Адвокатское бюро «Ингуна» расположено в престижном районе в самом центре Риги. Адвокат Силиньш работает вместе с коллегой — каждая принимает в своей комнате. Небольшая прихожая служит одновременно и комнатой ожидания. Ингуна и ее коллега наверняка приложили немало усилий, прежде чем нашли столь подходящее для бюро помещение. В прихожей чисто, словно только что закончили ремонт. Все здесь свидетельствует о большом вкусе и выдумке хозяек — и полумягкие белые стулья, и небольшой круглый столик с журналами и газетами, и графин с розовой фруктовой водой…

Розниекс постучал в дверь и тут же услышал приветливый голос Ингуны:

— Прошу вас, господин Розниекс, проходите, проходите! — Как будто она увидела Розниекса сквозь белые, обитые каким-то красивым материалом толстые двери, как сквозь стекло. Он вошел в светлую с белым, украшенным резьбой дамским письменным столом, с полумягкими стульями комнату, на столе — белый телефон. В углу белая книжная полка, рядом — небольшой столик с компьютером. На стене — картина с видом заката.

Ничего кричащего, яркого — вся обстановка спокойная, какая нужна взволнованному посетителю, который нуждается в помощи адвоката. Сама Ингуна тоже в светлом костюме и, кажется, излучает свет и женственность.

Розниекс сел на предложенный стул и, чтобы побороть смущение, начал с профессиональной темы.

— Вы, такая элегантная и утонченная женщина, как вы можете защищать грубых, жестоких, а порой и деградировавших преступников? Людей без моральных устоев и не отягощающих себя совестью? Ездите к ним в тюрьму, пытаетесь найти с ними общий язык, разговариваете с ними конфиденциально и в конце концов становитесь с ними как бы на одну доску, когда разрабатываете общую позицию. Ведь наверняка все ваше существо резко протестует против них самих, против их проступков, направленных против других людей и против общества.

Ингуна не рассердилась, хотя Розниекс неосознанно к тому стремился. Она только улыбалась своей ослепительной улыбкой, и все ее существо лучилось искренней доброжелательностью — так родители относятся к любимым детям, которым нужно что-то терпеливо разъяснить.

— Почему вы так односторонне судите? — Ингуна как бы принимает вызов. — Разве Марис Спрогис — отвратительный преступник-негодяй?

— Случай с Марисом — уникальный. Ведь он жертва. Жертва тех самых преступников.

— К вашему сведению — случай с Марисом вовсе не уникальный. Чего только мы в жизни не видим, с какими случаями не встречаемся, ведь каждый обвиняемый — независимо от того, справедливо или несправедливо он в чем-то обвиняется, — нуждается в юридической помощи так же, как больной — в медицинской.

— Преступность — не болезнь.

— Почему вы так считаете? Преступность — в самом деле болезнь, к тому же очень тяжелая. Да, это не болезнь индивида, а болезнь общества. Она иногда приобретает размеры эпидемии, распространяясь как вирусное заболевание. Его причины кроются, как правило, не в организме какого-то одного человека, а в социальных условиях общества. Отдельный преступник — обычно игрушка, которой управляют социальные условия. Почему сейчас в Германии количество преступлений минимальное, а у нас растет в геометрической прогрессии, да еще с необычайной скоростью, и преступники становятся все наглее, я бы даже сказала, безумнее… Посмотрите, что происходит сегодня! Преступниками становятся малые дети, ведь у нас много малолеток-воров и проституток-малолеток — уже с десяти-двенадцати лет. А когда они достигают четырнадцати лет, то садятся на скамью подсудимых. В шестнадцать-семнадцать лет многие из них имеют уже по три-четыре судимости. Кто, по-вашему, больше необходим — строгий прокурор или чуткий адвокат? Надо не верхушки сорняков косить, а вырывать их с корнем.

— Вы в этом безусловно правы. Но как этого сегодня добиться? Сейчас пока остается только косить. А то скоро вообще на улице нельзя будет показаться.

— Косить тоже надо с расчетом, с индивидуальным подходом — кого и каким образом наказывать, выяснять, что полезнее для самого преступника и для общества. В общем, все непросто и неоднозначно.

— Вы, Ингуна, мне прочли целую лекцию. Вы, наверно, считаете, что сам я в этих вещах не разбираюсь?

— Почему не разбираетесь? Разбираетесь и, может, лучше, чем я. У вас и опыта больше. Но следователи и прокуроры часто о своем опыте забывают и потому вольно или невольно теряют объективность, откровенно встают на позиции обвинения.

— Я встаю на позицию защиты людей. Тех людей, которые ежедневно страдают из-за преступников как материально, так и морально и даже физически, ведь многие сегодня погибают. Поэтому считаю, что пусть лучше хорошие преступники сидят в плохих тюрьмах, чем подвергают опасности имущество, накопленное другими людьми долгим трудом, да и самих людей.

Розниекс спорил неубедительно и неохотно. Он думал об Ингуне, которая сидела напротив и смотрела на него своими такими живыми и почти любящими глазами. А может, ему все это только кажется? Но он чувствует биотоки, идущие от нее, а они, безусловно, свидетельствует не только об интеллектуальном контакте, но и о чувственном.

Язык у Розниекса стал сухим, ему сделалось жарко, вспотели ладони. Ему захотелось сказать Ингуне что-нибудь нежное, поцеловать ее хотя бы в бархатную загорелую щечку. Он поднялся со стула, чтобы приблизиться к ней. Ингуна молча смотрела на него. Но Розниексу не хватает смелости: он боится, что Ингуна сразу даст ему отставку, и тогда он не сможет уже больше наслаждаться тем радостным чувством, которое вызывает у него ее присутствие. Розниекс, такой энергичный и деятельный, даже в чем-то суровый на работе, в обычной жизни был очень застенчивым, даже медлительным и нерешительным. Он частенько ругал себя за это. Валдис отвел взгляд от Ингуны, подошел к столику, налил в стакан фруктовой воды и медленно выпил. Но, словно опомнившись, буркнул:

— С вашего позволения… — а внутренне обругал себя: «Молокосос!». Ингуна, видно, почувствовала его психологическое состояние и решила продолжить разговор.

— Вы верите в теорию Чезаре Ломброзо, что склонность к преступлениям врожденна и зависит от строения черепа?

— Это чересчур упрощенная теория, — Розниекс ухватился за слова Ингуны, как утопающий хватается за спасательный круг, — Ломброзо под этим, по-видимому, подразумевал строение мозга в черепной коробке, которое и определяет форму черепа. А строение мозга, вернее, его содержание часто определяет наследственность. Оно может быть унаследовано от родителей, от прародителей и даже от более отдаленных предков. От содержания мозга и зависит ум человека, его интеллект, способности, образ мышления, наклонности. Частенько зависит и многое в жизни человека, но отнюдь не все. Немалую роль играют воспитание и среда, в которой человек живет, а кроме них, и внешние факторы и обстоятельства, с которыми он встречается на жизненном пути.

— Как вы считаете, случайность может сыграть решающую роль в поведении человека на каком-то определенном этапе жизни?

— Определяющую — нет, — возразил Розниекс. — Человек может справиться со случайностями, если у него достаточно сильный характер, но они могут иметь большое значение для него, многое изменить в его жизни.

— Вы противоречите сами себе! — Взгляд Ингуны стал насмешливым. — Если случайность может многое изменить в жизни человека, то получается, что он не может справиться со случайностями. Мы все равно пришли к общему знаменателю: в нашей жизни от человека очень часто совершенно не зависит многое, а наш преступник — тоже человек! — Ингуна произнесла последние слова даже как-то возвышенно. — Поэтому мы, юристы, обязаны принимать во внимание, на сколько процентов, простым языком говоря, виновен сам преступник и на сколько процентов — случайное совпадение, наследственность, воспитание, окружающая обстановка, общество, социальные условия, интеллект, психическое состояние, общее развитие и сама судьба, если мы в такую верим. Ведь вы прекрасно знаете, сколько умственно отсталых и дебильных детей становятся преступниками, причем чаще всего потому, что они ни на что другое не способны. — Ингуна немного подалась вперед, подперла подбородок ладонями и с нескрываемым любопытством смотрела на Розниекса.

— Вы опять рассуждаете односторонне. Разве мало встречаем мы умных, одаренных, ловких, изворотливых и интеллектуальных преступников? Именно они — наиболее опасны. У них и преступления других масштабов и оборотов, отнюдь не примитивные, а хорошо разработаны и спланированы, а потому и труднее раскрываемы. Взять хотя бы наше дело об убийстве в лесу возле Дзирнэзерса. Его сработали не простачки и дилетанты, напротив, мы имеем дело с изощренным противником. Вот почему все это становится похоже на войну умов. Причем не могу сказать, что мы всегда бываем победителями. Отнюдь нет. Или возьмите историю с Марисом. Они хорошо продумали все мероприятие, а результаты — очевидны. Нам со Стабиньшем был предъявлен основательный шах, ведь нас отстранили от дела. Они, правда, рассчитывали на шах и мат, но мат они получат сами. — Розниекс откинулся на стуле, почувствовав, что успокоился.

Ингуна слушала его внимательно и с интересом.

— И как вы думаете сделать такой ход? — спросила она слегка кокетливо.

Но Розниекс вдруг интуитивно почувствовал какую-то перемену в Ингуне. Что-то неосознанное заставило его насторожиться. «Может, ошибаюсь?» — подумал он и поднял глаза на Ингуну. «Может, потому, что Ингуна — адвокат, так сказать, процессуальный противник?»

Ингуна, словно понимая сомнения Розниекса и желая их развеять, продолжала:

— Да, коллега. Из всего этого сам собой напрашивается вывод, что человек — всего лишь человек, с его жизнью, его внутренним миром, который у кого-то богаче, у кого-то беднее, человек с его характером, прошлым, настоящим, будущим. Я бы сказала — со своей судьбой. Неверно мы раньше говорили: человек — сам хозяин своей судьбы, кузнец своего счастья. Людей нельзя однозначно делить на плохих, злых, хороших и очень хороших. Каждому свойственно что-то хорошее и что-то плохое, иногда человек старается быть хорошим, но жизнь у него складывается так, что он становится злодеем. Как часто люди становятся преступниками как бы против своей воли! А кто-то долго и старательно готовится к совершению преступления, но вдруг все резко меняется, и он не осуществляет задуманное. Чтобы иметь моральное право обвинить человека или оправдать его, нужно очень много знать о нем, о его жизни, проанализировать, как он формировался, как складывался его характер, и главное — самому уяснить, почему человек стал таким, а не другим.

— Ну, знаете, Ингуна, где бедному юристу взять столько времени в нашей сложной и стремительной жизни?

— Недостаток времени — не оправдание. Я не отрицаю политику и практику наказания так такового, ведь человечество пока что не придумало ничего лучше. Весь мир не может обойтись без этой меры. Однако наказание поможет исправлению человека только в том случае, если оно справедливое и гуманное. А если оно несправедливое, необъективное — то либо еще больше озлобит, либо сгубит. И знаете, о чем я еще частенько думаю? Судьи ведь тоже — только люди, причем очень разные. Вот почему наказание зависит всегда от многих обстоятельств. И прежде всего от того — каков судья, которому доверена дальнейшая жизнь человека, его судьба.

— Стало быть, по-вашему, закон — не такой уж главенствующий?

— Конечно! Наказание зависит от характера прокурора и судьи, его интеллекта, психологии и мышления. У нас, к сожалению, не предусмотрено тестирование ни прокуроров, ни судей.

— И еще, — со смехом подхватил Розниекс, — от того, как он выспался ночью, не мешал ли его покою пьяный сосед, не поссорился ли он с женой… А что, если у судьи испортилось настроение из-за каких-то бытовых проблем? У нас ведь они встречаются на каждом шагу. Разве кто-нибудь у нас позаботился о том, нормальные ли условия жизни у наших судей, прокуроров, следователей? Ведь мы всегда были слуги народа, и нам приходилось жить, как и всему народу. Ни для кого не секрет, что наш народ очень долго жил плохо…

— А мои коллеги-женщины? — подхватила Ингуна. — Я не в восторге от судьи-женщины, которая в наших условиях обременена хозяйственными заботами и детьми. Ее обычно захлестывают эмоции, личные симпатии или антипатии, но не хватает хладнокровия. Ее собственные женские переживания частенько одерживают верх, и она торопится высказать свои мысли и точку зрения еще до вынесения приговора. Это недопустимо.

— Но многое в судьбе обвиняемого зависит от адвоката, — Розниекс старается психологически приблизиться к Ингуне. — От того, как он умеет анализировать обстоятельства дела, какие у него способности и какой авторитет в глазах судей, насколько к нему прислушиваются, когда он защищает интересы клиента.

— Насколько к нему прислушиваются… — задумчиво повторила Ингуна. — Есть судьи, которые не только прислушиваются, но и очень считаются с мнением адвоката, но есть и такие, кто в зале суда без всякого стеснения болтают со своими заседателями…

Ингуна умолкла. В тишине слышен был только музыкальный писк часов на руке Розниекса. Последних ее слов он уже не слышал — он видел только ее, Ингуну. Взглядом ласкал ее лицо, глаза, губы, шею. Ингуна почувствовала это, подняла глаза. Теперь они выражают мягкую покорность, желание быть любимой.

Розниекс уже не может отвести от нее взгляда, почти физически чувствует, как его тянет к ней. Как магнитом.

Ингуна, съежившись и подобравшись вдруг от странного чувства растерянности, продолжала сидеть за своим столом.

Розниекс поднялся, подошел к ней и нежно погладил темную шелковистую прядь волос. Ингуна не возразила, не отвела его руку, а застенчиво опустила глаза. Он склонился к ней ближе и коснулся губами ее щеки, затем мягко поцеловал веки и нашел ее губы своими. Ингуна сначала сидела неподвижно и молча, потом сказала:

— Господин Розниекс, я не могу ответить вам взаимностью…

Он оцепенел.

— Не могу вам ответить тем же. Я люблю другого человека. Мы уже было поженились… но все вдруг рассыпалось… по моей вине… Я сама… Сама все испортила…

Розниекс ощутил горячий прилив где-то в области сердца, потом все тело охватила дрожь.

— И он женился на другой! — охрипшим голосом выдавил он и отстранился от нее.

— Да, — печально согласилась Ингуна. — Именно так и было.

Розниекс с трудом — словно облаченный в рыцарские доспехи — выпрямился и потащился обратно к своему стулу. Он чувствовал себя старым лохматым псом, который радостно бросается, чтобы лизнуть любимого человека, но тот, погладив животное, небрежно говорит: «Ступай на место!» — и он, виляя хвостом и виновато озираясь, послушно удаляется.

— Безответная любовь — тоже любовь, — сам не зная зачем, ворчливо сказал он. — Это тоже счастье.

Потом задержав дыхание, он с трудом выдохнул воздух и погрузился в какой-то туман. Ингуна куда-то исчезла, словно растворилась в тумане. Розниексу даже показалось, что он умер, но взирает на все сверху, из далекого и чужого мира.

— Это правда.

Розниекс слышит голос Ингуны издалека, и ему непонятно — то ли голос говорит это о его любви к Ингуне, то ли о любви Ингуны к тому — другому, незнакомому и чужому мужчине. Но даже это казалось теперь безразличным, потому что собственное тело рассыпалось на мельчайшие частицы и рассеялось в огромном пространстве… Потом частицы снова слились, составив одно целое Розниекса — его тело и душу. И он опять почувствовал себя сидящим в кабинете Ингуны, на стуле, приставленном к стене.

— Жаль, — протянул Розниекс, а в голове зашевелились подозрения. Действительно ли все так? Не придумала ли она? Не скрывается ли за ее отказом что-нибудь совсем другое? Но что именно? И все же Ингуна не захлопнула наглухо калитку своего сердца. Оставила приоткрытой. До тех пор, когда она однажды забудет сильную любовь? Логично? Нелогично. Обманутая женщина часто хочет отомстить и потому бросается в объятия другого, не задумываясь, любит или нет. И вообще, на что Ингуна может рассчитывать, если он уже женился? Стать любовницей женатого человека? Принять такую любовь? Да если бы он по-настоящему любил Ингуну, не женился бы. Теперь ей рассчитывать не на что. К тому же она слишком самостоятельна, горда и самолюбива, чтобы опрометью бежать за кем-нибудь. А я? Каково ее отношение ко мне? Ведь у меня есть семья. Но Ингуна, кажется, не считает это препятствием, по крайней мере, о нем не упомянула.

Все эти мысли роились в голове Розниекса.

«Тут что-то не так, что-то не стыкуется. Но что именно? Почему Ингуна меня отвергла? Может, мне следовало быть напористее и добиться своего? Но ведь я не мальчишка…»

Ингуна, словно угадав его мысли, горько усмехнулась и добавила:

— Не грустите, господин Розниекс! — Это «Господин Розниекс» больно ударило его. — У нас все равно ничего не получилось бы. У нас гороскопы разные. Вы, насколько мне известно, — «рак», а я — «козерог». Я вредная и неуступчивая. А «рак» и «козерог» несовместимы… — Розниекс снова как сквозь сон слышал Ингуну. — Уже поздно, давайте расходиться по домам.

Розниекс чувствовал свинцовую усталость — несколько мгновений он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Как-то, еще в молодые годы, когда он работал в Пиекрастес следователем, колхозники угостили его и Стабиньша брагой из сахарной свеклы. Брага была сладкая и приятная на вкус, но потом он чувствовал себя примерно так же, как сейчас.

— Пошли… — наконец отозвался он и поднялся с места. Ингуна закрыла дверь на ключ. На улице уже стемнело, но несмотря на это горел только каждый пятый или шестой фонарь. Экономия. Да и людей на улице немного — боятся выходить из дома, потому что кругом грабежи, убийства, изнасилования — десятки преступлений каждый день. Город выглядит угрюмо, как после объявления военного положения.

«Мне от вас ничего не надо, Ингуна, — хотел сказать Розниекс, но молча шел по улице. — Вы мне нравитесь такая, какая вы есть. Я рад, что у меня есть возможность хоть изредка вас видеть, слышать ваш голос, наслаждаться вашей улыбкой. Мне вполне достаточно этого». Но он молчал.

Идти рядом с дамой и не предложить ей руку — неловко. Немного подумав, Розниекс молча взял Ингуну под руку. Она не оттолкнула руку, а, поменявшись с ним местами, сама ухватилась за его локоть. Что бы это значило? Дружбу, утешение или что-то другое? Оба по-прежнему молчали. Розниекс мучительно раздумывал, о чем бы заговорить.

— Я сегодня без машины. Что-то с аккумулятором… — сказала Ингуна.

— Я вас провожу, — обрадовался Розниекс.

— Только до остановки. Я никого не боюсь. — Сказано было категорично.

На троллейбусной остановке весело гоготала стайка молодежи. Какой-то нализавшийся старик неуверенно подпирал столб.

Розниекс долго и пристально смотрит в лицо Ингуны, а сердце его словно сдавлено чьими-то крепкими пальцами. Ингуна отвела взгляд — смотрит вдаль.

«О чем она сейчас думает? Обо мне или о своей незадачливой любви? А может, просто о своих завтрашних делах?» И все же он решил, что контакт между ними не потерян, тонкая ниточка, связывающая их, не порвалась.

Подъехал троллейбус. Ингуна заходит в него, легко махнув рукой Розниексу. Вид у нее грустный, на лице обреченность.

Розниекс долго смотрит вслед троллейбусу. К сердечной боли добавилась и желудочная. Видно, язва разыгралась. Он повернулся и медленно пошел прочь.