ярости берсеркера. Даже сквозь бушующий ветер Люций смог разглядеть тики и дрожь, безудержно пробегающие по противнику. Он услышал, как скрипнула рукоять топора предводителя Пожирателей Миров, когда тот сдавил её достаточно сильно, чтобы оставить вмятины в железе. Точно так же, как буря затмила зрение Красного Центуриона, ярость затуманила его разум, подавив все остальные эмоции приливом жажды крови.

Именно в этот момент Люций и напал.

Вечный рванулся вперед, размахивая мечом быстрее, чем мог заметить глаз. Он рубил, колол и растворялся в буре вокруг Центуриона подобно фиолетовому пятну. Меч сверкал яркими вспышками, словно бриллианты на солнце, глубоко проникая в броню Пожирателя Миров. Искры коротко освещали поединок, осыпаясь из раскалывающихся керамитовых доспехов.

Удар по опорной ноге оттолкнул Пожирателя Миров. Другой удар сзади под то же колено заставил его рухнуть. Красный Центурион вслепую взмахнул топором, словно факелом, рассекающим тьму, описав вокруг себя дугу. Люций пронесся мимо, и топор с грохотом упал на землю вместе с рукой.

Пыль внутри бури вспыхнула, как расплавленное золото, в том месте, где пролилась кровь Центуриона. Песчинки кружились в воздухе подобно вытянутым роям светлячков, прежде чем осесть на корпус корабля, где они постепенно почернели и превратились в пепел. Пожиратель Миров вытащил короткий гладий из ножен, пристегнутых к голени, и уже было собрался приподняться, но острие меча появилось у него прямо под челюстью.

— Забавно развлеклись, — промурлыкал Люций, прижимая меч к поддоспешнику, неспособному защитить горло Красного Центуриона. Разноцветные полосы вились вокруг серебряного лезвия клинка посреди воющей бури, но не касались его перламутровой поверхности. — Благодарю тебя, кузен. Я буду упиваться выражением лиц орды твоих дворняг, когда брошу эту голову к их ногам.

Время пришло. Момент, который случался много раз прежде. Люций стоял над поверженным врагом с буйной триумфальной улыбкой, искажающей изрезанное лицо. Простой взмах запястьем, небольшое усилие — и голова предводителя группировки XII легиона скатится с плеч. Люций легко поймал бы голову в руку и поднял её высоко над битвой внизу, чтобы его последователи смогли восхититься, а враги впали в отчаяние. Он будет испытывать равное наслаждение как от одного, так и от другого.

Люций провёл языком по зубам, упиваясь моментом, и вывернул запястье. Лезвие не сдвинулось. Оно так и осталось на горле Пожирателя Миров, не разрезав его. Не было ни священного последнего вздоха, когда показываются дыхательные пути и артерии, не было и трансцендентных звуков раздираемой плоти в момент отделения головы от шеи.

Улыбка Люция превратилась в презрительную усмешку. Брови нахмурились, губы исказил гнев в тот момент, когда он попытался взять под контроль свою руку с мечом. Но конечность сопротивлялась, отказываясь двигаться.

Дрожь и онемение расцвели на кончиках пальцев, спиралью поднимаясь вверх по руке, когда та восстала против него. Мечник зарычал, отпустив плеть так, чтобы она свободно повисла, и зажал запястье другой рукой. Мышцы руки с мечом сжались так крепко, что сухожилия натянулись и стиснули кости в сокрушающем захвате.

Вонь, похожая на запах сгоревших волос, прокатилась по нёбу Люция и заполнила ноздри. Его обзор сузился, он видел, как всё впереди растягивается в длинный коридор, медленно заполняющийся маслянистой водой. Звук затих и сменился пронзительным звоном, от которого барабанные перепонки затрепетали — это был нарастающий крик толпы плененных в его разуме убийц. От головокружения он потерял равновесие.

И тут Люция словно ударило ледяным молотом — мир вокруг снова стал четким. Вздох вырвался из грудной клетки, когда гладий Красного Центуриона ударил его в бок. Широкое бронзовое лезвие вошло в тело по самую рукоять, пронзив броню и черный панцирь, пройдя под сросшейся грудной клеткой Люция, чтобы разорвать внутренние органы. Пожиратель Миров выдернул оружие, и жирный, черный ихор хлынул на фиолетовый доспех неровными пузырящимися струями.

Люций отшатнулся, рука всё еще не слушалась. Наружная поверхность «Бойцовой псины» задребезжала под его ногами. Перекошенные лица, выныривающие из–под доспехов, вопили в ужасном диссонансе, наполняя уши и разум синкопами[1] криков.

Яростная буря закружилась вокруг Люция и разнеслась по демоническому миру взрывной волной. Тектонические толчки сбили с ног тех, кто еще сражался. Рвы по всей земле раскалывались, словно зияющие клыкастые рты, заглатывая воинов в бездонные пропасти.

С задыхающимся шипением Люцию удалось наконец–то восстановить контроль над своей рукой. Он опустил меч и услышал звук рвущегося металла, доносящийся снизу. Обшивка корпуса треснула, издав металлический гул, когда неестественные природные силы разорвали её. Разбитый корабль раскололся на части, и перед Люцием разверзлась зияющая бездна.

— Нет! — закричал Люций, глядя на то, как израненный Красный Центурион поднимается на ноги по ту сторону расползающейся трещины. Голова Пожирателя Миров и его смерть принадлежали Вечному. Он одержал победу. Его кровь вскипела при мысли, что кто–то другой сможет прирезать Красного Центуриона.

Нечто вмешалось и помешало славному триумфу, по праву принадлежащему Люцию. Он испытывал подобные ощущения и раньше в те моменты, когда терял над собой контроль. В прошлом ему приходилось испытывать слабую дрожь в конечностях или ледяное онемение, расходящееся по всему телу, но настолько жесткий, овладевший им ступор он испытал впервые.

Люций прижал ладонью висок, крик в его голове становился всё громче и громче. Корпус под ним вздыбился, едва не сбив с ног. Пластины прочной брони скручивались и разрывались как фольга. Корпус «Бойцовой псины» был разорван на куски демоническим миром, словно труп, который четвертовала стая гончих-падальщиков. Вечный посмотрел на рану в боку — та уже затянулась тонкой коркой засохшей крови. Выплюнув сквозь зубы сгусток свернувшегося ихора и шипящей мокроты, он поднялся и воздел глаза к небу.

Острый как лезвие силуэт опускался с измученных небес на инверсионных следах цвета нефрита и лазурного огня, ныряя в бурлящий водоворот, что опустошал поверхность планеты. «Когтистая королева» вернулась за тем, что осталось от Когорты Назики, и она не собиралась ждать долго.

Люций сплюнул еще раз. Ведомая его мыслями плеть обвилась вокруг предплечья, и он оттолкнулся от надстройки «Бойцовой псины». Вечный раскинул руки и нырнул сквозь клубящуюся пелену пыли на землю. Почва расцвела неоновыми мандалами[2], когда он приземлился и побежал по разрушающейся поверхности туда, где «Когтистая королева» должна была сесть на землю.

С этим миром он покончил.

Диренк проснулся для того, чтобы увидеть гибель мира, даже не помня, как он здесь оказался. Причудливый чужеродный ландшафт простирался перед ним, пока он выбирался из–под деформированной обшивки палубы. Сама земля вспыхивала и искрилась мириадами экзотических цветов под всем, что жило и двигалось. Открытое небо рушилось над головой и демонстрировало сводящую с ума процессию потоков Ока Ужаса, похожую на парад сумасшедших. Земля сотрясалась от сильных толчков, раскачивая то немногое, что осталось на остове «Бойцовой псины», чтобы стряхнуть всё с костей корабля.

Боль пронзила израненную плоть Диренка, и он застонал, попытавшись встать на колени. Он подался вперед, но споткнулся и неуклюже повалился на бок. Мужчина посмотрел на свою левую руку, но увидел лишь обгоревшую головешку вместо запястья, покрытую толстой черной плёнкой из засохшей крови и пепла.

Тошнота расцвела в желудке и подкатила вверх, а маслянистый холодок шока пополз по покрытой синяками грязной коже. Он не помнил последних нескольких часов. Он не помнил ни аварии, ни то, как оказался здесь. Его воспоминания прервались на том моменте, когда раб упал в мягкие объятья розового тумана на нижних палубах «Бойцовой псины».

Воспоминание о тумане пронзило мозг острой тоской, которой прежде он никогда не испытывал. Раб не мог точно вспомнить, на что был похож туман; пробуя сделать это, он чувствовал то же, как если бы пытался схватить дым. Диренк знал, что туман был трансцендентным и чистым, и что в жизни не было ничего важнее, чем вернуться к нему. Оглядевшись вокруг, он понял, что ничего такого прекрасного и совершенного в этом деформированном и горящем месте нет.

Это случилось, когда Диренк заметил тела. Его чувства, казалось, внезапно вернулись к нему. Запах угля, железа и топленого жира резал ему ноздри. От дыма покраснели глаза. По грязным щекам потекли слезы. Он слышал треск пламени, стон и лязг железа, видел трупы товарищей-рабов настолько четко, насколько мог. Раб чувствовал, как его тело дрожит слабым эхом земли, содрогающейся под ним в ярких красках. Планета разрушалась.

Звук землетрясения был настолько громким, что Диренк не услышал, как приближается полубог. Он повернул голову и увидел стоящего над ним гиганта в боевой броне из сверкающего жемчуга с перепончатыми тёмно-фиолетовыми прожилками. Одна из рук гиганта представляла собой огромную перчатку из сверл и режущих инструментов. Другая же держала квадратный серебряный болтер размерами побольше головы Диренка.

— Жизнь, — голос гиганта мягко стелился подобно лавине, просачивающейся сквозь осиный рой — низкий и размеренный, не скрывающий неоспоримую угрозу, что источал полубог одним своим присутствием. Медленно он поднял болтер и направил на Диренка, — или смерть?

Кровь застыла в жилах раба. Несмотря на адскую жару места крушения, он не переставал стучать зубами. Он уставился в дуло пистолета, являющееся целым его миром на данный момент, широко распахнутым черным глазом. Все остальное — ландшафт, звуки, запахи — отошло на задний план перед ликом смерти, обещанной холодным железным кругом.

— Ж-жизнь, — с трудом выдавил Диренк стиснутой от ужаса челюстью. Он произнёс это слово так, словно это был самый тяжелый груз, который он когда–либо поднимал.

Полубог оставался нечеловечески застывшим — ответ Диренка не тронул его. Болтер всё еще был нацелен на голову поверженного раба. Именно в этот момент Диренк заметил сбившуюся в толпу кучу напуганных людей позади бронированной туши легионера. Страх заставлял их молчать, уступая своему новому хозяину.

С мягким мурчанием сервомоторов брони полубог поднял оружие. Теперь дуло находилось между глаз Диренка, когда раб неуверенно поднялся на ноги.

— Жизнь.