Начальник районной милиции, полковник, был высокого роста, с сутулой спиной, плешью во всю голову и густыми бровями. Вид у него был озабоченный, словно он всю жизнь только тем и был занят, что ждал неприятностей. Полковник оглядел прибывших, тому и другому подал руку и пригласил пройти наверх в его кабинет.

— Чрезвычайный случай! — вконец смущенный, пробормотал он и сел на свое место за письменным столом. — Сам не понимаю, как это могло произойти. Мы задержали в дискотеке простого хулигана, и сержант Гришин поместил его в камеру с тем самым Зуевым, как после выяснилось — Зивертом. Помещений у нас нет, держим по четыре в двухместных камерах. И вот тебе на! Хулиган задушил убийцу. Сказал, что напал тот, а он защищался…

— И где же тот ваш хулиган? — тут же поинтересовался Шота.

— Прошло трое суток, прокурор санкции не дал. Признал это необходимой обороной. Мы выпустили под расписку. — Полковник беспомощно развел руками, будто желая сказать: «А что я мог сделать?»

— Ну дела, ну делишки! — вскочил в бешенстве Шота. — Необходимая оборона! Тупость это, а не оборона!

Марис был зол.

— И как же выглядел тот, кто его задушил? — наконец выдавил из себя он.

— Точно не знаю. По описанию — невысокий, худой, смуглый, плешивый и с большим носом. Надо спросить у сержанта Гришина. Кто бы мог подумать: такой маленький, а толстого здоровилу одолел.

— Необходимая оборона! — никак не мог успокоиться Шота. — Они оба убийцы, отпетые бандиты! Маленький прикончил большого, чтобы навсегда заткнуть ему рот, чтобы тот не мог ничего сказать об их общих делах, чтобы никого из банды не выдал, а банда эта большая и опасная! — Шота прямо чуть не дергался от возмущения. — Где теперь может быть этот недородыш, где его искать? — срывался на крик Шота.

Полковник, съежившись, прикрыл глаза.

— Колхозник он вроде из деревни, — запинался он, как школьник, который не выучил урок. — Надо спросить лейтенанта Сабурова. Он занимался этим делом.

Майор Милешко, нахмурив брови, зло двигал челюстями и, взяв со стола белую пластмассовую линейку, гнул ее до тех пор, пока она с треском не сломалась. Лицо у него было багровое от гнева.

— Надо немедленно вызвать лейтенанта Сабурова, чтобы показал нам материалы дела, — прогремел он глухим голосом. — Сержанта Гришина и всех, всех сотрудников, имевших касательство к делу: кто этого молодчика задержал, кто доставил, кто поместил его в камеру к этому Зуеву-Зиверту. Это дело мне не нравится! — Он замолчал и с силой бросил в корзину сломанную линейку.

Не возразив ни слова, полковник стал нетерпеливо крутить телефонный диск, то и дело ошибаясь. И набирал вновь.

Лейтенант Сабуров был молод, самоуверен, со здоровым румянцем на лице и большими оттопыренными ушами. Он никак не хотел понять, зачем его подняли с постели среди ночи и какие к нему могут быть претензии, раз все сделано как положено, по закону. Хулиган задержан, помещен в камеру, все документы оформлены. Почему помещен к убийце? Это не входит в его обязанности — задержанных размещал сержант Гришин, который в тот вечер был помощником дежурного. Он привел хулигана, вот он — протокол задержания. Лейтенант подвинул папку под нос Шота и сам зачитал:

— Овчинников Владимир Иванович, родился 7 октября 1960 года, живет в селе Сосенки Бабуричского района, женат, несудим. Паспорт — серия, номер — все как надо…

— Овчинников! — сплюнул сквозь зубы Шота. — Отпечатки пальцев сняли? Судимость проверили?

— В отношении мелких хулиганов это не требуется, — гордо отчеканил лейтенант.

Майор Милешко вскочил и стал нервно ходить по кабинету.

— Срочно проверьте заявления на потерю или кражу паспортов! — почти приказал он начальнику милиции, который был намного выше его по званию.

— И найдите, пожалуйста, протокол осмотра трупа Зиверта, — добавил Марис.

Полковник снова взял трубку.

— Подождите! — поднял руку Милешко. — Где находится уголовное дело об удушении в камере Зуева-Зиверта? Я хочу его видеть, и еще — срочно задержите сержанта Гришина и поместите в отдельную камеру. Я с ним поговорю и, возможно, увезу с собой в центр. Вы оба, — он показал пальцем на начальника милиции и лейтенанта Сабурова, — напишите рапорт начальнику областного управления.

— А где уголовное дело Зиверта? — спросил Марис. — Об изнасиловании и убийстве девочки?

— В прокуратуре. — Полковник вытер носовым платком мокрый лоб. — И об удушении Зиверта, то есть дело Овчинникова, — тоже…

Милешко посмотрел на часы.

— Звоните прокурору, чтобы срочно прислал своего следователя с обоими делами. Или пусть сам сюда дует, — отрубил он.

— Прокурор меня не послушает.

— Не послушает? Позвоню областному прокурору! Нам некогда здесь чикаться!

Полковник посмотрел на часы. Было ровно восемь.

— Сержант Гришин сейчас примет дежурство, — сообщил он.

— Я сказал — в камеру его! В ту самую, куда он посадил так называемого Овчинникова. А на дежурство назначьте кого-нибудь другого. Я же давно просил вызвать Гришина!

— У него нет телефона, мы не могли вызвать ночью. Он живет в деревне, за городом.

— Надо было за ним съездить!

— Нет бензина. И к тому же он должен явиться на дежурство.

— Ладно. — Милешко хлопнул себя ладонью по колену. — Где нам можно поработать, так чтобы не мешать вашим текущим делам?

— Рядом кабинет моего заместителя. Он сейчас в отпуске.

Начальник паспортного стола, полная дама с птичьим лицом, заставила себя долго ждать. Наконец, запыхавшись, вкатилась в кабинет начальника.

— Пожар, что ли! Чтобы бежать ни свет ни заря? — Она была очень недовольна, но, увидав напряженные лица незнакомых сотрудников, прикусила язык и остановилась посреди кабинета.

— Срочно разыщите материалы об утере или краже паспорта гражданина Овчинникова, — рявкнул на нее начальник.

— А если таких не будет?

— Должны быть, ищите!

Десять минут спустя она вернулась.

— Вот они, начальник. — Она положила на стол тонкую папочку.

— Так, так, — читал полковник. — В городе Минске, в автобусе, из кармана вытащили бумажник, в котором было пять тысяч рублей, паспорт, военный билет, водительские права.

— Чрезвычайно интересно! — с жаром воскликнул Шота. — Наш Петров, или Маленький кот, никогда не был карманником. Нет у него такой квалификации. Это исключено!

— Он мог и купить паспорт, — предположил Марис.

— Ну нет, скорее кто-то ему помог провернуть эту операцию, — объяснил Шота. — Классическими воровками-карманниками были Эрика Пигачева — Красотка и Ванда Плесковская — Яблонька, по крайней мере у нас, в Риге. Плесковская убита…

— У так называемого Овчинникова сняли клавиатуру, то есть отпечатки пальцев? — снова заговорил майор Милешко. — Ну хотя бы после того, как он прикончил этого Зуева-Зиверта?

— Надо полагать, сняли. Если заведено уголовное дело, то обязательно, — неуверенно отвечал полковник.

— Где дактилокарточка? В центр для проверки, насколько я понимаю, вы отпечатки еще не посылали, ведь считается, что Овчинников ранее не судим. Кто занимается этим делом?

— Я, — на сей раз лейтенант Сабуров живо вскочил на ноги.

— Опять вы. Давно вы работаете в милиции? И хотите дальше работать? Живо принесите оперативное дело Овчинникова с отпечатками пальцев!

Сабуров выскочил за дверь. Ни следа больше не осталось от былого гонора. Он был растерян и походил на кота, которого искупали в холодной воде.

* * *

Свидетелей было двое. Долговязый парень со светлыми кудрями и худая темноволосая девочка с короткой стрижкой. У входа в кабинет заместителя начальника они смешались и остановились в дверях.

— Смелее входите! — подбодрил Шота. — Мы не кусаемся. Садитесь.

Марис готовился записывать.

— Подождите, Марис, может, не понадобится, — повернулся к нему Шота.

— Кто из вас в тот вечер избил того лысого дядьку в дискотеке? — на полном серьезе спросил Шота.

Парочка переглянулась.

— Никто его не трогал, — девица оказалась смелее. — Он сам ругался и дрался. Пьяный он был…

— С кем же он дрался? — продолжал расспрашивать Шота.

— Не знаем, — пожала плечами девица, — там была такая толчея.

— А почему была толчея?

— Он ударил одну девушку.

— За что ударил?

— Она отказалась танцевать с пьяным дядькой.

— Вы видели, что он бил?

— Она кричала.

— Кричала? А как он бил, видели?

— Никто не видел.

— А как того дядьку задержали?

— Когда девушка кричала, милиционер бежал к ним через весь зал. Она сказала, что он ее ударил.

— А милиционер всегда так быстро подбегает, когда в клубе что-нибудь случается?

Девушка засмеялась.

— Бывает потасовка на весь зал, стульями дерутся, и никогда ни одного милиционера.

— А в тот вечер — сразу?

— На удивление сразу, — жеманилась девушка.

— И что потом было?

— Милиционер забрал старика, надел наручники, привязал к скамейке и записал нас обоих в свидетели. Мы там стояли, — говорила девица рублеными фразами.

— А куда девалась женщина, которую били?

— Скрылась в толпе. Не хотела, наверно, связываться с милицией.

— Милиционер ее не искал?

— Не искал. Он был занят тем стариком и увел его.

— Куда?

— Как куда? В милицию.

— А вы?

— Что мы? Мы остались в дискотеке.

— А когда подписали акт?

— Назавтра утром, когда велели прийти. Но там был такой гвалт, такой тарарам! Этот старик вроде кого-то убил. Мы уж хотели уходить, но подбежал какой-то лейтенант и велел быстро подписать акт, там же в дежурке.

— И вы подписали?

— Да, подписали, — подтвердил парень.

— А теперь оба подумайте и постарайтесь вспомнить — как выглядел старик и как выглядела бабенка — та, которую он якобы ударил?

Парочка снова переглянулась, и девушка сказала:

— Старик невысокий и чернявый, как индийский йог, с большим шнобелем. И…

— Подождите, какой шнобель? Такой, такой или такой? — На куске ватмана Милешко рисовал носы.

— Нет, такой. — Девушка нарисовала еще один нос. — Глаза маленькие, сверлящие, близко к носу поставленные, — с жаром продолжала она.

— А цвет? — снова спросил Шота.

Марис писал протокол.

— Цвет — не могу сказать. Какие-то пустые, мутные. Волосы черные, прямые, с большой лысиной посредине. Лицо длинное с острым подбородком, — вспомнила девушка.

— А еще? — подгонял Шота.

— Над верхней губой с левой стороны большая бородавка, на левой стороне подбородка заживший шрам, и на правой руке татуировка.

— Какая татуировка?

— Рожа какая-то с ножом в зубах.

— Как ты все это запомнила? — удивился Марис.

— Я работаю в ателье фотографом, много лиц вижу и хорошо запоминаю каждое, надо ведь найти — как лучше сфотографировать.

— Нам повезло со свидетелем, — сказал Марис.

— А девушка? — не отступался Шота.

— Скорее дама. Но женщины могут менять свою внешность. Однако у этой были очень характерные черты.

— А именно?

— Глаза раскосые, как у японки. Это изменить нельзя. Кажется, зеленые. Неправильные черты лица. Однако лицо очень привлекательное, волосы — мальчишечья стрижка — светло-рыжие, некрашеные. Роста среднего, стройная, грациозная. Ну, словом, дама высшего разряда. Она не здешняя, такая необыкновенная, как с обложки иностранного журнала. В нашей дискотеке никто ее раньше не видел.

Милешко усердно рисовал цветными фломастерами, потом показал свидетелям оба рисунка.

— Точь-в-точь, — удивилась девушка. — Вы настоящий художник.

— Чуть было не стал, да не вышло. Стал милиционером, — засмеялся Милешко.

— Здесь распишитесь, — пригласил Марис, подвинув протокол на край стола. — На каждом листе.

— И здесь тоже, — Милешко дал девушке свои рисунки.

— Большое вам спасибо, — галантно поклонился девушке майор. — Вы нам очень помогли. — Он проводил обоих до двери.

— Вот жаль, — протяжно сказал Марис, когда майор Милешко вернулся. — Нет у нас рисующего компьютера. У американцев есть, и все там очень просто. Свидетель описывает, как выглядит преступник, а компьютер знай себе рисует и выдает картинку. Что-то вроде заочной фотографии.

— У нас таких нет и не скоро будут, — вздохнул майор Милешко. — У американцев много чего есть, о чем мы можем только мечтать. Шота, прости, не знаю твоей фамилии и звания.

— Зови меня просто Шота, и капитан Брегвадзе будет к твоим услугам.

— Ладно, Шота. Будь так добр — попроси привести нам этого олуха сержанта Гришина.

Сержант Гришин, типично русский парень — невысокий, плечистый, льняные волосы, нос курносый, лицо озорного мальчишки — потоптался у двери и несмело, все чего-то оглядываясь, вошел в кабинет.

— Входи, входи, красавец, садись! — пригласил его майор Милешко.

Присутствующие были разочарованы. Они надеялись увидеть большого, сильного и весьма коварного мужчину, а тут какой-то простачок.

Милешко сел за письменный стол, Шота с ним рядом, а Марис на мягком диване за круглый столик — он снова приготовился писать.

— Ну иди, садись, болван ты этакий! — Милешко указал на стул, который он поставил посреди кабинета.

Гришин сел на кончик стула, осторожно, пугливо оглядел незнакомцев.

Шота поднялся и демонстративно встал у него за спиной.

— Ну, друг любезный, — начал Милешко как бы мягким, но по сути угрожающим голосом, — расскажи нам, сколько тебе заплатили за то, чтобы ты посадил Овчинникова в камеру к Зиверту?

Гришин моргал глазами.

— Нисколько не заплатили, — как бы непонимающе, простодушно отвечал он.

— Не заливай! — прогремел у него за спиной голос Шота. — Мы тут не шутки шутить пришли! Рассказывай!

В Гришине вдруг взыграло врожденное крестьянское упрямство.

— Никто мне ничего не платил, — стоял он на своем. — Овчинников — хулиган. Он ударил женщину, ругался нецензурными словами в общественном месте, в дискотеке. Я доставил его в участок и посадил в камеру, где было свободное место. Зиверт сидел один.

Шота ему врезал так, что тот мигом полетел со стула. Милешко медленно к нему подошел, взял за руку и поднял. Гришин снова сидел на стуле.

— Лучше говори правду. Все как есть! Из милиции ты все равно вылетишь. Но хотя бы под суд не попадешь. — Милешко говорил спокойно, взвешенно, почти отеческим тоном.

Гришин достал замусоленный носовой платок, вытер слезы, сопли и, всхлипывая, сказал:

— Хороша была женщина, неописуема хороша. Я такой никогда не видел.

— Которая? — уточнил Марис. — Та, которую Овчинников ударил, или какая-то другая?

— Та самая, — кивнув, подтвердил Гришин. — Никогда ее не забуду. Я… я… — запнулся он, — я с ней переспал. — У него блестели глаза от приятных, сладких воспоминаний.

— Когда переспал? До задержания Овчинникова в дискотеке или после? — поинтересовался Марис.

— До задержания. Я не хотел плохо о ней говорить.

— Послушай, Гришин, — подгонял его Милешко. — Расскажи нам все по порядку.

Гришин задумался.

— Она пригласила меня на дамский танец. В воскресенье, когда я был в клубе. — Он рассказывал запинаясь, то и дело с опаской оглядываясь на Шота. — Она очень интересовалась мной, моей жизнью.

— И ты похвастал, что работаешь в милиции, помощником дежурного, — догадливо продолжил за него Милешко.

— Да, сказал, — не стал отрицать Гришин.

— И она попросила тебя оказать ей услугу?

— Нет, не сразу. Мы весь вечер танцевали. Она была ну такая… — Наивные голубые глаза Гришина стали мечтательными.

— Насчет этого — после. Что было потом?

— Потом? После танцев я ее проводил.

— Куда?

— До гостиницы. Она сказала, что не хочет со мной расставаться, но в гостинице после двенадцати не разрешается быть посторонним. Я сказал, что милиционеру можно. Она ответила — не надо этого делать. У меня могут быть неприятности. Тогда я сбегал в отделение, взял дежурную машину и отвез ее к себе домой.

— Дежурную машину? — вспылил Шота. — А если бы надо было ехать на место происшествия?

— Есть и вторая.

— И бензин из нищих фондов вашей милиции?

Гришин понурил голову.

— Это так, между прочим. Рассказывай дальше, — отошел от него Шота.

— Дома все спали. Я провел ее в свою комнату, на второй этаж. У нас свой дом.

— И что?

— Нам было хорошо, очень хорошо. Колоссальная женщина!

— Это нас не интересует, — продолжал допрос Милешко. — Что она сказала?

— Сказала, что специально сюда приехала. С ее дядей случилась беда. Дядя ее вырастил, все ей отдал. Она за дядю очень переживает. Тетя умерла от рака. Дядя с горя стал пить. Ей неизвестно, что он по пьянке натворил, но сидит он у нас. Это судьба, сказала она, что она встретила именно меня.

— Судьба! — не удержался от усмешки Марис.

— Да, она так сказала, — не понял иронии Гришин. — И попросила никого к дяде не сажать, чтобы кто-нибудь его не избил, потому что на трезвую голову он смирный и беспомощный.

— И что еще она попросила?

— Под утро она попросила оказать ей еще одну услугу.

— Какую? — Милешко был весь внимание.

— У дяди очень больное сердце. Она опасается — в тюрьме оно может не выдержать. Он хочет завещать племяннице свое имущество, на всякий случай. Это семейные драгоценности еще с царских времен. Они бывшие дворяне. Драгоценности спрятаны в таком месте, которое знает только один он; тетя тоже знала, но она умерла раньше. Написать нельзя, письмо отнимут. Я ей предложил — я отнесу письмо и передам прямо в руки. Она очень благодарила, но сказала — дядя никому не доверяет, только одному человеку, двоюродному брату, который приехал вместе с ней и тоже живет в гостинице. Он тоже из той самой знатной дворянской семьи, скрывается под чужим именем.

— Грандиозно! — воскликнул Шота. — Только Эрика может сотворить нечто подобное. Ну и баба!

Обернувшись к Шота, Гришин непонимающе моргал глазами.

— Продолжай, продолжай! — подгонял его Милешко.

— Женщина сказала, что не знает, как свести их вместе… Я объяснил ей — нет ничего проще. Надо задержать двоюродного брата за какое-нибудь мелкое нарушение и посадить в ту же камеру. И добавил, что сделаю это с удовольствием. Потом на него наложат штраф и отпустят. Мы вместе выработали план.

— Ты не знал, за что сидит толстый Зиверт?

— Я не интересуюсь, кто за что сидит, мало ли их там!

— Врешь, дружок, знал! В журнале записано. Но ты не мог даме отказать — джентльмен как-никак, а?

— Наверное, тебе тоже посулила какой-нибудь золотой сувенирчик с бриллиантами, ну, скажем, булавку для галстука, на память? А, джентльмен, правда? — не сдержал раздражения Шота.

— Посулила так вскользь, но я отказался, — простодушно признался Гришин.

— Ну-ну, так уж и отказался, — продолжал сердиться Шота. — А как выглядела дама твоего сердца?

— Красавица!

— Красивая она, так ее и называют — Красотка, такая у нее среди блатарей кличка. Воровка-рецидивистка, четыре раза судимая. Сейчас — главарь опасной банды. Ну как?

Круглое лицо Гришина вытянулось, губы дрожали, от удивления и испуга дергались веки.

— Поди сюда, джентльмен, посмотри! — Милешко положил перед ним лист ватмана с только что нарисованным женским портретом.

Лицо Гришина наполнилось кровью.

— Она, это она, — тихо выдохнул он. — Она, Бог ты мой, какой я дурак, меня использовали, чтобы…

— …чтобы убрать одно очень важное звено в большом уголовном деле об особо тяжких и опасных преступлениях. А этого ты знаешь? — Рядом с первым рисунком Милешко положил другой.

— Это… двоюродный брат это, кузин, как она сказала, — запинался Гришин.

— Кузин-бензин, — передразнил Шота. — Особо опасный рецидивист, убийца и грабитель. По кличке Маленький кот — Петров.

— Я… я уйду из милиции, — бормотал Гришин. — Мне, такому, нельзя больше работать. Я хотел учиться на следователя, но теперь вижу — не гожусь.

— Что будем делать с джентльменом, который надеялся попасть в дворянскую семью и отхватить титул лорда? — не мог удержаться от смеха Шота.

Гришин стоял бледный, повесив голову.

— Пусть живет, — немного погодя изрек Марис. — За одного битого двух небитых дают. Это будет ему урок на всю жизнь. Пусть работает и станет следователем, он теперь ух какой злой будет на преступников.

— Иди работай, болван этакий! — добродушно прикрикнул на него Милешко. — Профессионально сыгран спектакль, ничего не скажешь! И постановщик, и режиссер умелый, — с улыбкой заключил майор Милешко. — Куца там Остапу Бендеру до вашей Эрики-Красотки!

— Да, в ней умер талант актрисы, — добавил Шота.

— А мы остались ни с чем. — Марис печально собрал бумаги.

— Не скажи, — Шота был настроен оптимистично, — не скажи! Мы едем домой все же не с пустыми руками.