В приемном помещении тюрьмы полно народу. Начинается очередь у окошка, потом в два кольца вьется вокруг специальных столов, таких, как на главном рижском почтамте, на которых можно писать заявления, готовить к отправке корреспонденцию и посылки. Хвост очереди вылезает в наружную дверь, за порог и тянется во двор. А там острый порывистый ветер сечет розгами дождя стоящих в очереди людей.

Под самым потолком приемной висят сизые клубы сигаретного дыма, а под ними подобно ракетам взрываются в воздухе визгливые сварливые крики теток и сочная русская матерщина. Можно подумать, что здесь стоит такая же очередь, какие недавно еще выстраивались за дефицитными товарами. Однако же нет, очередь в тюрьму — совсем другое дело. Никто ничего не продает и не покупает: люди пришли сдать передачу своим родственникам, до суда сидящим в следственном изоляторе. Чего только люди не принесли: копченое мясо, колбасу, лук, фрукты, сигареты… Все это они складывают в металлические корзинки — какие когда-то были в магазинах самообслуживания — и подают в окошко контролерам.

С трудом протиснувшись сквозь людскую толчею, полковник Улдис Стабиньш попадает в меньшее помещение с другим окошком. Сев за столик, он медленно пишет запрос на получение справки — в каком корпусе и в какой камере находится заключенный Марис Спрогис. Потом вместе со служебным удостоверением подает запрос в окошко женщине в форме и садится ждать.

«Что они там толпятся, спорят, — размышляет Стабиньш. — Разве не знают, что ничего из этих даров не достанется тем, кому они предназначены. В тюрьме свои неписаные законы. В камере отнимут все подчистую, разделят по рангам и заслугам заключенных, по столам — первый, второй, третий стол. „Первоклашке“ не дадут и понюхать его передачу. В тюрьме, как и на воле, побеждает более сильный, более ловкий, более хитрый. У слабого даже одежду отнимут. Отнимут и продадут. Бизнес в тюрьме цветет пышным цветом. Там продают и покупают все. В тюрьме ни в чем нет дефицита. Есть спиртное, есть закуска, есть наркотики. Все доставляют через ограду, сквозь стены. Доставляет и сама охрана. Только плати. И что уж там за стены, если заключенные свободно ходят из камеры в камеру через пробитые в стене дыры. Подельники обсуждают, как держаться на предстоящем судебном процессе. Один другого учит, что говорить и чего не говорить на суде и следователю. Если не послушает — пригрозит, и угрозу чаще всего исполняют».

Из размышлений его вырывает легкий стук. Девушка подает ему заполненный листок и удостоверение. Поблагодарив, Улдис Стабиньш идет. Если бы следователь по особо важным делам Ян Граудыньш знал, что Стабиньш приходил поговорить с Марисом Спрогисом, он бы опешил и написал рапорт генеральному прокурору. Но он ничего не узнает. Оперативные работники криминальной полиции, зачастую в нарушение всех процессуальных законов, шастают по тюрьмам, колониям, беседуют с заключенными, собирают сведения и сколько угодно влияют на ход расследования. Они отвечают за раскрытие преступлений, а иногда и за сокрытие, стремясь выявить что-то, может быть важное, а может, и нет.

Стабиньш выходит из душного помещения на воздух. Остановился, стоит во дворе у большой лужи, под порывами шквального ветра. Он глубоко дышит. Опять ноет сердце.

«Черт бы его побрал! — машет рукой он. — Ничего, живы будем!» Все никак он не может выбрать время, чтобы подлечиться.

У массивной решетчатой двери тюрьмы он звонит. Долго никто не идет. Потом вдруг с громким металлическим лязгом отскакивает дверь. Предъявив удостоверение, он идет дальше. Еще две решетчатые двери открываются перед ним и закрываются за спиной.

И вот он во дворе тюрьмы. Казалось бы, он прошел сквозь ворота ада. Но у него нет такого чувства. Давно уж привык. Если сосчитать, сколько времени ему приходилось проводить в тюрьме, набрался бы солидный «срок». Ветер набирает силу, небо в свинцовых тучах. Напротив, прижимаясь друг к другу, блеклые и угрожающие, стоят одинаковой высоты и ширины тюремные корпуса, глядя на пришельца своими решетчатыми окошками, втиснутыми в толстые каменные стены. Поднявшись по лестнице стоящего напротив здания, Улдис попадает в приемную комнату. Звонит. Над решетчатой дверью зажигается надпись: «Подождите!» Немного погодя дверь отворяется. По обе стороны длинного коридора расположены следственные кабинеты. Прибитые столики, привинченные табуретки — чтобы заключенный не мог схватить и ударить следователя по голове, уничтожить дело или по крайней мере съесть из него какой-нибудь лист. Молодая симпатичного вида блондинка в зеленой форме с погонами приводит Мариса Спрогиса. С мрачным тюремным стражем у нее мало общего, и форменная одежда ей идет. Да, парадокс, здесь работает много женщин. При грубых преступниках милые созданья. Женское ли это дело? Может, они вносят лучик света в эту мрачную тюремную жизнь? Улдис настроен сегодня на философский лад.

Вид у Мариса очень жалкий, бледное, расцарапанное лицо, опухшие губы, синяк под глазом. Засаленный ватник и старые грязные кеды без шнурков. Их отнимают, чтобы заключенный не вздумал повеситься. Марис стоит перед Улдисом Стабиньшем, потупив глаза, и молчит.

— Садись, — приглашает его Стабиньш. — Здорово они тебя разукрасили. Курить будешь? — Он вынимает несколько пачек «Элиты» и спички.

— Спасибо, я теперь снова не курю, — Марис равнодушно садится на табурет.

— Бери, бери, в камере пригодятся.

— Я теперь не в общей камере. Меня перевели.

— Слава Богу! — Стабиньш доволен. — Хотя бы так. Кто велел перевести? Граудыньш, да?

— Он самый, — с горечью, равнодушно отвечает Марис. — Какое это имеет значение, когда всей моей жизни конец.

Стабиньш пристально на него смотрит, словно хочет сказать: «Птенец ты еще, к тому же неоперившийся, голый птенец», а сам молча вынимает из портфеля сверток с бутербродами, колбасу, сыр, помидоры, потом бутылку лимонада и даже два банана.

— Вот закуси, дружок! Может, жизнь тебе представится в других, чуть более веселых тонах. Жизни конец! — насмешливо повторяет он. — Жизни конец! Розниекс велел передать тебе привет и сказать, что концы в твоем деле мы найдем. И тогда увидим, кому будет конец.

На лице Мариса появляется вымученная кривая улыбка.

— Как же вы найдете концы, если все доказательства говорят против меня? Я решительно ничего не могу опровергнуть. Меня приговорят и дадут много. Заключенные в камере мне уже присудили двенадцать лет по 121-й статье, часть третья. В лагере меня кончат. А если и нет, все равно плакала моя специальность, плакал мой диплом, плакала работа. Кто-то очень старался меня посадить, только не знаю, за что, кому я на ногу наступил. Кому перебежал дорогу?

— Старались они очень и перестарались, — не теряет оптимизма Стабиньш. — И это нам только на пользу. А на ногу им мы крепко наступили — все трое. Это контригра. Пока что нам объявлен серьезных шах. Тебя посадили, нас обоих с Розниексом от дальнейшего расследования дела отстранили. Дело лежит без движения в чьем-то сейфе. Им дали возможность перегруппировать силы и продолжать без помех делать свои черные дела.

— Значит, я вас обоих подвел…

— Подвел, друг, подвел! Но больше всего ты сам себя подвел!

— Вы мне не верите, что я ту девчонку не насиловал? Она же сама под меня полезла.

— Верим, почему не верить. Но тебя-то кто толкал верить всякой девахе, какая встретится на пути, и вести к себе домой? Ты разве не усек, что она старалась тебе нравиться, и не без злого умысла? Что говорить, зеленый ты еще, Марис. Но зачем ты этому болвану Граудыньшу сказал, что никакой девицы в ту ночь у тебя не было? Ведь это был мяч в свои ворота!

— Испугался. Понял, что влип, и схватился за соломинку.

— В том-то и дело, что за соломинку! И пить в тот вечер ты не пил?

— Пил. Мы выпили бутылку шампанского!

— Откуда же она взялась? Не с бутылкой же за пазухой она пришла чистить джинсы?

— У меня была в холодильнике!

— И бутылку полицейские нашли, когда тебя взяли.

— Она была на столе. И бокалы тоже.

— И отпечатки пальцев той девицы тоже нашли, — говорит Стабиньш. — Н-да, что тут сказать, — задумчиво произносит он. — С одной стороны, от выпивки до изнасилования всего один шаг, с другой — какого черта девица ночью пьет с парнем шампанское в его доме? Надеюсь, ты эту девчонку не бил, ну, со злости, что она тебе не дает?

— Ну что вы! Что я — бабы в жизни не видел, чтобы насиловать! — тихо возражает Марис и как от холода съеживается.

— Видел ты бабу или не видел — это еще ни о чем не говорит. Ты ее бил?

— Нет. Клянусь, что не бил. Дурак я, что ли? Бить женщину? В жизни никогда не бил.

— Значит, кто-то другой это сделал специально. Она притащилась в управление вся в синяках, с твоей спермой. Зачем залил-то?

— Она сказала — можно, у нее спираль.

— Опять поверил. Жеребенок ты, молодой, неседланный жеребенок. Ты им дал еще одно лишнее доказательство. Спираль у нее, возможно, и была. Но вряд ли кто стал это проверять. Вообще-то стоило бы заглянуть в заключение эксперта. — Стабиньш мысленно перебирал обстоятельства. — Так. — Он что-то занес в свой блокнот. — У тебя своя отдельная комната?

— У хозяев.

— Может быть, в то время кто-то из них заходил к тебе в комнату?

— Нет. Но вечером Байба ходила в ванную мыться и в туалет. Хозяева могли ее видеть.

— И если бы ты ее обижал, она могла бы пожаловаться. А если бы ты ее бил, она бы кричала. Хозяева бы услышали?

— Да. Дверь у меня стеклянная. Они старики, на ночь дверь в свою комнату плотно не закрывают, так как часто ходят по коридору в туалет. Иногда даже спрашивают, не мешает ли мне это. Они страдают бессонницей.

— Так, это уже кое-что, — доволен Стабиньш, — А утром эта Байба тоже ходила в туалет и мыться?

— Ходила, определенно.

— И хозяева уже встали? — сыплет вопросами Стабиньш.

— Не знаю — мы ушли из квартиры рано.

— Было бы неплохо, если бы кто-то ее видел еще не разукрашенной, когда вы уходили. Вспомни, может быть, кто-нибудь все же видел?

— Мы встретили дворника. Она шла нам навстречу и со мной поздоровалась. Она еще оглядела Байбу очень подозрительно и с осуждением глянула на меня.

— Ну, это уже немножко лучше, — радуется Стабиньш. — И куда вы с Байбой шли?

— На автобусную остановку.

— Мимо полицейского участка?

— Да, действительно!

— И она не побежала жаловаться, а пришла с какой-то там теткой прямо в управление! Да, жутко интересно! И ты проводил ее до самой остановки?

— И посадил в автобус, — грустно улыбнулся Марис.

— А она не стеснялась, что у нее синяки, ушибы?

— Не было у нее ничего, — понемногу оттаивает Марис. Перед ним мелькнул слабенький лучик надежды.

— Пассажиров в автобусе было много?

— Порядочно.

— Во сколько ушел автобус?

— В семь часов десять минут.

— Как вы были одеты?

— Байба в светлых джинсах, розовой блузке, а поверх нее пестрая куртка. Я в коричневой кожаной куртке и в коричневых брюках.

— Трудная это задача — отыскать людей, которые вас обоих в то утро видели. Как иголку в стоге сена. Но ничего. — Стабиньш задумался, как шахматист, который обдумывает следующий ход. — Ну ничего, поможет телевидение. У меня там работают друзья. Поищем свидетелей, которые в то утро вас обоих видели. — Стабиньш опять думает, потом спрашивает: — Слушай, Марис! Байба не говорила, где живут ее родители?

— Сказала, что в Цесисском районе.

— Мы это проверим. Насчет тетки ничего не говорила?

— Нет, ни слова.

— Весьма интересно. В городское управление полиции ее привела женщина, которая назвалась ее теткой. Потом она быстро испарилась. А когда Байбу спросили, куда девалась тетка, та ответила: она со слезами шла по улице и та женщина якобы ее пожалела и отвела в полицейское управление. Как ее найти, Байба не знает. И… концы в воду. Вот, Марис, как тебя женщины обставили! И ты еще веришь в святую любовь!

— Ни одной больше верить не буду!

— Ну, так уж и ни одной? Женщинам надо верить. Они — украшение нашей жизни, — добродушно смеется Стабиньш. — Но ты, Марис, олух. Здорово они тебе провели! Ни в каком ремесленном эта Байба не учится и ни в одной школе в тот день полы не красили. Это я уже успел проверить.

— Так надо весь этот материал представить Граудыньшу! — с подъемом воскликнул Марис.

— Ага! Чтобы он свалил его в ящик стола или выкинул? Можешь ты быть уверен, что Граудыньш с ними не заодно? Я — нет. Пока никаких наших козырей отдавать нельзя. Будем действовать сами на свой страх и риск. И еще. Послушай, Марис! Как она тебе говорила, кто подарил ей брюки? Отец, а?

— Да, отец. К именинам или в день рождения!

— А зовут ее Байба. Не совпадает! У Байбы именины совсем в другое время. А в протоколе допроса указано, что она родилась 14 февраля. Вот так, наши друзья-враги второпях допустили ошибочки.

Марис заметно веселеет.

— Так, значит, мы можем разбить мое обвинение в пух и прах.

— Ишь ты какой прыткий да шустрый! Так сразу и разбить! Граудыньш отнюдь не заинтересован в том, чтобы дело прекратить и во что бы то ни стало отправить его в суд. Наши аргументы можно пустить в ход только на суде. Но и суд нам не годится. В суде Байба может свои показания изменить. Ей в этом поможет прокурор. Искать правду всегда было трудно, во все времена и эпохи. Сейчас тоже нелегко. Ни один суд не жаждет кого-либо оправдать. Женским слезам обычно верят, особенно если судья женщина. Тут своя логика. И еще. Пресса и телевидение уже подогрели общественное мнение. Все орут дурным голосом — поймите же, следователь и бывший комсомолец изнасиловал несчастную латышскую девочку, воплощенную невинность, участницу праздника песни!

— Она что — участвовала в празднике песни?

— Кто знает. Главное, что одна желтая газетенка успела так напечатать. А другие издания подхватили. Теперь ведь из всего делают политику. К тому же, ты сам знаешь, срок расследования дела можно продлить до полгода, а то и дольше. Дело считается сложным и особо важным. До суда, считай, тоже пройдет еще полгода. Суды перегружены, в том числе и верховный. За это время ты здесь осунешься, ослабнешь. А в нашем деле об убийствах концов уж будет не найти, и преступники всласть над нами посмеются.

Наше дело сейчас, перед самым ответственным этапом, застопорили на полном ходу. Розниекс от работы отстранен. Я, можно сказать, тоже. Теперь они будут собирать силы, и надо ждать нового удара. У нас нет времени. Надо действовать. Видишь, все очень обоснованно. Ловко сработано — ничего не скажешь. Толстого Штангиста, как только мы напали на его след, устранили. Шофер Калачников выпущен на свободу и как в воду канул. Маленький кот пропал, Эрика — тоже. Тома и Ванду они убрали раньше. В любой момент можно ждать, что в тюрьме уберут Ягодку. А нас, всех троих, они вывели из игры одним, хорошо подготовленным и рассчитанным ударом. У нас есть сведения, что за всеми этими ограблениями и убийствами стоит нечто более серьезное, гораздо более серьезное, чем мы можем предположить, и действует тут хорошо организованная банда, которую направляет умелая и твердая рука.

От лица у Мариса отливает кровь, оно становится белым.

— Меня они тоже могут здесь убрать?

— Нет, зачем, ты в их команде не состоял, их секретов не знаешь. Убрать тебя означало бы возобновить расследование нашего дела. Ты нужен здесь — как залог того, что расследование дела на время приостановлено. Послушай, Марис! Ты знаешь адвоката Ингуну Силиньш?

— Мы учились в одно время.

— Она взялась тебя защищать. Говорит, по просьбе твоих родителей. Розниекс говорит — умная девица. Много работает. Хочет помочь тебя вызволить…

Марис пожимает плечами.

— На факультете она была очень активной. Действительно умная и даже хитрая. За ней бегали многие ребята… И она морочила им голову…

— Ну ладно, это так, между прочим. О нашем разговоре никому ни звука. Остерегайся здешних оперов и внутренних ищеек. Ясно?

Стабиньш поднимается.

— Идем, я отведу тебя в конвойную.

— Держись, Марис, — напутствует его по дороге Стабиньш. — Держись, не дай себя сломать, и все будет о’кей! Увидишь!