Улдис Стабиньш вышел из последнего вагона. В такой поздний час мало кто едет в Юрмалу. Особенно осенью. Всего несколько пассажиров сошло с поезда, и каждый быстро пошел своею дорогой. Перрон опустел. Ни души. Станция не могла похвастать чистотой. При тусклом свете фонарей всюду виднелись валявшиеся куски и клочья бумаги, обертки, окурки, пустые коробки, огрызки яблок, банановая кожура и все такое прочее, хотя рядом с каждой скамейкой скучали жестяные ящики, предназначенные для отбросов.

Стабиньш вышел из полосы света, остановился, сквозь верхнюю одежду нащупал маленький браунинг, вынул его из кобуры и переложил в правый карман брюк.

Выждав в тени, пока уйдет поезд, он широким шагом перешел железнодорожное полотно и нырнул в темный лес.

Идти было порядком. Но Стабиньш хорошо помнил дорогу, поскольку мерил ее уже пятый раз. «Неужто и на сей раз не повезет», — думал он.

Лес стал редеть, потом разом кончился, и Улдис попал на заасфальтированную, слабо освещенную дорогу. Он повернул налево и шел посередине шоссе. Так надежней. Видишь, кто идет навстречу, и никто не сможет неожиданно напасть сзади или сбоку. Хотя инструкция учила держаться в тени. В мятых чиненых брюках, непонятного цвета фуфайке он выглядел старым землекопом, безработным. Ноги в стоптанных туфлях, на голове картуз. Небритая борода и мешки сердечника под глазами могли навести на мысль о солидном похмелье. Однако Стабиньш шел твердым шагом, а то могли бы напасть подростки — охотники за пьяницами. Они норовят избить и обчистить пьянчуг. У одной поперечной улицы Стабиньш остановился и, прочитав название, на нее свернул. Улочка была совсем темная и вся вдоль и поперек изрыта глубокими траншеями. Тут надо быть прямо акробатом, чтобы суметь пройти по рыхлому, ползучему песку и перебраться по узким шатким мосткам.

Преодолев наконец все препятствия, Стабиньш свернул еще в одну улочку и стал в темноте считать дома — первый, второй, третий… У живой изгороди шестого дома он остановился. Бесшумно, не задев ни одной ветки, он стороной обошел двухэтажное здание и, прячась в тени деревьев, направился к двери. В саду играл легкий ветерок, шныряя то в ветках деревьев, то в зелени кустов, и казалось, будто садик в движении, будто он живой и с неудовольствием встречает незваного гостя.

Наружная дверь была настежь открыта, воров здесь, видимо, не боялись. Стабиньш осторожно поднимался по кривой винтовой лестнице. Перил на ней не было. Наверное, распилены на дрова. Хорошо еще, что лестница не скрипела и не трещала. Но Улдис был уверен, что бдительное, чуткое ухо его шаги уже слышит. Когда лестница кончилась, он тихо, робко постучал в старую дверь. Не дождавшись ответа, вынул браунинг и ногой толкнул дверь. Снова тишина. Он шестым чувством ощущал, что в комнате кто-то есть. Только не мог сказать, сколько их там и как его встретят.

— Я пришел с добрыми намерениями, — будто для себя проговорил он. — Как индус-парламентарий.

— Тогда бросьте на пол пушку, — раздался у него за спиной знакомый голос. Хотя прошло немало времени, голос этот не изменился.

— Брошу, если ты один, — тихо отвечал Стабиньш.

— По субботам я девок к себе не вожу, — усмехнулся Карлик. — А в саду не сидят ищейки? По лестнице вы поднимались один.

— Я же сказал, что пришел с миролюбивыми намерениями.

— Ладно, — согласился Карлик. — Вам я всегда верил. Кладите пушку в карман и садитесь за стол — гостем будете.

— А сможем мы здесь спокойно поговорить? — с тревогой осведомился Стабиньш. — Никто не помешает?

— Не помешает, только не будем зажигать свет. Столик стоит у окна, друг друга увидим. — Карлик раздвинул плотные оконные шторы.

— Надеюсь, мы поймем друг друга, — Стабиньш тяжело опустился на табурет и вздохнул с облегчением.

Карлик продолжал стоять по другую сторону стола.

— Я не спрашиваю, как вы меня нашли. Вы кого хочешь найдете, если захотите. Но я должен знать, чего вы от меня хотите. — Карлик говорил правильным языком, без непечатных слов и жаргона. — Предъявить вы мне сейчас ничего не можете, и я тоже ничего не скажу. Вы же сами это хорошо знаете, правда? Так что зря пришли.

Глаза постепенно привыкли, тьма как бы рассеялась. Теперь Улдис мог разглядеть помещение: то была совсем небольшая, бедно обставленная чердачная комната с дровяной печкой. На ней стояла портативная газовая плитка, а рядом — электрическая с чайником. У окна — небольшой столик с несколькими табуретками, у стены — книжная полка с книгами. Всю противоположную стену занимали картины, большие, маленькие, средние. Там же в углу был и этюдник.

— Значит, живопись ты не забросил, — спокойно заговорил Улдис и повернулся к стене.

Какое-то время они оба молчали.

— Не за этим же вы ко мне пришли, — ответил Карлик.

И снова молчание.

— Нет, не за этим, — откашлялся Улдис. — Но все равно я хочу посмотреть картины. Разрешишь?

Карлик задернул плотные шторы и включил дневной свет. Над картинами вдруг стало ослепительно светло. Улдис смотрел с восторгом.

Вот широкая лесная тропинка зигзагом вьется между горкой и склоном. Поперек тропки упала огромная старая сухая сосна. И как бы худыми старыми руками-ветками уперлась в холм с краю тропинки. Она еще противится своей участи. Всем своим существом в отчаянье кричит: «Не хочу умирать!» Тяжки и бесконечны ее страдания. Низкий фиолетово-розовый небосвод с большим просветом прямо над упавшей сосной готов принять душу старого дерева.

А кругом беспечно зеленеют молодые сосенки, они словно водят хоровод, тем самым говоря — жизнь продолжается…

У картины нет названия. Да оно и не нужно. Все и так понятно.

— Эту, видимо, писал недавно? — тихо спросил Стабиньш, словно боясь кого-то разбудить.

— Еще не закончена, — так же тихо отвечал Юрий.

— А эта? — Стабиньш показал на картину меньшего размера. Спокойное море. Голая девушка, свесив ноги в воду, сидит спиной к пляжу. Голова повернута вбок, на лице написаны ум и надежда, будто в душе она тоскует и кого-то ждет. Что-то знакомое было в неправильных чертах ее лица, будто лицо это он где-то видел. Написана картина с душой, приязнь автора к этой девушке не оставляет сомнений.

— И эта свежая, еще не высохли краски, — снова пытался завязать разговор Стабиньш.

Но Карлик молчал.

Стену украшали еще несколько небольших картин — натюрморты и пейзажи. И в них тоже виден был самобытный почерк автора, его необычный взгляд на вещи.

Стабиньш поднялся с табуретки, отошел подальше, чтобы лучше разглядеть каждую картину.

— Вот они какие! — с подлинным восхищением сказал он. — Шедевры! Почему тебе не бросить всю эту кодлу и не заняться только искусством? — Он снова сел. — Ведь у тебя так здорово получается! — В его голосе слышалось неподдельное участие. — Своими картинами ты мог бы зарабатывать кучу денег. Зачем тебе этот дамоклов меч над головой?

Карлик горько усмехнулся.

— Вы верите в то, что сейчас сказали?

— Хм, — задумчиво буркнул Стабиньш.

— Одни уже завязали и вышли из игры… заплатив за это жизнью… — продолжал Карлик.

— Ты говоришь про Тома и Ванду?

Долго пришлось ждать ответа, он был короткий и ясный:

— Вам лучше знать. У вас должность такая.

Карлик ничего не сказал и в то же время сказал очень много. Гораздо больше, чем рассчитывал Стабиньш. «Значит, квартирные кражи все-таки тесно связаны с убийством Тома и Ванды. Более конкретно Карлик ничего не скажет», — решил Стабиньш.

— Разве ты не мог бы смыться за бугор?

— Существует не только Интерпол! — глухо буркнул Карлик.

— А, понимаю. Интер-вор тоже.

— Если бы только это, — печально кивнул Карлик. И спохватился: — Я ничего не сказал.

«Мощная организация, — подумал Улдис. — С международными связями. А что же еще?»

— Возможно, я мог бы тебе помочь, если бы ты мне доверился.

Карлик вдруг занервничал.

— У вас сейчас куда больше наших сук и стукачей, чем ваших у нас, и я не хочу, чтобы меня замочили ни на воле, ни в зоне. Поэтому ничего больше не скажу. Хватит и этого.

— Хм-да, — откашлялся Стабиньш, снова поднялся и стал мерить комнату большими шагами. «Выхода нет, — рассуждал он. — Карлик прав. Не оттого он не хочет открыться, что своих защищает, и не потому, что панически боится. Это отговорка. У воров такой закон: кто других выдаст, тот заклеймен на весь век, и это хуже смерти. Нигде ему жизни не будет. Но и это не главное. Тут кроется что-то еще, более важное».

— Я знаю, что домушники решительно против мокрых дел, — медленно делал новый заход Стабиньш, все же пытаясь еще что-нибудь выведать. — А тут целых четыре мокрых, и главное — Том. Я знаю, что он был для тебя не только подельником, но и близким другом, и тебе его жаль…

Карлик встал у окна, повернувшись к Стабиньшу спиной.

— Вы и это знаете, начальник, — проворчал он. — И что из того? Ну жаль, жаль, — снова занервничал Карлик. — Но это мое личное дело, и мне самому решать, как дальше действовать.

— И один пойдешь против банды?

— Я же сказал — это мое дело!

— Но ведь ты категорически против убийств, против мокрых дел.

Карлик внезапно успокоился.

— Мокрые дела бывают разные, — стал объяснять он. — Бывают такие, которые как бы можно оправдать. Разве человечество не оправдывает массовые убийства в войну? Кое-кто оправдывает даже убийства на национальной почве, на почве веры, расовой ненависти или каких-то там территориальных споров. Я думаю, что такие убийства гораздо подлее, когда один народ истребляет другой из вражды и презрения или из-за клочка земли. — Карлик опять странно усмехнулся. — Вы слышали, начальник, о всемирной солидарности воров? Воры-профессионалы всего мира живут дружно. Для них не существует национальности, расы, ворам безразлично — белый ты, черный, желтый или серо-буро-малиновый. Русский ли ты, латыш, еврей, цыган, турок или негр. — Карлик, видимо, решил как можно дальше отойти от темы разговора и повернуть его в другое русло.

— Какая-то правда в этом, наверно, есть, — не стал возражать Стабиньш. — И все же убийство любого рода, под любым предлогом, — это величайшая подлость, — пытался он вернуться к теме разговора.

— А смертная казнь? — не сдавался Карлик. — Вы же ее признаете? По сути это ведь та же кровная месть дикарей, к тому же не только за убийство, но и за лишение чести женщины, как в средние века, даже за отнятие имущества. Как говорится — что в лоб, что по лбу.

— Видишь ли, Юрий, вопрос о смертной казни очень сложный. Я тоже иногда думаю, что нельзя насильственно лишать человека жизни, каков бы ни был повод, какова бы ни была цель. Убийство, каким бы оно ни было, не может быть нравственным, благородным.

— Я не признаю насилие ни в каком виде, я ненавижу насилие, — с жаром говорил Карлик. — Насилие сделало меня таким, какой я сейчас…

Воцарилось молчание.

— Ты звонил в полицию! — немного погодя уверенно заявил Стабиньш.

— И что из того? — не стал отрицать Юрий.

— Ну то, что ты хотел Тома с Вандой спасти и сообщил, когда и где должно произойти убийство!

— И что из того? — уперся Карлик.

— Ты знаешь, кто убийцы!

— И вы хотите сделать меня своим стукачом, постоянным прислужником? Я сказал уже — ничего не выйдет.

Стабиньш раздумывал, потом произнес:

— Волей-неволей мне придется тебя огорчить. В квартире на улице Бруниниеку ты был зафиксирован на видеоленте. Тебя, Юрий, можно сразу узнать, и не только по руке, росту и кашлю. Ты был там вместе с Томом. Я хоть сегодня мог бы тебя арестовать, но не буду этого делать. Ты сам должен решить, как жить дальше. Но не это главное в нашей игре, главное то, что эту ленту показывали всему оперативному составу полиции. И если у ваших там есть свои люди, как ты сейчас утверждал, то тебе грозит опасность от своих, ты становишься для них опасен. Будь осторожен, тебя может постичь участь Тома и Ванды. В этом наши с тобой интересы совпадают — ликвидировать банду, и чем скорее, тем лучше.

Карлик сидел согнувшись, втянув голову в плечи, и напряженно вслушивался в ночную тишину. Потом отрывисто сказал:

— И чтобы меня за это ликвидировали в зоне?

— Думай, на то и голова у человека, думай, — отчеканил Стабиньш. — Ты сам хозяин своей судьбы. Я ничего от тебя не требую и не настаиваю на том, чтобы ты нам помог. У меня к тебе сейчас совсем другая просьба. Подари мне какую-нибудь маленькую картину, какую тебе не жалко. Так просто — на память.

— На память? — переспросил Карлик. — На тот случай, если меня в живых не будет?

— Ну что ты, Юрий! Я так не думаю. Я все просчитаю, взвешу, обдумаю, как тебе помочь. Может, что-нибудь и придумаю.

Улдис действительно был полон решимости помочь этому человеку выбраться из трясины, в которую его затянуло не только по его собственной вине.

Карлик повернулся, отошел от окна и сел на табуретку против Стабиньша.

— Вы помните, полковник, некую Ягодку, ну, шалаву, которая вместе с Калачиком и Черным проходила по делу об убийстве и ограблении старого нумизмата Стразда в Юрмале?

— Конечно, помню! И что?

— Эту Ягодку можно пощупать. Больше я ничего не скажу!

Ничего больше Стабиньшу и не требовалось, этого было достаточно. Он понял, что для Карлика это единственный хоть сколько-то прикрытый ход. Никому и в голову не придет. Скорее подумают, что Ягодку выдал Калачик, но Карлику это безразлично.

— Спасибо тебе, — Стабиньш тепло пожал Юрию руку и пошел.

Обратно он шагал медленно, не торопясь. Под мышкой у него была завернутая в газету небольшая картина — лесной пейзаж: узкая асфальтовая дорога, вьющаяся среди леса, которая кончается асфальтовой площадкой — что-то вроде стоянки. За площадкой неестественный холм на ровном месте, два вроде бы телеграфных столба и узкое длинное строение из красного кирпича, высокая труба — не труба, скрытая за очень старой ветвистой сосной. Что это, фантазия Карлика или загадка, которую Стабиньш должен разгадать?